История одного "хочу"

Мы посидели молча. За окном кто-то разговаривал, где-то работал телевизор. Я уже не злился так сильно. Просто было неприятно.

Но рядом была мама — и этого было достаточно.

Глава 26. Подготовка к школе

Лето между вторым и третьим классом пролетело быстро. И вдруг уже сентябрь — пора в школу. Я вроде и ждал встреч в гимназии, но если честно — не хотелось снова в уроки, звонки и домашние задания. А вот к покупкам для школы я относился совсем иначе. Это был настоящий праздник.

Вечером мама пришла с зарплатой и премией.

— Сынок, завтра поедем на рынок. Надо тебя собрать к школе. Туфли, брюки, рубашку, носки — ну и канцелярию.

— Ура, поехали! — подпрыгнул я.

Мы называли это «ехать на базар». В Бийске тогда было три больших рынка — Центральный на Сенной, Приобский возле Детского мира и Привокзальный. Самый ближний и самый родной для нас был Привокзальный, туда и отправились.

Я сразу вспомнил, как зимой мы приходили сюда за одеждой. Раздеваться приходилось прямо там, на морозе. Стоишь в носках на куске картона, который продавщица бросала под ноги. Дышишь паром, мама торопит — «давай быстрее, чтобы не простыть» — а тебе накидывают новые штаны или куртку, холодные как лёд. Сначала неприятно, потом согреваешься. Я терпел и знал — новые вещи того стоят.

День выдался длинным, ноги быстро начали уставать от бесконечных рядов. Но мне всё равно было интересно — столько всего вокруг.

— Примеряй, — мама подала мне первые туфли. Чёрные, блестят.

— Мам, жмут, — скорчил я рожицу.

Продавщица усмехнулась:

— Ничего, разносятся.

— Не хочу, — упрямо сказал я. — Другие давайте.

Мы перемерили кучу пар, пока не нашли те самые — мягкие, удобные, но строгие. Я ходил по дощечкам и смотрел на них. Вот теперь нормально.

Потом были брюки, белая рубашка.

— Ещё пару трусов, пять пар носков — и можно не переживать, — говорила мама.

Я фыркнул, но спорить не стал.

Самое интересное — канцелярия. Мы зашли в отдел с тетрадями, ручками и дневниками. Я брал в руки линейки, рассматривал обложки, выбирал.

— Мам, можно зелёную ручку?

— Зачем тебе зелёная? Пиши синей.

— Она красивая!

— Ладно, одну возьми.

Учебники покупали в книжном на Митрофанова. Мама долго проверяла, чтобы всё совпадало — иначе потом в классе путаница.

Потом подошли к рядам с портфелями. Мой старый уже разваливался. Я хотел модный — как у старших, на одной лямке.

Но мама выбрала обычный.

— Смотри, Толя, крепкий. Всё поместится.

— Ма, ну он же как у малышей…

— Зато надолго.

Я вздохнул, но всё равно радовался — новый портфель есть.

Ходили почти весь день. К вечеру ноги гудели, но настроение было хорошее — всё купили.

И тут я увидел пуховик. Синий, яркий.

— Мам, давай примерим?

— Сынок, у нас нет денег. Нам ещё кушать надо.

— Мам, ну давай хотя бы померим…

Она уже хотела отказать, но продавщица вмешалась:

— Вашему мальчику очень идёт.

Мама посмотрела на меня, потом на куртку.

— Давай, примеряй.

Я надел — и снимать уже не хотел.

— Ладно, берём, — сказала мама.

У меня внутри всё подпрыгнуло.

Шли домой с пакетами. Руки тянуло вниз, но мне было вообще всё равно. У меня теперь всё было — туфли, рубашка, тетради, новый портфель. И главное — пуховик.

Я думал только об одном — когда уже зима, чтобы его надеть.

Про школу думать не хотелось.

Глава 27. Новички

Сентябрь пришёл как-то резко. Я вроде и понимал, что каникулы не могут длиться вечно — но всё равно, просыпаясь утром и глядя в окно, где ещё вчера было лето, ощущал, что в воздухе уже пахнет школой. Особенно отчётливо это было видно по трамваям — длинные, грохочущие железные коробки тянулись по рельсам в утренних сумерках с включёнными фарами, и их свет как будто специально говорил: парень, лето закончилось.

