Полная версия
Победа Барбары Уорт
Харольд Белл Райт
Победа Барбары Уорт
ГЛАВА I
В БЕСКОНЕЧНОСТЬ ДАВНО МИНУВШЕГО
Упряжка Джефферсона Уорта — четыре мула и большой фургон — тронулась в путь из Сан-Фелипе на рассвете, держа курс на Рубио-Сити. От раскачивающихся красных кистей на уздечках передних мулов до оцинкованного ведра для воды, болтавшегося на задней оси, весь этот караван имел безошибочный вид достатка. Фургон был нагружен только добротно укомплектованным ящиком с провизией, немногими необходимыми лагерными принадлежностями для готовки, одеялами и брезентовым тентом, тюками ячменя и сена для упряжки, да двумя пустыми бочками для воды. На пружине сиденья возницы, на брезентовом ремне, висела большая фляга, обтянутая тканью. Позади возницы было ещё одно сиденье, такое же широкое и удобное, но человек, державший вожжи, был, по всей видимости, один. Самого Джефферсона Уорта в упряжке не было.
Отправив тяжёлый фургон вперёд, а сам решив нагнать его позже на более быстрой упряжке с лёгкой двуколкой, мистер Уорт мог присоединиться к своему каравану в лагере уже этой ночью, выгадав тем самым по меньшей мере ещё полдня для дел в Сан-Фелипе. Джефферсон Уорт, как он сам любил говаривать, «считал, во что обходится время». В сущности, Джефферсон Уорт считал, во что обходится почти всё на свете.
Так вот, Сан-Фелипе, надо вам сказать, — это место, куда приходят большие корабли и где воздух пропитан электричеством торговли, ибо люди со всех земель, гонимые главной страстью рода людского — Хорошим Делом, — ищут здесь каждый своего.
А Рубио-Сити, хоть и рождённый той же самой главной страстью человеческого рода, — это место, где тонкий край цивилизации истончается почти до предела: на реке Колорадо, за много миль от Береговых хребтов, на дальней стороне той жуткой земли, где иссушенный жаждой воздух насыщен могильной тишиной несчётных веков.
Между этими двумя средоточиями людской деятельности, столь несхожими и всё же столь похожими, — а стало быть, пересекая землю, о которой пойдёт мой рассказ, — пролегала лишь грубая тропа: двести с лишним миль тяжёлого и одинокого пути, единственный след человека во всей этой унылой пустоши, и след этот на каждой миле был отмечен могилами людей да выбеленными костями их скота.
Всё то утро по обе стороны от каравана билась и торжествовала прекрасная жизнь прибрежного края. Она звала с вздымающегося океана множеством сверкающих парусов и тёмным стелющимся дымом пароходов под широким небом; она пела из гавани, где гружёные корабли встречают длинные составы, идущие и уходящие по своим континентальным делам; она громко кричала с людных улиц деревень и городов и смеялась с полей и садов. Но дорога неизменно вела к тем горам, что вздымали свои дубравные плечи и хвойные гребни поперёк пути, точно в мрачном и торжественном предостережении всякому, кто осмелится обратить лицо своё к жуткой земле нужды и смерти, лежащей по другую их сторону.
Ближе к полудню с каждой милей пейзажи становились всё безлюднее, и наконец в предгорьях эта ползущая крупица жизни на старой жёсткой тропе была забыта деятельным миром позади — так же, как, казалось, и сама она забыла, что где-то ещё есть жизнь, кроме её собственной, ползущей.
