История одного "хочу"

— Красавец, Дед Мороз! — кричали старшие.

Я пытался оттереть, щёки горели от стыда. Ладно бы всем намазали — это хоть как традиция, хохма общая. Но нет — досталось одному мне. Все ржут, показывают пальцем, а я стою как клоун. Стиснул зубы и сделал вид, что всё равно. Хотя внутри хотелось провалиться сквозь землю.

Мама приезжала в выходные. Я попросил забрать меня.

— Мам, тут одни драки, я не могу так.

Она гладила по голове:

— Потерпи ещё недельку.

После очередной потасовки, где мне разбили нос и сломали краешек зуба, я снова попросил позвонить. И мама приехала. Помню тот момент — бегу к ней навстречу и всё внутри поёт. Дорога домой казалась самой лёгкой в жизни.

В лагере осталось всего пара светлых воспоминаний. Одно — настоящий самолёт, который там стоял. Огромный, с толстым лобовым стеклом. Мы с пацанами забирались внутрь и воображали, что летим куда-то далеко. Вот это было круто. Всё остальное — сущий ад, и я решил, что в лагерь больше никогда.

— Сын! — мама трясла меня за плечо. — Ты слышишь? Летом едешь в санаторий.

— Мам, — выдохнул я, возвращаясь из воспоминаний. — Ну ладно.

Перед сном долго ворочался. Мысли роились — а что если будет так же плохо, как в том лагере? Вдруг там тоже старшие ребята, драки? Желудок начал побаливать от тревоги.

— Ну всё, хватит думать, — тихо говорил я себе. — Это же не лагерь, а санаторий. Там всё по-другому.

Но другой голос внутри не унимался — а вдруг нет?

Я зарылся носом в подушку. Мама всегда приедет, если что. Приедет.

С этой мыслью и уснул.

Глава 21. Каникулы и горечь пива

Наступил май — а это означало одно. Заканчивался второй класс, и впереди было долгожданное лето. Хорошая новость.

Но была и плохая. В дружбе с Костяном что-то окончательно сломалось. Он всё чаще крутился с другими — шумными, дерзкими. Иногда всё ещё подходил, хлопал по плечу. Но это уже было не то.

Однажды на перемене при всех сказал:

— Толян, чё ты такой серьёзный всегда?

— Да нормально. С чего ты взял?

— Да ничего. С тобой скучно стало.

Ребята засмеялись. Я тоже улыбнулся — будто шутка. Но внутри кольнуло.

После этого мы стали общаться всё реже. Потом и вовсе перестали. Я не сразу это заметил — сначала казалось, просто день такой. Потом ещё один. А потом понял — всё, нет больше никакого «дружище Толян». Ещё недавно казалось — дружбаны навсегда. А оказалось — просто учились в одном классе.

На линейке выдали список литературы на лето и график посещения богослужений. Я сунул бумаги в рюкзак, вышел за ворота и бодро зашагал к бабе. Каникулы. Внутри было лёгко — будто ветер подталкивал вперёд.

— Баб, привет! Ну что, у меня каникулы начались!

— Толя, поздравляю, — баба улыбнулась. — А папа спит. Тихо, не буди его.

— А почему, баб?

— Выпил. Вчера зарплату получил, пива купил.

Я заглянул в спальню украдкой. Шторы наглухо задёрнуты, на тумбочке две полторашки пива, третья пустая валяется сбоку. Телевизор бормочет, папа сопит. Я вздохнул. Не любил видеть его в таком состоянии. Хотя странно — когда он чуть-чуть выпивал, то становился добрым, разговорчивым, мог часами рассказывать. А трезвым бывал раздражительным.

Мама часто говорила мне:

— Сынок, не смотри на отца. У него гены. У тебя тоже — но ты должен быть сильнее. Алкоголь не для тебя. Ни капли. Иначе станешь алкашом.

Я кивал. А сам думал — да я и не хочу.

Папа спал, и я побежал к Васе. Но не успел добежать — он уже сам шёл навстречу.

— Ну чё, в трассы? — загорелись его глаза.

— Давай! Только подожди, я переоденусь.

Трассы были нашей любимой забавой конца девяностых. Маршруты придумывали сами — по двору и сараям, скорость и ловкость. Секундомер всегда у Васи. Он засекал, мы ставили друг другу рекорды.