Утром мама поправила мне воротник.

— Красавец. Ты уже такой большой. В третий класс идёшь.

Я усмехнулся, потому что внутри себя этого «большого» не чувствовал. Третий класс — ну что это, если сравнивать с шестиклассниками, которые казались мне уже почти взрослыми. У них были свои тайны, ухмылки и манера ходить так, будто они давно поняли то, что мне ещё только предстояло узнать.

На линейке нас предупредили — теперь наш класс станет больше. Филиал гимназии с Ленинградской улицы объединяли с нашим. Это было странно и тревожно одновременно. Кто там будет, какие новые ребята придут, будут ли сильнее, умнее — или подружимся?

На следующий день, во вторник, пришли на утренний молебен. По вторникам служил батюшка, а это означало не двадцать минут, а все сорок или пятьдесят. Комната была переполнена — всюду висела одежда, в углу стопки обуви, вещи новых учеников, которым ещё не выделили свои кабинки.

Я огляделся и сразу заметил двух человек, которых невозможно было не отметить. Как я узнал позже, их звали Таня* и Саша. (*Некоторые имена изменены, чтобы не создавать лишних воспоминаний и неловких ситуаций, но те, кто учился со мной, без труда догадаются, о ком речь.)

Таня была высокой, стройной, и в ней сразу выделялось что-то, чего у других не было. Не столько сама внешность, сколько стиль одежды, рюкзак — всё это не походило на наши обычные рубашки и старенькие ранцы. Потом я узнал, что всё это покупалось не в Бийске и даже не в России, а за границей, в поездках. Для меня это было чем-то новым и странным — я такого раньше не видел.

Саша был полной противоположностью по типажу — невысокий, светловолосый, и при этом ни капли не скромный. Он свободно разговаривал и со взрослыми, и с детьми, мог подойти первым и пошутить, мог заговорить так, что вокруг сразу собиралась компания.

Первым к нему подошёл Костян.

— Привет, ты кто? — спросил он, поправляя пиджак.

— Я Саша, — легко ответил тот. — А ты, походу, главный тут?

— Ха, главный — это сильно сказано. Но весёлый точно я.

— Ну, значит, будем вдвоём веселиться, — улыбнулся Саша.

Я смотрел на них и понимал — у Костяна была заводная дворовая харизма, а у Саши что-то другое. Он мог стать лидером. Он будто уже тогда умел управлять вниманием, задавать тон и притягивать к себе.

Примерно через пару недель я оказался у Сани дома. И это был совсем другой мир.

Квартира огромная, с белыми колоннами и ремонтом, который для конца девяностых выглядел просто как из фильма.

В его комнате стояли Лего-наборы, которые я раньше видел только в журналах — с гидравликой, с моторчиками, с целыми движущимися механизмами. Я потрогал кран, который не просто стоял, а реально поднимал стрелу, двигал влево-вправо. Это казалось настоящей магией.

— Нравится? — спросил Саня.

— Да это же как настоящее, — только и смог ответить я.

Кроме того, у него была приставка Sega Mega Drive 2, цветной телевизор с пультом и даже радиотелефон. Я долго крутил его в руках, разглядывал кнопки и антенну, думал — какая-то космическая технология. Всё это было настолько далеко от моего быта на Ударной, что внутри возникало странное чувство — восторг и зависть одновременно.

Когда шёл домой, в голове стучала одна мысль — как жить так, чтобы у меня тоже всё это было? Но рядом сразу вставала стена — это невозможно. Всё уже предрешено. Кто-то родился здесь, кто-то там. Я вряд ли смогу пробиться.

В этом было что-то обидное. Будто я понимал — есть другие уровни жизни, но путь туда для меня закрыт.

Хотя… А вдруг смогу? А вдруг есть способ?

Глава 28. Смена симпатий

После первого сентября прошло уже почти два месяца. Я успел привыкнуть к новым ребятам из филиала. С Костяном мы всё ещё иногда пересекались, но дружбы уже не было. А вот Саня оказался особенным. С самого начала чувствовалось — у него есть какое-то другое качество. Не просто разговорчивость, как у Костяна. Он легко общался и со взрослыми, и с одноклассниками, брал внимание на себя. С ним было непросто — хитрил, любил выкрутиться в свою пользу, иногда прям бесил. Но рядом с ним никогда не было скучно.

