История одного "хочу"

«Таинственный остров» — про людей, которые попали на остров и начали там всё строить сами: добыли огонь, сделали инструменты, построили дом.

«Вокруг света за 80 дней» — про человека, который поспорил, что сможет объехать весь мир за восемьдесят дней.

«Дети капитана Гранта» мне нравились меньше. Там тоже путешествие и поиски, но как-то медленнее всё шло.

А вот «Пятнадцатилетний капитан» мне особенно приглянулся. Там парень почти моего возраста остаётся за главного на корабле и ему приходится самому всем командовать.

Я взял эту книгу с полки.

— Эту возьмёшь? — мама одобрительно кивнула.

— Её, — положил я книгу на стойку.

Библиотекарь ударила штампом, приклеила «возвратить до…». Я взял книгу, прижал к груди — как будто сокровище. Мы вышли на улицу. Становилось прохладнее, но в душе у меня было тепло: коктейль, мама, библиотека — было очень уютно и спокойно.

По дороге домой мама рассказала, как в «Полиэксе» в прошлом месяце опять задержали зарплату, как спорили: «деньги или талоны», и как она выкручивалась — то карточки, то какие-то договорённости с магазинами. Я слушал и думал: как всё сложно у взрослых.

Дома я сел за стол и открыл «Пятнадцатилетнего капитана».

С первых страниц стало интересно. Там корабль, море, команда — и вдруг всё идёт не по плану. И парень почти моего возраста остаётся за главного.

Я читал быстро, иногда даже во время ужина. У нас дома это можно было. Мама сама иногда сидела с книгой за столом, поэтому никто меня за это не ругал.

Чем дальше я читал, тем сильнее втягивался. Уже не замечал ни комнаты, ни стола. Казалось, будто я сам на корабле — вокруг море, ветер, и нужно что-то решать.

Книга захватывала так, что не хотелось закрывать её даже когда глаза уже начинали уставать.

Мы с мамой допили чай. Она собрала кружки и отнесла их на кухню.

— Хороший сегодня день был, — сказала она.

— Ага, — ответил я. — Спасибо, мам.

Я лёг спать в хорошем настроении. В голове ещё крутились молочный коктейль, библиотека и книги Жюля Верна. День получился какой-то спокойный и приятный.

Тогда казалось, что так будет и дальше — обычные хорошие дни.

Но я ещё не знал, что уже в пятницу всё пойдёт совсем по-другому: сорванный урок, кабинет директора и первый серьёзный разговор в гимназии.

Глава 16. Сорванный урок

Пятница наступила как обычно. Уроки шли своим чередом, впереди выходные, настроение лёгкое. Учёба для меня тогда была чем-то обычным — не сказать что любил, но и не страдал. Просто надо ходить в школу — и всё.

В то утро я пришёл в гимназию раньше обычного. Конец ноября, на улице ещё темновато и холодно, всё вокруг серое и сонное.

Жёлтая лестница вела на второй этаж к нашему классу. Сразу возле класса была раздевалка — по обе стороны кабинки ещё со времён детского сада, с какими-то детскими рисунками. Смешно, конечно. Но мы сами были ещё дети — второй класс.

Со мной был Коля Снежко. Хотя вообще-то его звали Александр — до сих пор не понимаю, почему в гимназии его называли Николаем. Но для нас он был Коля.

Деревенский пацан из Первомайского. Невысокий, но крепкий, широкий в плечах. Я наоборот — высокий и худой. Мы с ним часто боролись. Помню, однажды он схватил меня сзади за шею так, что я даже вдохнуть нормально не мог — железная хватка. Я мог бы попробовать ударить локтем, но он держал так, что я просто не доставал.

В то утро мы зашли в раздевалку. Других ещё не было. Почему-то закрыли дверь изнутри и пошли в класс. Никакого плана не было. Просто так получилось.

Сидим, болтаем, ждём остальных.

Проходит время — никто не приходит.

— Слушай, а чё так тихо? — говорю я.

— Может, ещё не пришли, — отвечает Коля.

Сидим дальше. Уже почти девять. По расписанию сейчас должен быть молебен, потом уроки. А у нас пусто.

Оказалось, за дверью в это время уже собралась куча детей. Они стояли на лестнице с портфелями и одеждой и не могли попасть в раздевалку — дверь закрыта изнутри. На вахте ключа не нашли. Никто не понимал, что происходит.