Одна из простых трасс начиналась у торца дома. Надо было пройти по фундаменту, держась за подоконники, дойти до угла, спрыгнуть, пробежать дальше и залезть на сарай. С сарая спрыгнуть — финиш. Для нас это было настоящим соревнованием.

Но были и чемпионские трассы. После сарая надо было взобраться на дерево, с ветки перелезть на крышу двухскатного дома, пройти по скользкому железу вверх до трубы, коснуться её рукой, потом спуститься на другой стороне и прыгнуть со стены высотой в два с половиной метра.

— Сможешь спрыгнуть? — Вася хитро прищурился.

— Слабо тебе первому, — огрызнулся я.

— Щас покажу!

Он сиганул вниз, перекатился, встал как ни в чём не бывало. Я собрался с духом и тоже прыгнул. В коленях звенело, но выдержал. Мы оба заорали, будто победили в чемпионате.

Конечно, было страшно. Но страх всегда перебивался жаждой показать друг другу, что мы не слабые. Иногда мелькала мысль — если прыгнуть неудачно, можно больно удариться. Но в тот момент всё казалось игрой без последствий.

Наигравшись, я вернулся домой. Папа уже проснулся.

— Тоська, привет! — сказал он, протирая глаза.

— Привет, пап. С Васей в трассы играли. Я рекорд поставил!

Вечером сидели у телевизора — папа спорил с диктором, я задавал свои «почему». На тумбочке полупустая бутылка пива. Я смотрел на неё и не испытывал ни злости, ни осуждения, ни тем более желания попробовать. Просто детское любопытство — почему мама говорит, что это плохо? Почему баба ворчит и ругает папу? А он всё равно пьёт — спокойно, будто так и должно быть.

Я тогда не думал, хорошо это или плохо. Просто так было — и я к этому привык.

Глава 22. Дядя Витя и крыша

На следующий день к нам приехал дядя Витя — сын бабы Дуси. Не просто в гости, а с делом: красить крышу.

На Подгорной крыша двускатная, металлическая. Раз в год её обязательно покрывали серебрянкой. Серебрянку папа приносил с работы, олифу добывал дядя Толя. Смешаешь — и получается краска. Хватает ровно на год: дожди смывают, и снова всё по кругу.

Сам папа на крышу никогда не лез — боялся высоты.

— Да ну вас! — говорил он. — У меня в глазах темнеет, если выше табуретки поднимусь.

Поэтому красил всегда дядя Витя. Но не бесплатно — за бутылку.

К вечеру половина крыши была окрашена, все сели ужинать. На столе жареная картошка, кусок сала и бутылка водки.

— Ну что, Вова, за дело! — поднял рюмку дядя Витя.

— А я водку не пью, — папа открыл своё пиво. — Мне после неё плохо.

— Ха, а после пива, значит, хорошо? — хмыкнула баба. — Сидят тут — один с «Беломором», другой с «Лучом». Хоть дымоход открывай.

— Ладно тебе, мамань, — улыбнулся папа. — Мы ж не каждый день.

— Не каждый день? — баба скрестила руки. — Вчера пиво, сегодня пиво. Завтра что, шампанское?

— Да ладно тебе, нянь Валь, — встрял дядя Витя, затягиваясь «Беломором». — Мужику надо расслабиться. Работа тяжёлая, нервы. Вот и всё лекарство.

— Лекарство, — передразнила баба. — Лучше бы дом покрасил без водки!

Они спорили, но без злости. Папа поддакивал дяде Вите, баба бурчала — но всё равно ставила на стол ещё тарелку картошки.

— Володь, ты всё ещё на «Газике» ездишь? — спросил дядя Витя.

— Ага. Сегодня по городу мотался. Машина хорошая, только старенькая уже.

— Зато железо настоящее, — вздохнул дядя Витя. — А сейчас всё фольга. В Союзе, скажу тебе, лучше было. И сало вкуснее, и трава зеленее.

— Да ну, — отмахнулся папа. — Попробуй сейчас колбасу купить — хоть какая-то есть. А тогда только по блату.

Баба встряла:

— А и правда. Раньше хоть работа у всех была. А сейчас — ни зарплаты, ни стабильности. Всё через карточки да через талоны.

— Всё равно, — упрямо гнул своё дядя Витя. — Союз он Союз. Жили лучше.