А ещё в нашем классе с самого начала училась Маша. Она была с нами с первого класса, и если честно — в первом я больше смотрел на Катю. Но начиная со второго всё изменилось. Я всё чаще стал замечать Машу, и чем больше видел, тем больше понимал — она мне нравится. Наверное, на это повлияло и то, что весной, ближе к концу второго класса, я начал ходить в группу продлённого дня. И именно там, на продлёнке, я проводил больше времени рядом с ней.

Маша была дочкой Елены Анатольевны, нашей учительницы по русскому. Всегда собранная, круглая отличница — у неё всё было идеально. Аккуратная коса, тетрадки сложены ровной стопочкой, почерк красивый и ровный, будто из учебника. У нас, пацанов, всё было наоборот — тетради с загнутыми уголками, ручки потерялись, записи кривые. А у неё по-другому. Она была примером.

И вот там, на продлёнке, я однажды решился.

— Маша, — сказал я, пока мы сидели и делали уроки. — Ты мне нравишься.

Она удивлённо посмотрела и улыбнулась:

— Правда? А почему я? Почему не другие девочки?

— Ну — потому что ты красивая, умная. И мне просто с тобой нравится.

Она не отвернулась, не засмеялась, не сказала ничего обидного. Приняла мои слова спокойно. Мне показалось — уже какой-то знак. Моя симпатия продолжалась почти полтора года. И всё бы, может, шло так и дальше, если бы не Таня.

Она сразу бросалась в глаза — высокая, стройная, симпатичная, одета совсем не так, как все мы. Даже рюкзак был особенный. Всё это точно куплено не на рынке в Бийске. Потом я узнал — вещи ей покупали за границей, в поездках с родителями. Иногда Таня пропадала на недели.

— Ты где была? — спрашивали её девчонки.

— В Тае, — спокойно отвечала она.

А в другой раз:

— Мы во Вьетнаме были.

И всё это говорилось с такой лёгкостью, будто обычная поездка на дачу.

В гимназию она приезжала на золотистом Toyota Harrier 1999 года с водителем. Для меня это был космос. Я тогда только начинал разбираться в машинах, но уже понимал — это уровень. А её бабушка, тётя Лида, ездила на белой Toyota Carina 1993 года. Даже эта машина казалась невероятной по сравнению с нашими «Жигулями» и «Москвичами».

Мама и бабушка Тани были связаны с ресторанным делом — они стояли у истоков этой сферы в нашем городе. А её отец был спортсменом, которого позже я видел на фотографии рядом с самим Владимиром Владимировичем.

Всё это вместе создавало вокруг Тани ощущение другого мира. Мира, который был рядом — но в то же время казался недосягаемым.

Я не знал, что именно во мне отзывалось сильнее — её красота и уверенность или вся эта аура дорогой, другой жизни. Но я ловил себя на том, что думаю о ней всё чаще.

С Машей я мог говорить, признавался ей. Но от этого дальше ничего не шло. А с Таней я даже не пробовал — только смотрел издалека, иногда пытался завести разговор. И понимал — слишком разный у нас уровень.

Иногда делился с мамой своими симпатиями. У нас были доверительные отношения, и я мог рассказать — мам, мне нравится Маша, или — мам, вот Таня красивая. Мама слушала, улыбалась, иногда шутила. Но однажды, когда я рассказал про Таню, она посмотрела на меня серьёзно и сказала:

— Толя, сынок. Это слишком другая семья.

И в этот момент что-то оборвалось внутри. Я понял — надежды нет. Всё, что я могу — просто смотреть со стороны.

Симпатия к Маше постепенно уходила, а к Тане наоборот крепла. Если раньше я был уверен, что мои чувства к Маше самые сильные — то теперь всё изменилось. Между двумя симпатиями побеждала вторая.

Глава

Фотоархив (

главы 13–28)

В этих главах мой мир становится всё больше. Аккордеон и первые серьёзные занятия, рынок перед новым учебным годом, вещи, о которых можно только мечтать, и люди, у которых, как мне тогда казалось, совсем другая жизнь. Именно тогда я всё чаще ловлю себя на мысли: «Вот бы однажды и у меня так было.