Пока взмокшие мулы упрямо тянули вверх по крутым подъёмам, человек на высоком сиденье фургона платил безучастностью на безучастность окружающего. Не тронутый суровой хмуростью гор, равнодушный к их торжественному предостережению, он занял в этой пустынной картине место такое же естественное, как сами холмы. Развалившись вольно на сиденье, он не сводил внимания ни с чего, кроме упряжки да дороги впереди. Когда он заговаривал с мулами, голос его звучал мягким, добродушным протяжным говорком, точно доносился из приятной полудрёмы, и хотя слова его нередко были крепкими, до животных они долетали на подводном течении товарищества и понимания. Длинный кнут со свёрнутым бичом лежал в гнезде на краю сиденья. Остановки были частыми. Умудрённый мудростью неогороженной страны и знающий лежащую впереди землю, этот возница берёг каждую унцию сил своей упряжки на случай, если понадобится многое.
Они медленно тянулись через отрог холма, когда пристяжной мул слева вдруг рванулся с такой силой, что лишь инстинктивная стойка его товарища по постромкам удержала их от того, чтобы сорваться под откос. В тот же миг та же выходка повторилась и у коренников, только не так резко, — и разомлевшая было фигура на сиденье мгновенно ожила. Резкий сильный рывок вожжей, отрывистый окрик: «Эй, Бак! Молли!» — и целый залп крепких слов вернул всю четвёрку на узкую дорогу прежде, чем передние колёса успели сойти с колеи.
С грохотом был брошен тяжёлый тормоз. Упряжка встала. Приподнявшись и обернувшись назад, возница переложил вожжи в левую руку, а правой потянулся к бедру. Движением, слишком быстрым для глаза, свободная рука выпрямилась, и горы дико откликнулись эхом на громкий выстрел «сорок пятого». У обочины, позади фургона, гремучая змея развернула своё тело и медленно забилась в пыли.
Прежде чем эхо выстрела успело стихнуть, из глубины фургона вырвался яростный, нечленораздельный рёв. За рёвом хлынул поток брани, произнесённой безошибочно ирландским говором. Возница, вгонявший в барабан свежий патрон, поднял глаза и увидел человека, что, ухватившись за спинку заднего сиденья, неверными движениями поднимался на ноги.
Ирландец, стоявший теперь и свирепо глядевший на того, кто столь бесцеремонно разбудил его, был без шляпы и без куртки; клочья сена приставали к грязной рубахе, распахнутой на волосатой шее, — и являл собою фигуру примечательную. Его тяжёлое тело держалось на ногах, точно на столбах; широкие плечи и глубокая грудь, с руками под стать ногам, были так огромны, что казались почти нелепыми; круглая голова с копной взлохмаченных рыжеватых волос сидела на толстой бычьей шее, а по всем крупным его костям буграми и узлами перекатывались твёрдые мышцы. Нетвёрдая стойка, красное небритое потное лицо и налитые кровью сердитые глаза говорили сами за себя о причине такого сна в столь неудобных условиях. Молчаливый возница разглядывал своего грозного пассажира спокойными глазами, в тёмной глубине которых, казалось, таилась тайна многих тихих ночей под тихими звёздами.
Голосом, что рокотал из его волосатой груди — хриплым, угрожающим рычанием, — ирландец потребовал: «Какого ж чёрта тебе занадобилось нарушать покой этаким гвалтом? Да за глоток воды я бы к тебе сам своими руками подобрался».
Спокойно опустив револьвер в кобуру и указав на флягу, что висела на боку фургона, притянутая брезентовым ремнём к пружине сиденья, тот протянул мягко: «Вон вода. Угощайся, приятель».
Гладиатор без единого слова потянулся за флягой и огромными волосатыми лапищами поднёс её к губам. Сделав глоток невероятной длины, он испустил долгий вздох и утёр рот тыльной стороной ладони. Затем снова обратил свирепый взор на возницу, точно желая разузнать, что за человек перед ним, столь бесцеремонно бросивший вызов его угрозе.
