Победа Барбары Уорт

Когда могилу засыпали и по возможности защитили, состоялся короткий совет. Мистер Уорт желал вернуться к наполовину погребённой повозке, чтобы предпринять новую попытку узнать, кем была жертва Пустыни, но Техас отказался. «Не то чтобы я не желал поступить по совести, — сказал он, — да только вы сами видали, как вёл себя этот песок. Что уж там, мистер Уорт, вы и за год не сдвинете тот сугроб, и сами это знаете. Я только что отдал мулам последнюю воду, что им достанется, и нам самим предстоит нелёгкое дело — добраться, как оно есть. Коли мы задержимся, чтоб вернуться туда, у нас и одного шанса из сотни не будет снова увидать Рубио-Сити. Не дело — рисковать жизнью малышки, когда есть возможность её спасти, — только ради слабого шанса узнать, кто она».

Вернувшись к упряжке, они очень тихо — чтобы не разбудить спящего ребёнка — впрягли мулов в фургон и заняли свои места. Когда мулы тронулись, малышка беспокойно зашевелилась на руках Провидца и сонно пробормотала: «Мама». Но тихий, успокаивающий голос большого мужчины унял её, и она уснула.

Час за часом тянулась долгая ночь. Они оставили позади песчаные холмы за три мили до Сухой Реки, и теперь широкие, ровные просторы редко поросшей равнины, зловещие и призрачные под звёздами, казалось, тянулись во все стороны в бесконечное пространство. Невольно все члены маленького отряда, кроме Техасского Джо, напрягали взгляд, всматриваясь в пустую, безмолвную даль в поисках огней, и, вглядываясь, то и дело поворачивали головы, прислушиваясь к какому-нибудь звуку человеческой жизни. Но во всём этом необъятном просторе не было ни огонька, кроме света звёзд; во всей этой безмолвной пустоши не было ни звука, кроме случайного крика койота, жалобного, дрожащего клика земляных сов, приглушённого стука мульих копыт в мягкой земле да глухого перестука, скрипа и грохота фургона, звона постромочных цепей и скрипа натянутой упряжной кожи. И неизменно казалось, будто эта жуткая земля цепляется за них тяжёлыми руками, меряясь силой с теми, кто осмелился бросить вызов её безмолвной угрозе, стремясь удержать их так, как удержала уже стольких других. Люди говорили редко, и то тихими голосами. Малышка на руках Провидца спала. Только Техас, да, быть может, его упряжка, знали, как они держались едва различимой тропы, что вела к жизни. Быть может, и сам Техас этого не знал.

На рассвете они остановились для короткого отдыха и завтрака. Девочка ела вместе со всеми, но по-прежнему цеплялась за инженера, и, хоть часто спрашивала про «маму», казалось, вполне доверяла своему большому защитнику. Из укрытия его рук она даже улыбалась стараниям Техаса, Пэта и мальчика развлечь её и отвлечь от её потери. От Джефферсона Уорта она всё ещё отшатывалась в страхе, и остальные дивились той боли, что читалась на этом сером лице всякий раз, когда все его попытки добиться улыбки или доброго взгляда от малышки неизменно отвергались.

Именно Техас, когда они остановились, вылил последнюю воду из бочки во флягу и тщательно отмерил каждому небольшую порцию. Теперь именно Техас давал команду снова трогаться в путь. И когда человек пустыни поместил флягу со скудным запасом воды в угол кузова фургона, под собственные ноги, остальные всё поняли и не сказали ни слова.

В полдень, когда каждому выдали его тщательно отмеренную порцию из фляги, Джефферсон Уорт, прежде чем его успели остановить, смочил свой платок своей долей воды и подал его Провидцу, чтобы тот стёр пыль с разгорячённого личика девочки. Глаза большого инженера наполнились слезами, и Техас, с проклятием, что было скорее благоговейным, чем богохульным, налил ещё одну порцию и заставил банкира выпить.