Перейдите в фотоархив, чтобы увидеть места, людей и вещи, о которых шла речь в этих главах.

Глава 29. Тревога

Ноябрь 1999 года выдался на удивление тёплым. Если в прошлом году в это время уже скрипел снег под ногами, то теперь первую неделю можно было спокойно ходить без шапки, а то и в одной футболке под ветровкой. Учёба шла своим чередом, ничего особенного. Я всё так же продолжал заниматься на аккордеоне — только теперь не в гимназии.

Во втором классе мы занимались прямо у нас, в спортивном зале. А с этого года всё изменилось — Лилия Владимировна больше не приезжала, теперь нужно было ездить к ней. Новое место оказалось совсем рядом — на Ударной, буквально в десяти минутах от дома. Здание — розовое, двухэтажное, стояло прямо на территории стадиона «Прогресс». По виду — будто обрубленная пятиэтажка.

График занятий тоже поменялся. Раньше ходил в понедельник и среду, теперь по вторникам и четвергам.

В один из тех ноябрьских вечеров я, как обычно, вернулся из гимназии, поел, немного отдохнул и побрёл на урок. Особого энтузиазма не было — ни лени, ни радости. Просто нейтрально. Как привычное дело.

Разбирали новое произведение. Сначала правая рука — клавиши, потом левая — партия басов. Обычно, чтобы выучить полностью, требовалось около десяти занятий: по две-три недели на каждую руку, потом ещё столько же, чтобы соединить. И ещё десять — чтобы отточить. Звучало долго, но время пролетало быстро, особенно когда уже начинало получаться.

После урока вышел на улицу, вдохнул прохладный воздух — пахло листвой и где-то вдали чем-то горелым. На улице уже темнело. Дворы пустые. Дошёл домой, снял куртку, сел в кресло возле входной двери.

— Уроки потом сделаю, когда мама придёт, — сказал я сам себе.

Около часа я играл в водителя — оборудовал на столе своё водительское место: тарелка вместо руля, советский калькулятор, который включается в розетку, вместо монитора. Потом немного походил по комнате, посмотрел в окно — на улице уже совсем стемнело, а мамы всё нет. Обычно она приходила с работы около половины седьмого.

Прошло время. Стрелка на часах ползла к семи.

Потом к половине восьмого. А мамы всё нет. Я начал нервничать.

Минут в двадцать восьмого я не выдержал, накинул куртку и вышел на улицу. Фонари горели тускло. Прошёл до следующего дома, потом до остановки, заглядывал в каждое лицо — может, вот сейчас выйдет из трамвая. Но её не было.

Вернулся домой, сел в кресло, потом снова встал. В груди начало неприятно тянуть, внутри всё сжималось.

— Ну где ты, — шептал я сам себе.

Спустился вниз, на вахту, попробовал позвонить в «Полиэкс». Набрал номер — трубку никто не брал.

Время тянулось. Полвосьмого. Восемь. Без пятнадцати девять. Я уже не знал, что думать. Вышел ещё раз, дошёл до остановки, посмотрел вдаль — пусто. Проходили редкие автобусы, людей на улице становилось всё меньше. Снова вернулся домой, в уже опостылевшую пустую комнату.

И вот, ближе к девяти, я просто сел на край кровати и заплакал. Слёзы текли сами по себе — не громко, не истерично, а как будто от бессилия. От того, что я ничего не могу сделать. Ни узнать, ни помочь, ни даже понять, где она.

Потом, совсем вымотавшись, поднялся, прошёл к окну и просто смотрел во двор.

И вдруг — стук в дверь. Сначала тихий, потом громче.

Я подскочил, побежал, открыл. На пороге стояла мама. Я бросился к ней, обнял со всей силы, уткнулся лицом в куртку и заплакал снова — теперь уже от облегчения.

— Сынок, Толя, ну что ты, — тихо сказала мама, гладя меня по голове. — Я же звонила, просила передать, что задержусь.

— Где ты была, — всхлипывал я. — Я думал, с тобой что-то случилось.