Ирландец увидел человека высокого и худощавого, но той жилистой, крепкой и гибкой сухопарости, что придавала ему вид, будто самим ветром и солнцем вытесан. Он тоже был без куртки, но носил незастёгнутый жилет поверх свободной грубой рубахи. Красный платок был небрежно завязан на шее. С его широкополой высокой шляпой, грубыми штанами, заправленными в высокие сапоги, кожаными манжетами на запястьях и небрежно подпоясанным патронташем с длинным сорок пятым, весь его наряд выражал вольную свободу диких земель, а тёмное худое лицо, оттенённое чёрными как смоль волосами и длинными прямыми усами, хранило облик широких, выжженных солнцем равнин.
С хмыканьем, в котором могло звучать как одобрение, так и презрение, ирландец повернулся и, порывшись в фургоне, извлёк жалкое подобие шляпы. Затем, наклонившись снова, на сей раз между тюками сена, поднял куртку — достойную пару шляпе. Тщательно он ощупал карман за карманом. Поиски его увенчались короткой глиняной трубкой и половиной спички — не более. С усилием он обшарил карманы штанов. Затем снова обыскал куртку, бормоча себе под нос обрывки фраз, от того не менее выразительные, что были незакончены: «Куда ж, дьявол его дери… Ну не дела ли… Вот уж…» С характером, не улучшившимся от такой потери, он с досадой швырнул одежду наземь и сердито поднял глаза. Молчаливый возница как раз протягивал ему кисет с табаком.
Ирландец, снова хмыкнув, забрался под пустое сиденье и, тяжело перелезая через спинку переднего, грузно уселся рядом с возницей. Не спеша, обстоятельно набив трубку, он вернул кисет владельцу и чиркнул половинкой спички о свою похожую на столб ногу. Заслонив ладонями крохотный огонёк, прежде чем поднести его к трубке, он задумчиво заметил: «Ну и отчаянный же ты дурак — этак нарушать мой честный сон, паля из своей пушки. Есть у меня мысль проучить тебя за подобное безобразие». Последнее слово потонуло в громких, чмокающих затяжках — он раскуривал огонь в чашечке трубки под самым носом.
Пока ирландец повторял свою угрозу, возница ловким движением скрутил самокрутку и, наклонившись как раз вовремя, поделился огарком спички со своим ворчливым соседом. В тот миг голубые глаза над трубкой встретились прямо с чёрными глазами над самокруткой, и слабый огонёк одобрения ответил серьёзному взгляду понимания.
Собрав вожжи и тщательно их разобрав, возница обратился к упряжке: «Эй, Бак! Молли! Джек! Пит!» Мулы дружно налегли. И снова тишину древних, как мир, холмов разбил дребезжащий грохот тяжело окованного фургона да звон и стук подкованных копыт.
Ирландец с невозмутимым видом посасывал короткую трубку, сиденье фургона тяжело оседало под его весом на каждом толчке колёс, а из-под истрёпанных полей его шляпы свирепые глаза озирали дикий пейзаж, время от времени искоса поглядывая на своего молчаливого, безучастного соседа.
Упряжку снова остановили передохнуть на тяжёлом подъёме. Долго и внимательно ирландец озирался вокруг, а затем, резко повернувшись к всё ещё молчаливому вознице, целую минуту смотрел на него, прежде чем произнести с нарочитой, шутливой церемонностью: «А может, сэр, коли уж вы этакий адский говорун, не утомит ли вашу словесную мощь сверх всякой меры, коли осмелюсь я спросить, что за чёртово место это такое?»
Мягкий, неспешный говорок другого ответил: «Само собой. Это вот Ничьи горы впереди».
«Ничьи, значит; да оно и похоже. А куда, говоришь, ты путь держишь?»
«Мы держим на Рубио-Сити. Это вот старая тропа Сан-Фелипе».
«Ага! Стало быть, едем мы в Рубио-Сити, вот оно как? Мне-то это всё равно что нигде вовсе. Ну что ж, любопытная новость. Едем мы в Рубио-Сити. Может, соблаговолите объяснить мне, сэр, как я вообще сюда попал?»
«А то как же. Ты сюда попал в этом вот фургоне, из Сан-Фелипе».