— Ага, — фыркнул папа. — Может, и лучше — только сейчас я хоть машину водить могу, а тогда и мечтать нечего было.

Они могли спорить так до ночи — чередуя рюмку, затяжку и очередную байку.

Я сидел рядом и слушал. Но глаз не сводил с их сигарет. Настоящие «Луч» и «Беломор» выглядели взросло, даже загадочно.

А у нас с Васей были свои. Мы часто бегали в ларёк и покупали «детские сигареты» — шоколадные палочки, завёрнутые в белую бумагу. Выглядело один в один.

— Давай по одной, — говорил Вася. — Будем как взрослые.

— Давай, — отвечал я и старался копировать папины движения — щурился, выпускал «дым» и делал вид, что кашляю.

А потом с наслаждением разворачивал бумагу и ел сладкую начинку. Двойное удовольствие — сначала казаться взрослым, а потом вкусное лакомство.

— Видал, Тоська, — смеялся Вася. — Мы тоже курим! Только у нас вкуснее.

Мы хохотали и шли дальше по улице, держась так, словно в руках настоящие сигареты.

На следующий день дядя Витя похмелился и залез докрашивать вторую половину крыши. К обеду серебрянка блестела на солнце, а в огороде уже тянулся дымок из коптильни. Коптильню дядя Витя когда-то соорудил сам. В огороде как раз шёл наклонный склон — там он выкопал небольшую яму, сложил из железа и досок что-то вроде коробки, а от неё вниз шёл дымоход. Внизу разводили огонь, дым тянуло вверх по трубе, и наверху медленно коптилось сало.

— Вот теперь другое дело, — сказал он, доставая золотистое сало. — Мужская работа должна заканчиваться мужской едой.

Тонкие ломтики, хрустящая корочка, запах дыма. Я мог есть его без остановки.

Так заканчивался приезд дяди Вити: крыша блестела на солнце, во дворе пахло копчёным салом, папа с дядей Витей курили и что-то обсуждали, а я просто сидел рядом и доедал ещё один кусочек.

Глава 23. Коробейниково

В каждодневных играх с Васей в трассы, вечерних прогулках на Подгорной и просмотре телевизора с папой и бабой незаметно пролетел первый месяц лета. Казалось, только вчера начались каникулы — а уже 28 июня.

В этот день я поехал поздравить маму с днём рождения.

— Мам, с днём рождения! — я протянул ей маленькую открытку, которую сделал сам.

— Спасибо, сынок, — мама улыбнулась и обняла меня. — Вот уже и июль скоро. И помнишь — мы поедем в Коробейниково.

— Опять? — немного наигранно протянул я.

— Да, Толя. Это важно. Каждый год туда нужно ездить.

Коробейниково — это слово ещё в детстве звучало для меня как что-то особенное. Не просто село, а место, куда каждый год стремились сотни людей. Мама говорила, что там хранится чудотворная икона Божьей Матери — Коробейниковская икона. В гимназии тоже часто упоминали — батюшки объясняли, что она прославилась многими исцелениями и что к ней приезжают паломники со всего Алтая и даже из других регионов.

Я тогда не понимал до конца, как это работает. В голове было просто — икона особенная, к ней приезжают молиться, и Бог через неё помогает. Звучало таинственно и даже немного страшновато. Но все взрослые говорили об этом с такой серьёзностью, что я тоже проникался уважением.

Мама рассказывала:

— Толя, в Коробейниково приезжает очень много людей, и все идут крестным ходом, поют молитвы. Там бывает так красиво — свечи, службы, хор. Мы тоже поедем. Это очень важно.

Для меня это был не отдых и не праздник в привычном смысле, а скорее испытание — дорога, жара, долгие службы. Но я никогда не отказывался, потому что чувствовал — это часть чего-то большого, к чему я принадлежу вместе с мамой и гимназией.

Вечером 6 июля начали собирать вещи. Несмотря на то что ехать было всего-то сто пятьдесят километров, готовились основательно — полотенца, сменное бельё, еда на дорогу. И самое главное — большая канистра с водой.

— Мам, а зачем такая огромная? — я попытался поднять её, но она оказалась тяжёлой.

— Чтоб точно хватило, сынок. Там всегда толпы людей, а вода нужна и попить, и руки помыть.

Я вздохнул и вернулся к своим делам. В голове крутилось — зачем всё это, можно ведь дома остаться. Но вслух не сказал.