Покуда долгие, жаркие, мучимые жаждой часы того дня медленно тянулись, лица людей становились измождёнными и осунувшимися. Два дня и две ночи в изнурительной буре, напряжение поисков среди песчаных холмов, потрясение от находки тела женщины и обнаружения ребёнка, за которым последовала долгая бессонная ночь, а теперь и тяжкие, жаркие, унылые часы борьбы с Пустыней, что, казалось, собрала против них всю свою грозную мощь, — всё это начинало сказываться. Техасский Джо, вынужденный неотрывно следить за своей упряжкой и закалённый годами опыта, меньше всех выказывал напряжение, тогда как Пэт, не приспособленный к такому испытанию затянувшимся загулом в Сан-Фелипе, несомненно, страдал сильнее всех.

После обеда ирландец сидел неподвижно на своём месте, понурив голову, и лишь изредка поднимал её, чтобы бросить свирепый, горячий взгляд на голый пейзаж, бормоча себе под нос глухим, ворчливым голосом. Позже он, казалось, впал в оцепенение и почти не сознавал присутствия своих спутников. Внезапно он встрепенулся и быстрым движением, наклонившись вперёд, достал флягу из-под сиденья возницы. В тот миг, когда он отвинчивал крышку, его остановил спокойный голос Техаса: «Положи на место».

«Иди к чёрту! Не вяленая я селёдка».

Крышка поддалась, но когда он поднял флягу и запрокинул лицо с раскрытыми пересохшими губами, он увидел прямо перед собой дуло большого сорок пятого, а за ним — твёрдый взгляд степняка. «Прости, приятель, но так нельзя».

На миг ирландец застыл, точно внезапно обратился в камень. Вода была совсем рядом с его губами, но над флягой на него смотрела верная смерть, ибо ошибиться в выражении лица того человека с оружием было невозможно. Обезумев от жажды, забыв обо всём, кроме воды, и совершенно потеряв рассудок от отчаяния, он прорычал: «Стреляй тогда, будь ты проклят, кровожадный дикарь!» — и снова принялся поднимать обёрнутый тканью сосуд.

В этот миг малышка, заметив флягу, позвала с заднего сиденья: «Барба пить хочет. Барба тоже пить хочет».

Точно Техас и вправду спустил курок, ирландец опустил руку. Медленно он оглядел лица своих спутников — на его собственном лице было ошеломлённое выражение, точно он пробуждался ото сна. Девочка, цепляясь одной рукой за Провидца, а другой указывая, повторила: «Барба пить хочет; пожалуйста, дай Барбе попить».

Выражение ужаса и стыда прошло по лицу ирландца, тело его затряслось, точно лист, а дрожащие руки едва могли удержать флягу. «Боже мой, ребята, — воскликнул он, — что ж это я творил?» Затем он внезапно набросился на Текса: «Да что ж ты не стреляешь, проклятье тебе? Такая скотина, как я, ни на что не годится, только гнить в этой богом проклятой земле!»

Яростный гнев этого человека на самого себя был жалок. Техас опустил револьвер в кобуру и отвернулся. Джефферсон Уорт протянул кружку. «Дай малышке немного воды, Пэт», — сказал он своим холодным, точным тоном.

Дрожащими руками ирландец налил немного в кружку и, снова завинтив крышку фляги, вернул её на место. Затем со стоном он уронил лицо в свои большие волосатые ладони.

Незадолго до захода солнца они взобрались по древней береговой линии на край Впадины и на Месу на востоке. Остановившись здесь для короткого отдыха и ужина, они оглянулись назад, на низкую, широкую землю, через которую прошли. Вдоль всего западного неба и далеко к югу горы, точно стена, вздымали свои пурпурные вершины над бурой равниной — кажущийся непреодолимым барьер, замыкающий в себе землю смерти; отгораживающий жизнь, что подступала к их подножию с другой стороны. К северу холмы, окаймляющие Впадину, ловили косые лучи заходящего солнца и светились розовым, алым и лососёвым, с глубокими пурпурными тенями там, где открывались каньоны, — и всё это вздымалось из наплывов серебристого света. К северо-западу два далёких, сверкающих, заснеженных пика Береговых хребтов отмечали перевал Сан-Антонио. К западу Одинокая Гора темнела синевой на фоне пурпура дальних холмов. Внизу, в пустынной впадине, среди вечно меняющихся масс красок плыли и переплетались мерцающие призрачные озёра, тусклые сумрачные пятна зелёного и бурого, длинные полосы, штрихи и нити пыли, сиявшие точно золото.