От протяжного ответа горячая кровь бросилась в лицо вспыльчивому ирландцу, и жилы на его толстой шее вздулись, точно готовые лопнуть. «Меня зовут вовсе не Майк, а Патрик Муни!» — взревел он. — «У меня две добрых глаза в голове, чтоб самому разглядеть твой чёртов старый фургон, и уж тем более две добрых руки, чтоб разломать тебя на куски за этакую наглую вяленую селёдку, что возомнила, будто может увозить меня куда вздумается, похитивши без моего на то согласия. За глоток воды я бы к тебе…» Он резко обернулся, потому что возница спокойно указывал в конец сиденья. «Это что? Что там такое?» — потребовал он.
«Вода», — протянул темнолицый. — «Не думаю, чтоб ты выпил её всю в тот раз».
И снова здоровяк поднял флягу и пил долго и жадно. Утерев рот тыльной стороной волосатой ладони и вернув флягу на место, он повернулся к соседу — голубые глаза его блестели неподдельным одобрением. Задумчиво почесав затылок, он сказал: «И всё из-за того, что захотелось мне вкусить благ да радостей цивилизации снова, после трёх долгих месяцев в том чёртовом изыскательском лагере, — что есть право всякого здорового человека с деньгами в кармане».
Возчик тихо рассмеялся. «Уж ты вкушал их, это точно, да вдоволь».
Тот взглянул на него с пробудившимся интересом. «Ты там был?» — спросил он.
«Малость», — последовал лаконичный ответ.
Ирландец снова озадаченно почесал затылок. «Совсем не припомню. Была там, случаем, какая заваруха?»
Тот усмехнулся. «Малость пошевелились, было дело».
Патрик Муни кивнул головой. «Ага: обычно так оно при таких обстоятельствах и бывает. А полиция там, само собой, была — один, а то и двое?»
«Пятеро», — сказал человек с вожжами, мягко.
«Пятеро! Матерь Божья! Не ударил я в грязь лицом. И фургон у них был? Само собой — пятеро полицейских пешком отродясь не ходили. Один бы, может, и пришёл, кабы удобно было, но пятеро — никогда! Скажи мне, приятель, кто ж ещё был на этом празднике? Нет — постой-ка минутку!» — перебил он сам себя. — «Эти самые копы малость освежают мне память. Не было ль там ещё компании матросов с одного из тех больших кораблей?»
Возница кивнул.
Тот, довольный успехом своих умственных усилий, продолжал: «Ага — а я мирно попивал вместе с ними, покуда кто-то не отпустил наглое замечание насчёт моей наружности, а не то моих предков, уж не упомню чего именно. Но ты-то где был?»
«Ну, видишь ли, — принялся объяснять возница на свой неспешный лад, — дело было так. Тот самый салун был битком набит матросами, все, кроме тебя да меня. Я изрядно любовался, как ловко ты управлялся с тем здоровяком, что открыл собрание, а заодно и с двумя его дружками, что вызвались его поддержать. Работа была что надо. Остальная толпа сбилась в одном конце зала, и когда ты начал держать речь перед этим собранием, так сказать, о нравах, характере, обычаях и воспитании матросов вообще и присутствующей компании в частности, я сразу смекнул, что ты откусил больше, чем сможешь прожевать. Никак не годилось, чтобы один человек управился с целой этой оравой голыми руками, так что я подобрался поближе, изрядно наслаждаясь твоими речами, а когда началась давка к скамье кающихся, я развернулся во всю ширь и взял на себя команду над всей этой сумятицей мигом. Тут я и сделал своё маленькое предложение. Я сказал им, что, будучи единственным на всех этих подмостках, кто не матрос и не ирландец, я почитаю своим долгом судить эту тризну, так сказать, и что ставки двадцать к одному, не считая ножей, идут решительно вразрез с моими убеждениями. К тому же, будучи единственным незаинтересованным зрителем, я имею свои права. Тогда я предложил поставить всё, что у меня было, деньга в деньгу, что ты управишься со всей оравой, беря их по двое зараз. Знал я, что ставки немалые, но приметил я, что те трое, что открыли собрание, всё ещё пребывали под влиянием. Больше того, я взял на себя присмотреть, чтоб условия соблюдались добросовестно».