Представляю эту картину — лестница полная ребят, кто-то злится, кто-то ноет, кто-то просто стоит. А мы сидим внутри и вообще не понимаем, что творится снаружи.

Вдруг открывается другая дверь, заходит воспитательница. Смотрит на нас — и глаза сразу круглые.

— Вы что здесь делаете?!

— Мы… просто сидим, — говорю я.

— Вы знаете, что из-за вас дети стояли на лестнице и не могли попасть в класс?!

Внутри всё сразу провалилось.

Дальше всё пошло быстро. Нас отвели к директору, вызвали родителей.

Кабинет директора всегда немного пугал — большой стол, тёмная мебель, серьёзные лица. Николай Иванович посмотрел на меня и сказал:

— Ну что, Анатолий. Ты понимаешь, что вы с Колей сорвали уроки?

— Мы не хотели.

— Хотели или нет — неважно. Из-за вас дети не могли начать занятия.

Потом вызвали маму.

Когда она зашла, я сразу понял, что всё плохо. Лицо у неё стало серым. Я стоял и только думал — лишь бы она не решила, что я какой-то хулиган.

Вечером дома мне досталось. Не ремнём — прутиком. Это больно. Но ещё обиднее было то, что всё из-за какой-то глупости. Просто закрыли дверь — и всё. Мама ещё и не отпустила на выходных к папе и бабе.

Я лежал вечером и думал — как так получается. Ты вроде просто живёшь, ничего плохого не планируешь. А потом вдруг оказывается, что ты уже виноват. И никто не спрашивает, хотел ты этого или нет. Просто отвечай за то, что получилось.

Глава 17. Баба Дуся и Дружок

Выходные я встретил дома, на Ударной. Мама с утра ушла по делам, я остался один.

Побродил по двору, покидал камушки в лужу, походил вокруг дома. Делать особо было нечего. У бабы в такие дни мы с Васей катались на велике или строили домики — там всегда находилось чем заняться. А здесь всё приходилось придумывать самому.

Иногда я играл в одну свою игру. Представлял, что управляю огромным роботом. Глаза — как приборы кабины, руки — рычаги управления. Иду по улице и будто переключаю передачи: первая, вторая. Если вокруг никого нет — ещё и рычу мотором:

— Ррррр…

Вижу впереди горку — «переключаюсь» вниз, будто двигатель напрягается. И дорога сразу становится не такой скучной.

Во вторник после школы мне нужно было забежать домой к папе и бабе на Подгорную. Костян увязался следом.

Я немного напрягся. Честно говоря, не очень хотел, чтобы он видел, как мы живём.

Дом стоял почти на середине горы. Мы поднялись, Костян огляделся и вдруг спросил:

— И как вы вообще тут живёте?

Я опустил глаза.

— Да нормально, — пробормотал я.

Он пожал плечами и больше ничего не сказал. Внутрь даже не пошёл. Я быстро поднялся, взял что нужно и выбежал обратно. Мы пошли дальше, будто ничего не произошло. Но его вопрос у меня всё равно остался в голове. Неприятно было.

В среду после уроков позвонил маме.

— Мам, давай я после школы поеду к бабе Дусе. Ты вечером заедешь, и мы вместе домой поедем.

— Давай, — сказала она.

К бабе Дусе мы ездили мыться примерно раз в две-три недели. В нашей общаге ванны не было — только общий туалет и умывальник. Поэтому поездка всегда была отдельным событием.

Я сел на трамвай и поехал в район «Первый участок». Всего несколько остановок — минут десять — а ощущение, будто попадаешь в другой район города.

Дом у бабушки был девятиэтажный. На первом этаже магазин «Белла». Лифт поднимался со скрежетом, внутри тусклая лампочка и запах железа. Немного страшно, но всё равно интересно. Я нажал кнопку «5» и стоял, слушая, как лифт медленно ползёт вверх.

На пятом этаже меня встретил Дружок — маленькая белая болонка. Сразу начал прыгать и вилять хвостом.

— Толя пришёл! — крикнула из кухни баба Дуся. — Проходи быстрее, суп остынет!

У бабы Дуси всегда пахло едой. А ещё сигаретами — дядя Витя часто курил в зале «Беломор».

Вообще у меня было три бабушки — родные сёстры. Баба Валя — мама папы, я уже про неё рассказывал. Ещё баба Дуся и баба Аня.