— Всё хорошо, Толя. У нас сегодня был корпоратив, в лагере «Факел», за городом. Я позвонила в общагу, попросила вахтёршу передать тебе, чтобы не волновался. Видимо, не передала.

Я ничего не ответил. Просто стоял и держал её за руку.

— Уроки сделал? — спросила мама.

— Нет, — признался я. — Завтра утром встану пораньше, в пять.

— Опять в пять? — улыбнулась она. — Ну ладно. Главное, не проспи, сын.

Глава 30. Чудо

После той истории с корпоративом в «Факеле» прошло пару недель.

Близился декабрь, и наконец выпал настоящий снег. Ложился на ветки и крыши, и город становился белым и каким-то спокойным.

Вечером я сидел дома один. Свет настольной лампы отражался от мебели, в комнате было тихо. Мама опять задерживалась на работе — и хоть я понимал, что у неё просто смена затянулась, внутри всё равно начинало появляться то самое знакомое чувство. Лёгкая тревога, как будто что-то не так.

Я подошёл к полке с иконами.

У нас это был особый угол — мама с детства говорила, что это место силы, как маленький храм дома. Наверху стояли Богородица, Архангел Михаил и Матрона. А чуть ниже — икона Николая II и Царской семьи. Мама рассказывала, что её привозили в наш храм и прикладывали к оригиналу, к мощам, потом разрешили взять копию домой. Поэтому она считалась у нас самой сильной. Если просить о чём-то важном — то лучше перед ней.

Я встал перед полкой и тихо сложил руки.

— Господи, помоги маме, — сказал я почти шёпотом. — Пусть она сегодня придёт вовремя. Пусть всё будет нормально.

Я не читал никаких молитв — просто говорил как есть. Потом, когда внутри стало чуть спокойнее, начал повторять свою, привычную:

«Ангел-хранитель, спаси и сохрани, благословите, миленькие, на всех путях и дорогах, не оставьте, не отступите…»

Иногда я повторял её много раз подряд, пока не становилось легче. Обычно помогало.

Но в этот раз не помогало.

В доме было слишком тихо, и это только усиливало тревогу.

Я закрыл глаза и начал представлять владыку — епископа, который иногда приезжал в гимназию или служил на больших праздниках. Он казался мне самым главным в церкви. Высокий, в длинной мантии, с крестами на груди, в высокой митре. Когда шёл по храму — хор пел громко, а люди становились серьёзными.

Вот таким я хотел быть.

Дома я иногда играл в это. Надевал простыню как мантию, вырезал крест из картона и вешал на нитку. Вместо посоха — палка от швабры. Даже хотел сделать кадило, как в храме — но не знал из чего.

Мама иногда смеялась, проходя мимо:

— Толя, ты у меня скоро не архиерей, а патриарх будешь.

— Я владыка, — отвечал я серьёзно. — Самый главный.

Но в тот вечер я не играл.

Стоял перед иконами и смотрел на Николая II.

И вдруг заметил — икона как будто изменилась. Появился блеск, как будто поверхность стала влажной. Я сначала подумал — свет от лампы. Подвинулся в сторону — нет, блеск остался. Подошёл ближе и увидел: по иконе идут маленькие капли. Запах был сладкий, немного как масло.

Я аккуратно дотронулся пальцем. Оно было тёплым.

— Господи, — тихо сказал я и отступил на шаг — просто от неожиданности.

Стоял и смотрел, не двигаясь. И постепенно внутри становилось спокойно — как будто всё уже решилось и больше не нужно переживать.

Через несколько минут в коридоре послышались шаги и щёлкнул замок.

Мама вошла уставшая, но с улыбкой.

— Сынок, прости, задержалась. У нас отчёт был.

— Мам, — сказал я серьёзно. — У нас икона мироточила.

— Что?

— Вот, Николай Второй.

Мама подошла ближе, внимательно посмотрела.

— Да, правда, — сказала она тихо. — И пахнет как-то по-особенному.

Я кивнул.

— Я завтра скажу в храме, — добавила она.

На следующий день рассказала. Священник сказал — такое бывает, когда человек молится искренне.

— Значит, сильно просил, — сказал он.