«Матерь Божья, вот так гулянка!» — вклинился ирландец. — «А я-то, пьяный, ничегошеньки толком не помню! Ставку-то они приняли? Ах ты, обожжённый солнцем чёртов сын — приняли, а?»
«Ещё как приняли», — протянул возница. — «Я держал их всё время под прицелом».
«Ура! И справился я? Скажи скорей — справился я? Само собой, справился бы, кабы ничего не стряслось».
«Ты уложил первую пару прямо на трёх, а тут подоспела полиция и остановила игру, и ставки отменились».
«Прикрыли заведение?»
«Забрали тебя да меня».
«Само собой, забрали бы нас двоих. Уж эта полиция Сан-Фелипе знает своё дело. Но как же они это провернули?»
«Тут я подробностей не упомню, потому как временно вышел из строя, когда меня кто-то огрел сзади дубинкой. Очнулся уже в камере с тобой».
Ирландец потёр затылок. «И то верно, у меня самого шишка на макушке имеется, что как раз это дело и объясняет. Но каким же чёртом занесло нас сюда, в это богом забытое ничейное место? Дай мне ещё табачку да расскажи, коли можешь».
Возница передал кисет и, снова остановив упряжку на отдых, скрутил самокрутку для себя. «Дело простое, — сказал он. — Это вот упряжка Джефферсона Уорта. Он хотел, чтоб я нынче утром отправился домой, вот и вызволил меня. Не знаю уж, как он это устроил; мало кто вообще знает, как Джефферсон Уорт всё устраивает. Был с ним один человек, что тебя знавал, а поскольку мне не шибко хотелось бросать тебя при таких обстоятельствах, мистер Уорт всё уладил и для тебя тоже, а после мы просто взяли да и закинули тебя в фургон и повезли с собой. Мистер Уорт с тем человеком да его пареньком едут следом на двуколке. Нагонят нас там, где встанем лагерем на ночь. Скажу прямо, изрядно я подивился твоему духу да удали — и, приглядевшись к той компании полицейских, сразу смекнул, что твои таланты в этих краях Сан-Фелипе ещё долго будут пропадать зазря. В Рубио-Сити тебе места найдётся вдоволь, покуда снова не получишь расчёт. А коли не по нраву тебе такое устройство, придётся тебе, видно, подкрепить давешние слова делом, и посмотрим, отвезёшь ли ты этот караван обратно в Сан-Фелипе, или я довезу его до Рубио-Сити».
Ирландец смачно сплюнул через колесо. «Ну, ты джентльмен с должными понятиями, хоть я, как правило, и держусь того, что невежливо носить пистолет. Но, в конце концов, дело вкуса, и я готов признать, что бывают случаи. Как бы то ни было, обращаешься ты с ним изящно да с умом. А кулаками, палками, ножами ли, ружьями — вот что отличает мужчину от прочих. Не Патрику Муни винить джентльмена за манеры, в коих он не виновен из-за скверного воспитания. Коли не возражаешь, скажи, как тебя кличут? Не настолько я нескромен, чтоб выспрашивать твоё имя. Довольно будет и того, как тебя кличут».
Тот рассмеялся. «Зовут меня Джо Бреннин. Кличут Техасским Джо — Тексом, для краткости».
«Молодчина, Текс! Похож ты, дьявол меня подери, на вяленую селёдку, да только рыба эта неплохая, и в тебе тот самый дух имеется. Как тут не быть похожим — Бреннин да Техас, это ж имена, что мужика через саму преисподнюю протащат. Но скажи мне вот что — кто ж это такой, что меня знает?»