Техасский Джо, разлив каждому его порцию воды, осторожно потряс флягой, и медленная улыбка расплылась по его почерневшему от солнца лицу. «Что осталось, принадлежит малышке», — сказал он. — «Но мы дотянем. Как раз впритык, да дотянем».

Ирландец поднял свою кружку в сторону Пустыни, произнося торжественно: «За тебя, будь ты проклята! Ты нас ещё не заполучила. Чтоб тебе гореть, да пузыриться, да печься, да жариться, покуда твоё чёртово сердце не иссохнет и не развеется пылью».

Затем он принялся забавлять девочку ласковой шутливой болтовнёй и чудны́ми выходками, покуда она не расхохоталась и не позволила ему подхватить её большими волосатыми ручищами и подкинуть высоко в воздух. Техас и Эйб, присоединившись к веселью, делили с Пэтом благосклонность маленькой леди, покуда Провидец смотрел на них с улыбкой. Но когда приблизился Джефферсон Уорт с подношением из красивых камешков и ракушек, что он собрал на древнем берегу, она бросилась в объятия инженера. Всё ещё уговаривая её, банкир протягивал свой дар. Остальные молчали, наблюдая. Наконец, робко, девочка протянула свои маленькие ручки и приняла подарок, тут же отпрянув со своими сокровищами обратно под защиту рук большого мужчины.

Как раз вскоре после полудня следующего дня люди на фургонном дворе на окраине Рубио-Сити подняли глаза и увидели приближающуюся упряжку Джефферсона Уорта. Покрытая пылью, почти изнурённая упряжка, шатаясь, вошла в ворота. На козлах сидела измождённая, перепачканная фигура, держащая вожжи правой рукой; а на коленях, поддерживаемая свободной рукой, крепко спала маленькая девочка. Затем, когда один из мулов повалился на землю, люди бросились навстречу бегом.

Техас тупо смотрел на них с мгновение. Затем, выронив вожжи, его пересохшие, потрескавшиеся губы раздвинулись в подобии улыбки, и он сказал сиплым, срывающимся шёпотом: «Мы дотянули, ребята: как раз дотянули. Кто-нибудь, возьмите малышку».

Готовые руки приняли у него его ношу, и он тяжело сполз на землю, стоя пошатываясь и держась за колесо для опоры.

Один из мужчин резко спросил: «А где мистер Уорт, Текс? Что ты сделал с Джефферсоном Уортом, и что это у тебя за малышка?»

Техасский Джо пристально смотрел на спрашивающего, точно собирая всю силу воли, чтобы подумать. «Здорово, Джек! Да чтоб мне провалиться, если знаю — он был со мной ещё недавно».

Инженер, банкир, ирландец и мальчик лежали без чувств на дне фургона.

ГЛАВА III

МИСС БАРБАРА УОРТ

Миссис Уорт, сидя на широкой веранде своего дома после одинокого ужина, то и дело отрывала взгляд от работы на коленях, чтобы посмотреть вдоль улицы. Быть может, для жены банкира и было в диковинку штопать носки мужа; быть может, банкиры вообще не привыкли ходить в штопаных носках. Но самой миссис Уорт её занятие вовсе не казалось странным.

Ватага покрытых пылью ковбоев, что съехались в город на вечерние гулянья, протрусила мимо с громким хохотом и мягким позвякиванием шпор да уздечных цепочек. «Вон дом Джефферсона Уорта», — сказал один. «Как думаешь, загонит он в свой корраль все деньги, что есть на белом свете?»