7 июля, раннее утро. У гимназии толпа. Автобусы выстроились вдоль улицы, гул голосов, запах солярки и жаркого асфальта. Тронулись.

Автобус качало на кочках, внутри пахло резиной и варёными яйцами — почти у всех в авоськах еда на дорогу. Я полез в пакет и взял крупный наливной помидор. Надкусил — и сразу проглотил слишком большой кусок. Он встал поперёк горла. Я закашлялся, глаза полезли на лоб, а кусок ни туда ни сюда. Всё внутри сжалось. Я уже посинел, когда мама сзади как треснула ладонью по спине — раз, ещё раз. Помидор наконец прошёл, я шумно вдохнул. Весь автобус обернулся. Мама бледная, глаза злые и испуганные одновременно.

— Толя, ты хоть жуй нормально! — сказала она шёпотом, но так, что я сразу понял — больше на дороге помидоры хватать не буду.

Автобус довёз нас до небольшого села. Здесь, на кладбище, стояла могила Доннушки — простой девочки, умершей ещё в XIX веке. Говорили, что она при жизни была очень кроткой, помогала людям, а после смерти на её могиле стали происходить исцеления. Поэтому каждый год, когда паломники ехали в Коробейниково, сначала останавливались здесь.

К могилке выстраивалась очередь. Женщины плакали, мужчины крестились, кто-то привязывал ленточки на крест. Батюшка читал молебен, хор пел тихо и протяжно. Я стоял, топтался, вертел головой — не понимал до конца, почему это важно. Но чувствовал в воздухе особую тишину и сосредоточенность. Даже дети рядом не шумели.

После молебна построились и пошли крестным ходом — три километра до самого Коробейниково. Солнце било прямо в голову, дорога пыльная, но все шли. Я тоже шагал рядом с мамой, таща ту самую канистру с водой.

— Мам, а долго ещё? — спросил я, уже еле плетясь.

— Видишь купола? Уже почти пришли.

К вечеру началась служба. В храме душно, свечи коптят, люди качаются от усталости. Я пытался стоять как все, но потом вышел к автобусу. Сел на ступеньки и смотрел, как взрослые ставят палатки.

Ночевали в школе. Огромный спортзал, душный, заваленный людьми. Тонкие матрасы, шёпот, скрип половиц. Я долго ворочался, вспоминал тот помидор и боялся заснуть.

Утро было ещё тяжелее. Служба длинная, бесконечная. Люди стояли смиренно, кто-то плакал, кто-то падал на колени. Я смотрел на них и не понимал — откуда у взрослых силы?

После службы снова сели в автобус. Солнце жгло, воздух дрожал над дорогой. Я прижался к маме плечом и думал только об одном — скорей бы домой.

Дорога назад казалась длиннее. Все устали, в автобусе стало тихо. Кто-то дремал, кто-то смотрел в окно. Мама тоже молчала, только иногда гладила меня по плечу.

Домой добрались уже под вечер. Знакомые улицы Бийска, двор на Подгорной, скрип калитки — всё вдруг показалось особенно родным.

Я сел на лавку во дворе и почувствовал, как сильно устал. Но вместе с усталостью пришло что-то ещё — тихое и спокойное. Будто мы сделали что-то важное.

С тех пор я долго ел помидоры осторожно — маленькими кусочками, медленно пережёвывая. Но со временем и это забылось.

Лето продолжалось. Мы снова играли с Васей в трассы, гуляли по Подгорной до позднего вечера, а дома смотрели телевизор с папой и бабой.

Глава 24. «Химик»

После Коробейниково пролетело две недели, и я всё острее чувствовал приближение 25 июля — начало смены в санатории-профилактории «Химик». Хотел ли я туда? Скорее нет, чем да. Неизвестность меня не манила, а пугала. С детства баба и иногда мама говорили «не рискуй». Я ещё не понимал, что риск бывает разный — глупый и опасный, вроде непристёгнутого ремня в машине, и разумный, как сменить нелюбимую работу или попробовать своё дело. Тогда для меня всё это было одно и то же, и санаторий в голове записывался не в «приключение», а в «опасно».

Вечером 24 июля я приехал к маме на Ударную — помыться, собрать вещи и лечь пораньше. «Химик» — это дневной санаторий, без ночёвки, и вечером мама будет забирать меня домой. Мы разложили на столе всё что нужно — полотенце, плавки, сменка, расчёска, мыло, зубная щётка, чтобы не забыть ничего.