Баба Дуся была спокойная и добрая. С ней всегда легко — никогда не кричала, не ругалась. Могла посадить рядом и сказать:

— Ну, Толь, рассказывай.

И я мог болтать с ней долго — про школу, про друзей, про всё подряд.

Баба Аня была совсем другой. С ней у меня отношения не складывались — я её даже немного боялся. От неё всегда чувствовался какой-то холод.

Дружок был почти член семьи. Сам гулял во дворе, потом возвращался и скрёбся лапами в дверь. Когда баба Дуся приезжала к нам на Ударную с ночёвкой — и с ней ещё Дружок — для меня это был настоящий праздник.

Дядя Витя — её сын. С ним я почти не общался. Суровый, всегда чем-то недовольный. Не то чтобы делал мне что-то плохое — просто с ним было холодно. Я старался лишний раз в его комнату не заходить.

Я сел за стол. Баба Дуся поставила тарелку супа — как обычно немного пересоленного, это у неё была такая особенность.

— Ну как, вкусно? — спросила она.

— Вкусно, — кивнул я.

После еды играли в карты. Самая любимая игра — «пьяница». Потом пришла Анютка, моя старшая племянница, и стало ещё веселее. Смеялись, спорили, кто мухлюет. Я часто выигрывал, а если проигрывал — внутри сразу загоралось желание отыграться.

Потом баба Дуся сказала:

— Всё, давай иди мыться.

Ванна для меня была отдельным удовольствием. Я всегда набирал очень горячую воду — осторожно опускал одну ногу, потом вторую, казалось кипяток. Но потом привыкаешь и лежишь, как будто весь день смыло.

Правда, в голове всегда сидела мысль — только бы не перелить и не затопить соседей. Баба Дуся за это особо не ругалась, а вот дядя Витя мог накричать.

Мама приехала примерно в восемь вечера. Поужинали втроём, мама разговаривала с бабой Дусей и смеялась. Я в это время играл с Дружком — бросал ему мячик, он хватал зубами, тряс головой и приносил обратно.

— Баба Дусь, приезжай завтра к нам на Ударную, — вдруг сказал я. — С Дружком!

Она улыбнулась и поправила платок.

— Толя, мне завтра по делам надо. Да и дома дел полно.

— Ну баааб Дусь — хотя бы на одну ночь.

Мама засмеялась.

— Сына, ты хитрый. Хочешь, чтобы у нас дома праздник был.

— Да не хитрый, — сказал я. — Просто с бабой Дусей веселее.

Баба Дуся вздохнула и погладила меня по голове.

— В другой раз приеду, ладно?

Около десяти вечера поехали домой. Утром нужно было рано вставать, а уроки я с вечера так и не выучил.

Глава 18. У каждого своя правда

Последняя неделя ноября пролетела быстро. Наступила пятница, после уроков я пошёл к бабе.

Открыл дверь. Баба стояла у плиты, на сковородке шипело мясо. Запах стоял такой, что сразу хотелось садиться за стол.

— Ну садись, Толь, — сказала она. — Сейчас котлетки готовы будут.

Котлеты у бабы были особенные. Тоненькие, без хлеба и без всяких приправ — только мясо и мелко нарезанная картошка кубиками. Почти всегда немного пересоленные. Но от этого только вкуснее. Фарш она крутила сама, на старой мясорубке. У тёти Светы всё было по-другому — она добавляла приправы, «Галина Бланка», «Магги». А у бабы всё просто: мясо, картошка, соль. И всё равно вкуснее.

Поели, баба села рядом — немного передохнула и достала книгу.

Я сразу сказал:

— Баб, почитай.

— Сейчас поуправляюсь — и почитаю.

Она всегда так говорила — «поуправляюсь». Немного поворчит по дому, всё разложит по местам — и только потом садится спокойно. Баба была маленькая, худенькая, всегда в платочке. Почти никуда не ходила — только в магазин и обратно. Любила говорить, что у неё давление как у космонавта — сто двадцать на восемьдесят. И даже немного этим гордилась.

Когда она читала мне «Федорино горе», я слушал и представлял всё как в кино — умывальник убежал, посуда убежала, потом всё вернулось обратно. И становилось спокойно — будто в жизни тоже всё всегда может закончиться хорошо.