Время от времени неторопливо проезжал экипаж, полный зажиточных горожан, выехавших на вечернюю прогулку. Люди в экипажах всегда кивали миссис Уорт, и она отвечала им чинным маленьким поклоном. Но никто не останавливался поболтать или предложить ей сесть рядом. И в этом тоже не было ничего странного для женщины на крыльце большого пустого дома. Порой люди в экипажах, развлекая гостящих у них друзей, указывали на дом Джефферсона Уорта, с надлежащими пояснениями, — так же, как обращали внимание и на банк «Пионер», банк Джефферсона Уорта.

Когда спустились сумерки и разглядеть работу стало невозможно, миссис Уорт отложила своё шитьё и сидела со сложенными руками, повернув лицо к улице. В доме свет ещё не зажигали — в том не было нужды, да и сидеть в темноте ей нравилось больше.

Служанка-индианка неслышно подошла к двери. «Сеньоре что-нибудь угодно?»

«Нет, спасибо, Инес; садись, посиди со мной».

Бесшумно женщина опустилась на верхнюю ступеньку.

«Жарко сегодня было, Инес».

«Си, сеньора».

«Уже почти три недели, как мистер Уорт уехал с Техасским Джо в Сан-Фелипе, Инес».

«Си, сеньора».

«Ты знаешь, далеко ли через пустыню до Сан-Фелипе?»

«Си. Я думаю, три-четыре дня, может, пять, сеньора».

«Будет очень жарко».

«Си, сеньора. В том годе мужик моей сестры — Хосе — тоже поехал в Сан-Фелипе. Мало воды было. Он не вернулся».

«Да, я помню. Как это твои люди называют пустыню Королевской Впадины? Ладонь Божьей Руки, верно?»

«Си, сеньора. La Palma de la Mano de Dios».

«Хоть бы они уже приехали».

«Он скоро приедет, я так думаю. Может, он не выехал, когда думал выехать. Может, какое дело — как это у вас называется — «бизнес» — не пускало его выехать», — успокаивающе сказала индианка.

«Но мистер Уорт рассчитывал вернуться два дня назад, а он ведь всегда точен, ты же знаешь, Инес».

«Си, сеньора. Но, может, в этот раз по-другому».

«Хоть бы уже… Гляди, Инес, гляди! Кто-то остановился!»

Экипаж сворачивал к дому.

«Это сеньор Уорт», — сказала индианка.

«С ним кто-то есть, Инес. У них ребёнок».

Когда Джефферсон Уорт и Провидец поднимались по дорожке — инженер нёс на руках маленькую девочку, — миссис Уорт неуверенно поднялась на ноги. «Беги, скорей, Инес — скорей! Огня!»

В ту ночь, когда Провидцу, устроенному со всеми возможными удобствами, отвели покой на отдых, а малышка — вымытая и накормленная — крепко спала в детской кроватке, которую Инес принесла из неиспользуемой комнаты в большом доме банкира и поставила прямо в спальне миссис Уорт, Джефферсон Уорт с женой тихонько подкрались к постельке девочки. Молча они смотрели на детскую фигурку под белоснежным покрывалом, на круглое личико со спутанными каштановыми волосами на подушке.

Миссис Уорт стиснула руки в жадной надежде и прошептала: «Ах, Джефф, можно нам её оставить? Можно?»

Джефферсон Уорт ответил своим обычным осторожным манером: «Ты искала метки на её одежде?»