— Сынок, давай так: утром вместе выходим, я на работу, ты в профилакторий, — сказала мама, аккуратно складывая полотенце.

— Мам, а если не понравится? — спросил я, больше чтобы спросить, чем спорить.

— Понравится не понравится — дело десятое. Полезно — точно, — улыбнулась она. — Вечером заберу.

— Ладно, — сказал я и сунул плавки в пакет. — Только чтобы не как в лагере. И первый раз давай дойдём вместе.

— Не как в лагере, — заверила мама. — Здесь всё рядом, в Бийске, на Первом участке.

Утром вышли вместе. Здание «Химика» светлое, коридоры длинные, в воздухе стойкий аптечный запах — что-то между йодом, марганцовкой и чистым полом. Я сдал сменку, узнал распорядок: процедуры, свободное время, обед, тихий час с часу до половины четвёртого, полдник в четыре, потом занятия и ужин — и к шести-семи можно ждать маму.

Первая процедура — хвойная ванна. Большая чугунная ванна, вода горячая, пахнет лесом. Медсестра в белом халате поставила песочные часы на бортик:

— Десять минут, как песок пересыпется — вылезай.

Я лёг, и сразу стало кайфово — тепло, спокойно, можно просто валяться и ничего не делать. Смотрю, как песок сыпется, и думаю — блин, сейчас закончится.

И как-то само получилось — перевернул часы обратно. Потом ещё раз.

А потом понял — так можно делать сколько угодно. Полежал — перевернул. Ещё полежал — снова перевернул. В итоге вместо десяти минут выходило пятнадцать, а иногда и все восемнадцать. И мне это прям нравилось.

Следующая процедура — физио для горла. Садишься в кресло, вокруг ставят четыре конусные трубки, включают свет.

— Рот приоткрой, дышать спокойно, — говорит медсестра.

Во рту появлялся странный металлически-марганцевый привкус — неприятно, но терпимо. Я сидел и думал, будто меня чинят, как технику в мастерской.

Обед у нас был обычный — суп, каша, котлета. Я ел как положено, но без восторга. Зато полдник был кайф. В четыре приносили апельсиновое желе в стеклянных пиалках, и я растягивал удовольствие до последней ложки — это был маленький праздник посреди дня.

Иногда нас возили в бассейн «Заря». Большая чаша сверкала синевой, но нас, мелких, пустили только в детскую ванну — и это было честно, плавать я толком не умел. Я бултыхался, цеплялся руками за бортик, отпускал, снова цеплялся — и украдкой смотрел на большую воду, где, как мне казалось, плавали уже почти космонавты.

Дни пошли один за другим — удивительно быстро. Утром аптечный коридор и процедуры, в полдень столовая, после тихий час — спать я не всегда мог, лежал и думал о трассах с Васей и о том, как бы успеть ещё три минутки в хвойной ванне. В четыре моё любимое желе, потом то зарядка, то игры во дворе, то снова кабинет с лампами.

Самое волнительное — вечера. По плану мама забирала меня после работы. Я вышел к шести на крыльцо, сел на лавку и стал ждать.

Шесть часов.

Мамы нет.

Я посмотрел на часы, потом на ворота. Посидел ещё немного, встал, прошёлся до ворот, выглянул на дорогу — никого. Вернулся обратно, сел.

Шесть десять.

Я снова встал. Постоял у ворот, посмотрел по сторонам. Где она? — мелькнуло в голове.

Иногда затягивалось до без двадцати семь, до семи — и внутри начинало неприятно покалывать.

Я уже не сидел — ходил туда-сюда, то к воротам, то обратно к лавке.

— Мальчик, не волнуйся, придёт, — сказала какая-то женщина, видимо из персонала.

— Угу, — ответил я.

Но легче не становилось. Я снова пошёл к воротам.

Когда мама наконец появлялась, я сразу её замечал. И внутри как будто отпускало.

— Прости, задержали, — говорила она. — Пошли домой, герой. Как день?

— Нормально. В ванне полежал, — ответил я. И чуть тише добавил: — Минут на пять дольше.

— Ох уже этот ты, — мама качала головой и улыбалась.

Идти домой было приятно. Тёплый вечер, мама рядом, пакет шуршит в руках.