Вечером во двор заехал папа на «Газике». Я сразу выбежал на улицу.

Мне всегда нравилась эта машина. Огромная синяя кабина, большие колёса — казалось, почти грузовик. Я часто рисовал такие машины в тетрадках и раскрасках. А когда папа иногда приезжал на обед прямо на «Газике», у меня дух захватывало. Бегал вокруг, трогал кабину, рассматривал колёса.

— Пап, ну можно посмотреть?

— Тоська, «Газик» — это работа, а не игрушка, — сказал он.

Но улыбнулся.

Сидели на кухне втроём — папа, баба и я. Я расспрашивал его про машины и про работу, он рассказывал, какие грузы возил, как ездил по городу. Я слушал и думал — у меня самый сильный папа.

Суббота прошла спокойно. Почти весь день играл с Васей — бегали во дворе, что-то строили, придумывали игры.

А в воскресенье ожидались гости.

Во двор подъехал старенький «Москвич-412». Приехали Лёля Вова, баба Аня и дядя Лёша. Машина остановилась у ворот, дверь скрипнула — и в доме сразу стало шумно.

Баба Аня была совсем другой, не как баба Дуся. С ней у нас никогда не получалось нормально общаться. Не умела разговаривать с детьми, редко хвалила, а если что-то было не так — могла сразу накричать.

У неё был дом в деревне Луговское. Мы иногда туда приезжали. Маленький домик с русской печкой, за домом огромный огород. Во дворе жила собака Рекс — огромная, то ли овчарка, то ли алабай. А ещё боевой петух — мог налететь на человека и взлететь на забор.

Мне было страшновато, но я всё равно подходил и гладил. Думал — если не показывать страх, всё будет нормально. Не всегда работало. Но я продолжал.

Самое неприятное было другое. Баба Аня иногда говорила, что у неё что-то пропало — то украшения, то деньги. И намекала на меня. Такое же бывало и у Лёли Вовы.

Мне было восемь лет. Я не понимал, как можно подумать, что я способен что-то украсть.

Мама говорила:

— Не обращай внимания.

Но внутри всё равно было неприятно.

Вечером взрослые играли в карты. За столом сидели папа, Лёля Вова, дядя Толя и дядя Лёша. Карты шлёпались о стол, кто-то смеялся, кто-то ворчал.

— Ну что, козырь бубны, — сказал папа и подмигнул. — Сегодня «Газик» еле завёлся. Морозом прихватило. Груз тяжёлый был, мешки возили. Но ничего, справился.

— А я недавно в Барнауле был, обследование проходил, — сказал Лёля Вова, бросая карту. — Врач говорит, сердце как у молодого. Но таблетки всё равно пить надо. Аппаратура там новая — только в очередях стоишь по три часа.

Дядя Толя хмыкнул и бросил карту сверху:

— В Союзе такого бардака не было. И порядок был, и зелени больше. Земля настоящая была. А сейчас даже хлеб другой.

— Да ладно тебе, Толян. Было и тогда всякое, — махнул рукой папа.

— Зелено было, говорю! — упрямился дядя Толя.

Они переглянулись и засмеялись. Карты снова пошли по кругу.

Я сидел рядом и слушал. У каждого взрослого своя правда — у папы про «Газик», у Лёли Вовы про здоровье, у дяди Толи про прошлое. А у меня в этот момент всё было проще — вкус бабиных котлет и интерес, кто сейчас выиграет.

К вечеру гости начали собираться. Меня отвезли домой на Ударную.

Я сидел на заднем сиденье «Москвича», смотрел в окно и думал, что завтра снова в гимназию. Выходные прошли быстро. Только вроде начались — и уже всё.

Глава 19. Новогодняя сказка

26 декабря 1998 года. Небольшой мороз, градусов пять, в воздухе пахнет зимой — выпало очень много снега. Дворы пустынные, только кое-где из труб поднимается дым.

Мама держит меня за руку.

— Ну что, готов? Сегодня твоя новогодняя сказка.

Я кивнул. Внутри всё начало прыгать от предвкушения.

До ДК Химиков идти минут пятнадцать. Огромное жёлтое здание — монументальное, как дворец. Перед ним пустой обледенелый фонтан, вокруг в сумерках мигают фонари. Толпы родителей и детей заходят в тяжёлые двери, двери скрипят — и мы оказываемся в большом холле. Запах ёлки, мандаринов и чего-то сладкого сразу кружит голову.