«Не было ничего — ни единой буковки. И всё, что она может сказать о своём имени, — это «Барба». Уверена, она хочет сказать «Барбара»». Ответив, миссис Уорт с тревогой всмотрелась в лицо мужа. Затем воскликнула: «Ах, ты ведь хочешь её оставить; хочешь!» — и добавила с тоской: «Конечно, нам следует попытаться разыскать её родню, но неужто ты считаешь совсем уж дурным, Джефф, желать — желать, чтобы у нас это никогда не вышло? Мне сдаётся, будто её послали занять место нашей родной девочки. Она нам так нужна, Джефф. Мне она так нужна — а тебе… тебе она понадобится, когда…» Был один день впереди, о котором банкир с женой никогда не заговаривали. С тех пор как их единственное дитя родилось и умерло, миссис Уорт была безнадёжной калекой.

Прошло несколько недель, и все усилия разыскать родню маленькой Барбары оказались тщетны. Расспросы в Рубио-Сити и Сан-Фелипе, объявления в газетах на побережье — ничего не дали. В те дни край этот был краем чужаков, где люди приезжали и уезжали почти без следа и быстро терялись в вечно неспокойном потоке. Не было ничего удивительного в том, что никто не мог опознать упряжку, о которой можно было рассказать лишь то, что там были женщина, ребёнок да одна гнедая лошадь. Много было упряжек, где ехали женщина с ребёнком, и много таких, где среди двух, четырёх, шести или более голов скотины была одна гнедая.

Тем временем маленькая Барбара в своём новом доме постепенно отдалялась от всего, что было до её долгой поездки в большом фургоне с мужчинами. Она уже начинала поговаривать о «другой маме и папе». Миссис Уорт заняла место той, другой женщины в детском сердечке — так же, как малышка Барбара заполнила опустевшее материнское сердце самой женщины.

К мистеру Уорту, хоть она больше и не сжималась от страха, девочка сохраняла настороженное, вопрошающее отношение. С Техасом, Пэтом или мальчиком Эйбом, что часто наведывались все вместе её проведать, она смеялась и болтала, как добрый маленький товарищ по играм. Но когда приезжал Провидец — а он делал это всякий раз, когда позволяли его дела и его присутствие в городе, — она летела к нему с жадной любовью, забиралась к нему на колени или устраивалась под его рукой с полным доверием и пониманием.

Общественный интерес в Рубио-Сити, поначалу живой, быстро угас. У Рубио-Сити в те дни строительства железной дороги было слишком много любопытного, чтобы держаться на чём-то одном подолгу. И всё же, поскольку дело касалось Джефферсона Уорта, город никак не мог совсем оставить эту тему в покое. Так вышло, что однажды вечером в салуне «Голд-Бар», куда Пэт, приехавший в город на тихий вечер со своей путейской артели на новой дороге, и Техасский Джо, только что вернувшийся из очередной поездки через пустыню, зашли пропустить стаканчик по-приятельски в тихом уголке.

«Есть чего новенького из того Сан-Фелипе, чего я не знаю?» — таков был естественный вопрос Пэта. — «Всё так тихо в этом чёртовом городишке, что нутро моё уж совсем скукожилось».

Техас усмехнулся своим неторопливым манером. «Скоро опять день расчёта подойдёт».

«Ага, а уж ты тут как тут будешь отирайся вокруг да мешать мне как следует насладиться благами цивилизации своими байками про золото, что найдётся в тех горах, где, кроме тебя, никто и не знает, где они. Дурак я, что слушаю твои шальные бредни».

«Ты только не горячись малость подольше, партнёр», — успокаивающе отозвался тот. — «У нас уже почти хватает на снаряжение старателя. Как чуток лучше устроимся, снимемся с этой грешной земли соблазна, а как вернёмся, — он глубоко вздохнул, — сделаем всё как надо».

Пэт с грохотом опустил стакан. «Сделаем», — сказал он. — «Обязательно сделаем. И в Сан-Фелипе мы пойдём. Скажи-ка, не видал ли ты там кого, кто справлялся бы о моём здоровье в этот последний твой заезд?»

«Я держался подальше от заведения Морехода Майка, не желая лишать тебя доли в потехе. Но встретил здоровенного полицейского, что сказал: 'Передай тому рыжему ирландскому бродяге, что для его здоровья будет лучше держаться подальше от Сан-Фелипе'».