Я думал — зря боялся. Всё оказалось нормально. Не страшно.

Но у папы с бабой всё равно было интереснее.

Дома я положил пакет с плавками у двери, чтобы утром не искать.

Выключил свет, лёг.

Завтра уже не так страшно.

Глава 25. Большая обида

Заканчивалась вторая неделя в «Химике». Июль тихо перетёк в август, но дни стояли тёплые — даже вечером воздух был мягким, и казалось, лето никуда не уходит.

К санаторию я уже привык — процедуры, обеды, полдники с желе, игры во дворе. Каждый вечер мама забирала меня домой, и дорога от «Химика» до Ударной стала чем-то привычным.

Шли через дворы старых двухэтажных домов — целый квартал между улицами Васильева, Горно-Алтайской, Социалистической и Ленинградской. Дома казались мне большими, хотя на деле обычные — розовые, обшарпанные, с одним подъездом и дверью, которая почти всегда была открыта настежь. Из подъездов тянуло варёной картошкой, кошками и сыростью. Неприятно, но интересно. Я иногда специально вдыхал и думал — там внутри какая-то своя жизнь.

И вот в одном из таких дворов случилось то, что я запомнил надолго.

Идём значит мы с мамой, держимся за руки. Мне спокойно — мама рядом, значит всё нормально. И вдруг слышим крики.

В глубине двора компания подростков — человек пять, может больше — окружила девчонку и что-то ей выкрикивала. Мама сразу остановилась.

— Толя, подожди. Они же её обижают. Так нельзя.

Отпустила мою руку и шагнула вперёд.

— Ребята, что вы творите? Нельзя так разговаривать! Вы же девушку оскорбляете! Перестаньте!

Я замер. Мне казалось — сейчас они притихнут. Всё-таки взрослая женщина сказала.

Но вышло иначе.

Один из пацанов — рыжеватый, в растянутой майке — шагнул вперёд:

— А тебе какое дело? Иди своей дорогой, овца очкастая!

Другой сразу подхватил:

— Да, да, проваливай отсюда!

У меня внутри всё резко сжалось. Я сжал кулаки. Хотел сорваться и бежать на них — налететь и бить, не думая. В груди стало тяжело, и я вдруг понял, что у меня на глазах слёзы.

— Мама, — тихо сказал я. — Давай я…

Она крепко сжала мою руку.

— Нет, сынок. Пойдём. Не смотри на них.

Мы пошли дальше. Я шёл рядом, но внутри всё кипело. Хотелось обернуться, что-то крикнуть, сделать хоть что-нибудь. Я отворачивался, чтобы мама не увидела мокрые глаза.

Как они могли так сказать — крутилось в голове. Это же мама.

Дома зашли молча. Мама закрыла дверь, сняла платок, поставила сумку. Я стоял рядом и не знал, что делать. Она посмотрела на меня и сразу всё поняла — мама редко ошибалась в таких вещах.

— Ну что, сынок? — спросила тихо.

Я отвернулся.

— Они тебя оскорбили, — начал я. Слова застряли. — Я хотел…

И дальше не смог.

Мама подошла, села рядом и обняла так, будто этим объятием закрывала всё, что было снаружи.

— Я слышала, — сказала она. — Знаю, что тебе обидно.

— Мне хотелось их ударить, — сказал я тихо. — Чтобы им стало плохо.

Мама помолчала.

— Понимаю, — сказала она. — Но кулаками ничего не решишь. Ты хотел меня защитить — это правильно. Но если бы полез драться — стало бы только хуже.

— А почему они так говорят? — спросил я. — Зачем?

Она вздохнула:

— Бывает, люди так себя ведут. Им кажется, что так они сильнее. Но это не сила. Сила — это когда ты можешь не опуститься до этого.

— Значит, надо просто молчать?

— Нет, — сказала мама. — Можно сказать, что так нельзя. Но спокойно. А если не получается — лучше уйти. Главное — не становиться таким же.

Я запомнил это, хотя тогда не до конца понял.

— Мам, а тебе не страшно было?

Она улыбнулась:

— Немного. Но я не могла пройти мимо.

Мне стало легче. Я прижался к ней плечом.

— Я не буду драться, — сказал я. — Попробую по-другому.

— Вот и хорошо, — сказала мама и поцеловала меня в лоб.