В зале красные занавески закрывают сцену. Сверху хрустальная люстра, свет приглушённый. Дети шумят, кто-то уже трясёт пакет с конфетами. Я сел рядом с мамой и впился глазами в сцену.

Свет погас, раздалась музыка. Занавес медленно открывается. На сцене лес — нарисованные ёлки, картонные сугробы. Выходит Снегурочка в голубом сарафане, и весь зал сразу стихает.

— Дети, здравствуйте! Сегодня мы ждём Деда Мороза, но что-то его нет…

Из-за кулис выскакивает Баба-Яга. Хохочет, трясёт метлой.

— А не будет у вас никакого праздника! Заберу я Новый год себе!

Зал взрывается: «Не-е-ет!» Я тоже кричу вместе со всеми.

Потом появляются Леший и Злой Колдун, который заморозил Деда Мороза в ледяной пещере. Снегурочка зовёт детей помочь:

— Ну-ка, ребята, позовём Деда Мороза!

Весь зал хором: «Дед Мо-ро-о-о-оз!»

Гремят бубенцы — и на сцене появляется он. В красной шубе, с посохом. Снегурочка кидается к нему, зал хлопает, я аж подпрыгиваю на стуле.

Дальше настоящая сказка — борьба Добра со Злом, смешные шутки Бабы-Яги, которая в итоге перевоспитывается, Леший, который помогает детям. И финал — Дед Мороз торжественно зажигает ёлку. Она стояла сбоку тёмная — и вдруг вспыхивает разноцветными гирляндами. Зал взрывается аплодисментами. У меня перехватывает дыхание.

После представления всех детей начали строить в очередь за подарками. Я жму мамину руку, сердце колотится. Дед Мороз лично кладёт в мои руки большой пакет.

— С Новым годом, парень! — говорит он, и борода у него шевелится так натурально, что я даже не думаю, что это может быть переодетый актёр.

Пакет я открыл уже по дороге домой. Целая гора конфет — шоколадки, карамельки, «Барбарис», вафельки. Начал с «Киндера» и маленькой плитки «Алёнки». Мама улыбнулась:

— Ну хоть оставь что-нибудь на завтра!

— Оставлю — чуть-чуть, — ответил я.

Но знал, что половину съем уже вечером.

Шли по улице, фонари светят, в руках пакет с конфетами. Хорошо.

Через пару недель был фестиваль «Свет Рождественской звезды». Дети читали стихи, пели, разыгрывали сценки. Я никогда не выходил на сцену — боялся забыть слова или начать заикаться. Но смотреть со стороны было интересно. Особенно нравилось, когда зажигали свечи и все пели «Днесь Христово Рождество». Внутри становилось тепло — будто праздник пришёл по-настоящему.

А вот сам Новый год у нас дома был совсем другим. Точнее — его почти не было. Мама всегда относилась к нему нейтрально — говорила, что настоящий праздник это Рождество. Никаких столов, никаких салатов, которые потом доедаешь три дня подряд.

Поэтому каждый раз, когда я приходил к Васе, чувствовал разницу. У тёти Светы всё было по-другому — полный стол, мандарины, салаты. И главное — её знаменитый печёночный торт. Мягкие коржи из печени, промазанные майонезом, пропитанные луком и морковью. На вид странный, на вкус — просто бомба. Я каждый раз просил кусочек побольше и ел с таким удовольствием, будто это лучший торт на свете.

У нас с мамой Новый год проходил тихо, а у Васи шумно и весело. Я немного завидовал. Но обижаться не мог — у нас с мамой были свои маленькие радости, и мне хватало.

В тот год я особенно хотел посмотреть фейерверк. За несколько дней сказал папе:

— Пап, разбуди меня обязательно. Хочу увидеть салют.

— Хорошо, Тоська, разбужу, — кивнул он.

31 декабря лёг спать с этой мыслью, представлял разноцветные вспышки в небе. Но сон оказался сильнее. Мама потом рассказывала — они с папой трясли меня, звали по имени, свет включали. Я только ворочался и спал дальше.

Салют прогремел без меня.

Утром проснулся, первое что спросил:

— А салют был?

— Был, — улыбнулся папа. — Красивый, разноцветный. Весь город гремел.