«Он так сказал, значит? Он тебе так и сказал? Экий болван! Уж он-то знает, что для него самого так будет лучше. А ты чего ему ответил?»

«Сказал, что ты решил осесть тут постоянно».

Пэт задохнулся. «Ты ему это сказал! Ты! Да ты чёртова вяленая на солнце селёдка, без всякого достойного духа. Какого чёрта тебе вздумалось этак марать мою репутацию, когда меж мной и им лежит две-три сотни миль пустыни? За глоток воды я бы к тебе своими двумя руками…»

Техасский Джо рассмеялся во весь голос. «Давай лучше ещё по стаканчику», — сказал он.

В тишине, наступившей, покуда наполняли стаканы, оба приятеля уловили имя Джефферсона Уорта. В тот же миг их внимание привлёк хорошо одетый, франтоватый на вид незнакомец, что стоял у стойки и громко разговаривал с человеком, известным в Рубио-Сити как устроитель горнорудных затей сомнительной честности. Пэт с Техасом слушали с весёлым любопытством, покуда те двое сообща честили Джефферсона Уорта, не жалея слов и подробностей.

«Валяйте, джентльмены!» — вставил бармен, возвращаясь на своё место от столика в углу. — «Мы тут все как один поддерживаем ваше мненье. Выпейте за счёт заведения». Он любезно подлил им ещё спиртного.

«Братец Уорт, видать, крепко в чести у этакой паствы», — протянул Техасский Джо своему товарищу.

«Тсс!» — прошептал Пэт. — «Про малышку выспрашивают». Праздный, забавляющийся интерес обоих приятелей вмиг обратился в напряжённое внимание.

«Уж чего они только не перепробовали, чтоб её родню сыскать, — говорил хозяин салуна, — да покамест без толку. Болтают, коли никто не объявится с правами на неё, Джефферсон Уорт удочерит малышку да вырастит как родную».

Это заявление о намерениях Джефферсона Уорта вызвало у незнакомца пространное суждение насчёт того, годится ли банкир вообще для того, чтобы растить дитя, и каковы её шансы на правильное воспитание и счастье в руках этого дельца. Поскольку его речи были горячо поддержаны устроителем и человеком в белом фартуке, оратор воодушевился и принялся укреплять свою позицию касательно будущего этой бедной, беззащитной сиротки, вольно разъясняя, в чём состоит долг Рубио-Сити в этом деле. Его прервало лёгкое прикосновение к плечу. Обернувшись так резко, что расплескал виски из стакана, он взглянул в худое лицо Техасского Джо. За спиной степняка возвышалась грузная фигура ирландца, с довольным, предвкушающим выражением на его битой-перебитой физиономии. По залу пробежала внезапная сочувственная тишина. Все лица обратились к этой группе.

«Прошу прощенья, незнакомец», — сказал Техас своим самым мягким тоном, — «да только тянет меня сказать своё слово на этом вот собрании».

Человек этот, пожалуй, ответил бы что-нибудь гневное и напыщенное, да предостерегающий взгляд устроителя и лёгкое покашливание бармена его удержали.

Текс продолжил. «Что у вас есть право на своё мненье насчёт характера мистера Джефферсона Уорта — этого я не отрицаю, и в Рубио-Сити немало найдётся тех, кто с вами согласится. Может, у вас и есть причины чувствовать себя обиженным. Я в этом их деловом деле не больно-то смыслю. Может, вы передёрнули колоду, а он вас на этом поймал. Вы уж больно на то смахиваете, потому как я приметил: не тот игрок, что играет честно или проигрывает по-честному, визжит громче всех, когда карта против него ложится. Но когда вы касаетесь означенного Джефферсона Уорта да будущего этой малютки, да вольно этак толкуете про долг Рубио-Сити на этот счёт, — тут уж вы, почитай, забрались на мою землю. Мы с этим вот джентльменом, — он повёл рукой в сторону Пэта с нарочитой торжественностью, к великой потехе публики, — мы с этим вот джентльменом доводимся той малышке родными дядьями, и любой пучеглазый, лопоухий, сальнопалый помесь койота с зайцем, что выскочит из глубин цивилизации, чтоб оттяпать нашу заявку, намекая, будто мы не годимся присмотреть за правильным воспитаньем упомянутой малютки, да что братец Уорт ей не подходящий папаша, — тому лучше приходить заряженным, потому как беда будет ходить за ним по пятам, покуда он не образумится либо не ляжет в землю понадёжнее».