Техасский Джо покачал головой и, разобрав вожжи, окликнул упряжку. Когда они снова тронулись в путь, он сказал: «Имени его я не расслышал, но по разговору сужу, что он из тех инженеров-путейцев, что едет в Рубио-Сити строить железную дорогу до побережья. Мистер Уорт сказал мне, что с нами поедут назад ещё один человек да мальчонка, но сам мистер Уорт их прежде отродясь не видывал».
Пэт повернул свою тяжёлую тушу к вознице и, вынув трубку изо рта, спросил неспешно: «А ты хочешь сказать мне, что то место, куда мы едем, лежит на новой линии Юго-Западной и Континентальной?»
«А то как же. Строят её сейчас в Рубио-Сити с востока».
Ирландец разволновался. «А этот человек, что меня знает, — этот инженер — не рослый ли он, статный мужчина с карими глазами и взглядом что у короля?»
«Королей-то я не видывал вовсе, — протянул Текс, — но остальное точно подходит».
«Ну, что ты на это скажешь? Да это ж сам Провидец, чтоб мне не быть сыном родной матери. Слыхал я во Фриско, в последний раз как получал расчёт, что должен он быть на строительстве ветки Ю. и К. За тем-то я и подался в Сан-Фелипе, желаючи снова наняться к нему на службу. Ну и ну, а подумать только — сам Провидец!»
«Это как это ты его кличешь?»
«Провидец. Не упомню я его другого имени, а оно у него, само собой, есть, все чин по чину. Он из этаких. Провидцем его кличут за то, что он всё толкует о великих делах, что будут твориться в этом краю без единого дождя, коли невежественные дикари вроде тебя научатся использовать воду из рек для орошения. Слыхал я от него самого, что сотни тысяч акров этих больших пустынь превратятся в фермы, и всё это он называет 'Освоением земель'. За то ему какой-то чёртов желторотый землемер и прозвище дал, вот оно и прилипло. Но большинство инженеров — настоящих инженеров, слышь-ка, — с ним заодно, хоть и подшучивают над ним изрядно насчёт того, что они кличут его видениями».
«Не похож он был на помешанного», — задумчиво заметил Техасский Джо, — «да только помешан он изрядно на этом самом пустынном деле, сам увидишь, прежде чем доберёмся до Рубио».
«Не знаю уж — видал я на своём веку чудные дела, за которые никто и не думал, что их можно свершить. Да ладно уж. Не нам с тобой судить о таких гениях, как Провидец, у которого, слыхал я, прав понавешать за своим именем больше учёных букв, чем у тебя во рту зубов».
«Оно всё одно, не тавро на коне заставляет его бежать. Мужику потребно кой-что посерьёзней букв за именем, коли он супротив пустыни идёт».
«Ну, оставим уж это. Погоди, покуда узнаешь его. Но что это ты мне толкуешь про мальчонку? У Провидца ж и семьи-то нет никакой, окромя самого себя да его дела».
Техас усмехнулся. «Может, и нет, приятель; да только собрал он себе часть семьи в эту поездку».
«Девчонка это, или парнишка?»
«Парень — годков десяти, я так скажу».
Ирландец с сомнением покачал головой. «Не знаю уж. Чудное это дело для Провидца. Кабы это был я, али ты — куда ни шло, а Провидец! Чертовски странно! Но скажи мне, что за человек этот твой хозяин? Изрядную же силу иметь надобно, чтоб этак вот вызволять нас из рук полиции Сан-Фелипе».
Техасский Джо медлил с ответом так долго, что Пэт с беспокойством поглядывал на него раз-другой. Наконец возница протянул: «Тут ты прав; у Джефферсона Уорта и вправду сила немалая».
Пэт хмыкнул. «А чем он занимается-то?»
«Занимается?» Текс развернул упряжку вокруг отрога горы, там, где тропа идёт вдоль каньона к его вершине. Далеко внизу они услышали грохочущий рёв потока в его каменистом русле.