Я тогда до конца не понимал, что это было. Но после этого мне стало спокойнее — и когда оставался один или начинал переживать, просто начинал молиться. Повторял свою молитву, пока не отпускало. Это точно работало. Я уже проверял.

Глава 31. Новый век

Наступал новый 2000 год. Новый год, новый век, новое тысячелетие — взрослые говорили это с каким-то особенным выражением, как будто теперь всё точно будет по-другому.

А я сидел на табуретке у бабы и слушал, как взрослые обсуждали тот самый «новый век».

Звучало красиво. Новый век.

Но я не понимал, что это вообще значит — ну век и всё. Для меня это было как новый год — вроде что-то начинается, а по факту всё то же самое. Завтра так же встанешь, пойдёшь в гимназию, всё как обычно.

Баба с папой в тот вечер сидели на кухне, шушукались.

— Тоська, — сказал папа, — ты слышал, Ельцин уходит?

Я сразу поднял голову. Я знал, кто такой Ельцин. Папа иногда говорил:

— Гордись, у тебя свидетельство о рождении ещё советское. Чуть-чуть — и было бы уже российское.

Я не понимал, чем тут гордиться. Но слушал серьёзно.

В тот вечер я заснул часов в девять, но ровно к полуночи проснулся — просто захотелось в туалет. И как раз успел к самому началу Нового года.

Сначала шёл гимн, потом на экране Кремль, часы, ну и выступление президента. Я притих.

Ельцин немного хриплым голосом говорил какие-то важные слова. А потом вдруг:

— Я ухожу.

Пауза.

— Я ухожу с поста президента и передаю полномочия Владимиру Владимировичу Путину.

Я даже привстал.

— Ничего себе, — прошептал я. — Новый президент.

Но через секунду всё это вылетело из головы — с улицы уже начали греметь первые салюты.

Я вскочил, быстро натянул подштанники, штаны, футболку, кофту, куртку и валенки — и на улицу.

На небе сверкало со всех сторон, будто целый город стреляет разноцветными звёздами. Наш дом стоял на середине горы, и отсюда было видно всё — и центр, и окраины, и даже далёкие вспышки над Заречьем. Я стоял, запрокинув голову, и не мог оторваться.

А дома из праздничного ужина у нас было только выступление президента и жареная картошка, которую не доели с вечера. Баба сказала:

— Ешь с хлебом, а то не наешься.

Я тогда переел хлеба и картошку не доел.

Перед сном думал — вот сейчас каникулы, потом день рождения Васи, потом фестиваль «Свет Рождественской звезды» в гимназии. Подарки, которые получил в ДК от «Полиэкса», исчезли за два дня. Мама говорила:

— Не ешь всё сразу, аллергия будет. Попа слипнется.

Но я всё равно съел. И ничего, не слиплась.

На следующий день пришла тётя Света.

— С Новым годом. Идите к нам, гости собираются.

— Сейчас прибегу, — ответил я.

У тёти Светы в зале, как всегда, был настоящий праздник. Большой стол, целая гора еды. Пахло майонезом, мясом, запечённым луком и чем-то сладким. Стояли тарелки с салатами, и посередине — мой любимый печёночный торт. Это была её коронная фишка, никто его вкуснее не готовил.

— Толь, садись, не стесняйся, — шепнула лёля Люда, мама Васи.

Позже приехала сестра тёти Светы с мужем — дядей Славой. Здоровенный мужик, с золотым кольцом на толстом пальце и громким голосом. Ездил на японском грузовике — Mitsubishi Hunter, как он говорил. Я каждый раз думал — сколько же он зарабатывает, раз у него такая машина.

Мужики пили водку — дядя Толя, дядя Слава. Чуть позже зашёл папа, сел рядом — но водку пить не стал.

— Мне пива налей. Я водку не люблю.

— Да брось ты, — засмеялся дядя Слава. — Праздник же!

— Праздник и без водки праздник, — ответил папа.

Я подумал — вот это да.

Минут через сорок стало шумно — мужчины уже говорили на повышенных тонах. Тётя Света бегала по кухне и командовала:

— Только не спорьте про политику!

Но они всё равно спорили — про Ельцина, про Путина, про то, что всё поменяется. Я тихо ел тортик и слушал, как взрослые ругаются и смеются одновременно.