Я расстроился, но не сильно. Впереди ещё будет много салютов. А этот Новый год всё равно остался в памяти — подарок от Деда Мороза в ДК Химиков, сказка на сцене и печёночный торт у тёти Светы.

Впереди был новый — 1999-й год.

Глава 20. Тусклый Факел

Был март 1999 года, обычный вечер среды. Мама пришла с работы усталая, но как всегда старалась улыбнуться. Поужинали, и она вдруг сказала:

— Сынок, летом ты поедешь в санаторий-профилакторий «Химик».

Я насторожился. Слово «санаторий» я уже знал, а вот «профилакторий» слышал впервые. Прозвучало как что-то серьёзное.

— Мам, а где он? За городом?

— В Бийске, сынок. На первом участке.

Я кивнул, но внутри всё напряглось. Потому что сразу вспомнилось прошлое лето.

Лето 1998-го. Мне семь лет, только окончил первый класс. Мама сказала, что на заводе вместо зарплаты выдали путёвку в лагерь «Факел» — километрах в двадцати от города. Тогда казалось, прямо другое царство, так далеко.

Особой радости я не испытал. Но и не расстроился. Просто было волнение — я ведь тогда был очень домашним ребёнком. Без дворовых друзей, без игр в компаниях, общался в основном с Васей и взрослыми родственниками. Поэтому лагерь выглядел чем-то непонятным и даже пугающим.

День отъезда помню отчётливо. Большой автобус, полный детей, родители машут руками. Ехали через лес, мимо Лесоперевалки, дальше Одинцовка, потом село Фоминское. И вот на берегу Оби — лагерь. Нас построили, повели на медосмотр, проверили уши, горло. Всё строго.

Но самое тяжёлое началось потом. Я попал в отряд, где ребята были сильно старше — одиннадцать, двенадцать, а то и четырнадцать-пятнадцать лет. А мне всего семь. Там была своя дедовщина. Старшие держались кучками, дерзкие, громкие. Я вечно в стороне.

Подъём рано утром, зубы чистим ледяной водой, зарядка, потом спуск к реке. Купание — пожалуй, единственное, что по-настоящему нравилось. Но остальное — сплошное напряжение.

Часто приходилось драться. Старшие задирались, а я не умел дать отпор словом. Один раз впервые ударил мальчишку в нос. Мне тут же прилетело обратно — упал на землю. Нас разняли, но страх и злость внутри остались.

Я не плакал при всех. Только иногда, когда заходил в пустую комнату и никого не было — позволял себе пару слёз. В остальном держался.

Однажды во дворе лагеря я случайно зацепил плечом какого-то парня лет двенадцати.

— Эй, слышь, ты чё, сопля? — сказал он с кривой ухмылкой.

Я вздрогнул, сердце колотилось. Но вдруг выдохнул:

— Сам сопля, понял?

Слова вырвались сами, неожиданно даже для меня. Толпа сразу оживилась:

— Ого, да он ещё и дерзкий!

Тут же последовал толчок в плечо. Я пошатнулся, но сжал зубы. Не заплакал.

— Чё, герой? Ну-ка, иди сюда!

Кулаки дрожали, но я поднял голову. Получил в нос — резко, больно, перед глазами поплыли искры. Рванулся вперёд и ударил его тоже, хоть и слабее.

— Ах ты гад! — он замахнулся снова, но кто-то из старших разнял нас. — Всё, хватит, мелких не трогаем.

Я отошёл в сторону, нос горел, глаза слезились. Внутри было и стыдно, и страшно, и гордо одновременно — хоть раз, но ответил.

Вечером тот же парень подошёл снова.

— Ну что, козёл, ещё дерзить будешь?

Я напрягся, сжал кулаки.

— Сам такой, — выдохнул я, хоть и дрожал внутри.

Толпа сразу окружила нас. Но в этот момент ворвались воспитатели — схватили его за шкирку, оттолкнули меня в сторону:

— Быстро оба в разные стороны! Хватит, вам тут не ринг!

Внутри было странное облегчение и разочарование сразу. Будто хотел доказать что-то — но не дали.

А ночью они отыгрались. Я спал, уткнувшись носом в подушку, и вдруг услышал тихий смешок. Просыпаюсь — полутёмная спальня, кто-то шепчет: «Тихо-тихо, не разбуди». Утром встаю, все ржут. Смотрю в зеркало — усы и борода из зубной пасты, намазали густо.