«Должен же человек чем-то заниматься?»
«Насколько я разумею, Джефферсон Уорт занимается всеми».
«Ого! Вот оно как? Сам я до карт не охотник, да коли человек этим промышляет и…»
«Не туда метишь, приятель. Джефферсон Уорт не из таких. Он из этих финансовых дельцов, и, сколько я видал, дело у него верное».
«Хочешь сказать, он банкир?»
«А то как же. 'Пионер' в Рубио-Сити. Начал он это дело в давние времена да с тех пор всё разрастает его. Занятное это дело, финансы эти самые, — продолжал Текс на свой неспешный, задумчивый лад. — По мне так похоже на обычный, простой грабёж с большой дороги, только орудуют они деньгами заместо ружья. В старые-то времена, бывало, возьмёшь человека на прицел из своего шестизарядного, всё как положено, да и заберёшь, что у него в карманах случится. А после отряд за тобой погонится, да, может, и вздёрнет — так тому и быть, часть игры это. А нынче эти вот молодцы, вроде Джефферсона Уорта, добудут твоё имя на какой-нибудь бумаге, а после, покуда ты не смотришь, подкрадутся да и заберут всё твоё мирское достояние, а шериф только смеётся да толкует, что дело это хорошее. Этот вот Уорт — самый что ни на есть хладнокровный, гладкий, крепкий орешек во всей этой игре. Аж мороз по коже от него. У простого люда против Джефферсона Уорта столько же шансов, сколько у осколка льда в аду. По моему разумению, вот это самое финансовое дело и губит Запад. Скотоводческие угодья уж почти все сгинули. Коли так дальше пойдёт, не лучше нам тут станет, чем в тех местах на Востоке, о коих я наслышан».
«Чертовски невежественный ты дикарь, вроде всего твоего племени, с этакими разговорами про то, что Запад гибнет. Что бы стало с этой страной без денег? Это ж те самые воротилы принесли тебе железные дороги, да города, да школы, да церкви, да все прочие блага и радости цивилизации, хочешь ты того или нет. Взгляни-ка на Провидца. Что бы мог такой человек, как он, — инженер, заметь, — что бы мог Провидец без людей с деньгами за спиной?»
На слова ирландца ответом стал весёлый окрик «Тпру!» да грохот тормозов — Техасский Джо остановил упряжку у родника в вершине каньона. «Здесь становимся лагерем», — объявил он. — «Это последняя вода, что нам встретится, покуда не перевалим через перевал к Горным Родникам на стороне пустыни. Джефферсон Уорт с Провидцем да его пареньком вот-вот подоспеют».
Незадолго до сумерек банкир со своими двумя спутниками прибыл на место.
«Здорово, Пэт!» Человек, что спрыгнул с двуколки и зашагал к поджидавшему ирландцу, был высок и широк в плечах, с головой и подбородком солдата и карими глазами мечтателя. Одет он был в грубый вельвет, синюю фланелевую рубаху, шнурованные сапоги и стетсон, и приветствовал дюжего ирландца как товарища по работе.
Радостная улыбка расплылась на побитых чертах гладиатора, когда он стиснул протянутую руку Провидца. «Ну, чтоб мне пусто было, до чего ж я рад видеть вас, сэр, в этом чёртовом краю. Были у меня, само собой, сомнения, когда очнулся я в фургоне, да только всё в порядке. Горжусь я, что вы меня похитили, сэр».
«Похитили!» Смех инженера пробудил эхо в каньоне. «Это было спасение, приятель!»
«Ну что ж, пускай будет так! Но скажите мне, сэр, — он понизил голос до доверительного рокота, — что это я слышу, будто вы с мальчонкой своим? Вот уж не знал я, что вы человек семейный». Он взглянул в сторону худощавого паренька, что с готовностью взрослого мужчины помогал вознице двуколки распрягать четвёрку мустангов. «Хороший он парнишка, или я голландец».