В многозначительной паузе, что за этим последовала, никто не шелохнулся. Техас стоял непринуждённо, глядя прямо в глаза незнакомцу. Пэт метал по залу свирепые, настороженные взгляды, от лица к лицу.

«Уповаю, вы уразумели силу моих слов», — заключил Техас со значением.

Незнакомец беспокойно шевельнулся и торопливо огляделся в поисках сочувствия или подмоги. Все лица были непроницаемы. Техас ждал.

«Пожалуй, я погорячился», — угрюмо сказал незнакомец. — «Прошу прощения, джентльмены».

«Считайте собрание закрытым, джентльмены», — сказал Техас, непринуждённо. — «Мы с моим партнёром уповаем, что паства сохранит наши слова в памяти на будущее. А теперь, бармен, все пьют за наш счёт, за здоровье и счастье нашей уважаемой племянницы — мисс Барбары Уорт».

На улице, спустя несколько минут, Пэт проворчал своё разочарование. «Чтоб черти взяли человека без нутра».

Не обращая внимания на жалобу приятеля, Техас задумчиво отозвался: «Как думаешь, Пэт, может, есть какая правда в том, что тот джентльмен молол? Хоть мы и видали его на той поездке, а всё же Джефферсон Уорт — штучка холодная. Скажи начистоту. Что он для малышки сделает?»

«Да как раз то самое, что мы видали в той поездке, и наводит меня на мысль, что вопрос-то скорей в том, что малышка с ним сделает», — ответил Пэт, тем самым не посрамив честь своего племени.

ГЛАВА IV

ЛУЧШЕ УЖ НА ДЕВЯНОСТО

Пятнадцать лет перемен оставили на Рубио-Сити мало следов. Роскошные трансконтинентальные поезда, полные туристов, теперь останавливались у вокзала, где под перечными деревьями печально окультуренные индейцы торговали сувенирами, сработанными в Канзас-Сити да Нью-Джерси, — останавливались и шли дальше вдоль края Королевской Впадины, через перевал Сан-Антонио, к великим городам на западном краю континента. Но городку на берегах Колорадо, в этом почти безводном краю, строить своё благополучие было почти не на чем. По улицам всё так же смешивались старожилы пустыни, гор и равнин: с изыскательской вылазки, с рудника или с ранчо; авантюрист, устроитель делишек, индеец, мексиканец, пограничный делец да турист.

Но мало кто из горожан Рубио-Сити помнил теперь историю о девочке-малышке, которую Джефферсон Уорт со своими товарищами отыскал в La Palma de la Mano de Dios. Ибо, хоть Рубио-Сити и переменился мало с того дня, когда Техасский Джо благополучно вывез упряжку с ребёнком из пустыни, люди приезжали и уезжали, как это водится у их беспокойного племени. Немногие оставшиеся «старожилы» давно перестали пересказывать эту историю. Никто уже не думал о молодой девушке, что в тот день проезжала верхом по улице, иначе как о дочери Джефферсона Уорта.

Покуда она проезжала, люди оборачивались проводить её взглядом — «старожилы» с улыбками узнавания да живописными словами восхищения; горожане с бодрыми приветствиями — взмахом руки или кивком, стоило ей поймать их взгляд; чужаки с Востока — с любопытным интересом и наготове с фотоаппаратами. Вот он, говорили себе приезжие, настоящий Запад.