Победа Барбары Уорт

Когда они добрались до дома Барбары, там застали самого Провидца. Пятнадцать лет не оставили заметных перемен в облике инженера. Стан его по-прежнему был крепок и прям, разве что волосы чуть тронула седина. Но внимательный наблюдатель заметил бы в его лице, в минуты покоя, лёгкий налёт грусти — то неописуемое выражение человека, что начинает всё меньше верить в собственные силы, или, вернее, после многих разочарований начинает сомневаться, доведётся ли ему дожить до воплощения самых заветных своих замыслов. Не потому, что он меньше верит в свои видения, а потому, что теряет надежду сделать их понятными для других.

Когда вечерняя трапеза закончилась, землемер попрощался, ибо экспедиция должна была тронуться поутру, а у него ещё оставались дела. Когда он ушёл, Барбара присоединилась к отцу и инженеру на веранде. «Вот они», — сказала она. — «Правда же, хорошо я их для вас сберегла?» Она протягивала Провидцу коробку сигар.

«И правда хорошо», — отозвался инженер довольным тоном, доставая прохладную, влажную гавану. — «Ты славная, добрая девочка».

Джефферсон Уорт табака не употреблял, но в доме издавна повелось неписаное правило: Провидец, когда приезжал, непременно должен был выкурить свою вечернюю сигару на веранде, а хранительницей запасов должна была быть Барбара. Ей нравилось видеть, как крепкое лицо друга внезапно выступает из сумерек при вспышке спички, и наблюдать, как в темноте разгорается и тлеет огонёк сигары, покуда они беседуют.

«А что скажешь про своего брата Эйба, Барбара?» — спросил большой инженер, когда сигара его хорошо раскурилась. — «Небось заговорил тебя чуть не до смерти?»

Девушка рассмеялась. «Едва ли у него был на то случай. Обычно ведь я больше всех говорю, знаете ли».

Провидец усмехнулся. «Эйб мне как-то сказал, что большую часть времени чувствует себя устрицей, а остальное время так злится на себя за то, что он устрица, что не может и слова подобрать по делу».

«По-моему, он просто замечательный!» — с жаром возразила Барбара.

«Так и есть», — искренне отозвался инженер. — «Не знаю в нашем деле другого человека, на кого я мог бы положиться так безоговорочно в работе определённого рода. Понимаешь, Эйб родился и вырос в диких, необжитых краях, и у него природный дар к своей работе, что граничит почти с гениальностью. При таком знании природы, добытом через его удивительную наблюдательность и способность делать выводы, сомневаюсь, что у Эйба Ли сегодня найдётся равный среди тех, кого можно назвать 'разведчиком-землемером'. Верю, что сделан он из железа. Голод, холод, жажда, зной, сырость — на него, кажется, ничто не действует. Он перегонит, переработает, пересидит и перехитрит любого мужика, какого я только встречал. У него звериное чутьё находить дорогу и самые крепкие нервы, что я видел. Его честность и верность граничат почти с фанатизмом. Но робок он и застенчив, точно школьница, и чувствителен, как стеснительный мальчонка. По чести говоря, верю, что сегодня он смыслит в великих инженерных делах Запада куда больше, чем девять из десяти дипломированных инженеров, но видал я, как он час просидит совсем немой, до полусмерти напуганный, слушая пустую болтовню какого-нибудь бойкого желторотика, у которого чернила на дипломе ещё не просохли. Но поставь его в поле, во главе партии из тех же самых молодцов, и он будет боссом до последнего колышка на линии, до последнего куска еды в упряжке, хоть бы ему пришлось половину из них уложить, чтоб этого добиться. Полагаю, ты решишь, что я малость увлёкся, расхваливая свою правую руку», — закончил он с коротким извиняющимся смешком, — «да так оно и есть. Всё потому, что я его знаю».

Он чиркнул ещё одной спичкой, и Барбара на миг увидела его лицо. Когда спичка погасла, она глубоко вздохнула. «Я рада, что ты это сказал», — тихо промолвила она. — «Мне хотелось, чтоб ты это сказал. Уверена, он это заслужил».

Затем они заговорили о новой экспедиции Провидца, что должна была отправиться на юг на рассвете, и Барбаре казалось, будто сам воздух был пропитан предчувствием великой эпохи, когда человеческий род направит все свои силы на то, чтобы обратить миллионы акров пустынной, голой пустоши в плодородные фермы да прекрасные дома для людей.

На рассвете девушка уже была на ногах, чтобы проводить Провидца. «Хотела бы я, — сказала она с тоской, стоя с ним мгновение у калитки, — хотела бы я, чтоб это мою Пустыню вы с Эйбом отправлялись обследовать».

Инженер с улыбкой ответил: «Может статься, придёт когда-нибудь и это».

«Я знаю, что придёт», — просто сказала она.

И покуда она стояла перед ним во всей прекрасной силе своей юной женственности, Провидец ощутил ту нежную, таинственную власть её натуры — ощутил её с отцовской любящей гордостью. «Верю, ты и правда знаешь, Барбара», — сказал он. — «Верю, что знаешь».

ГЛАВА V

ЧТО РАССКАЗАЛ ИНДЕЕЦ ПРОВИДЦУ

Творя Пустыню Барбары, режущая каньоны, строящая дельту река не считала веков своего труда; режущие скалы, творящие берега волны не вели счёта эпохам своей работы; палящее, неизменное солнце и сушащие, гонящие пески ветры не заботились о годах. Оттого и время истинного начала того, что произошло в этой земле моего рассказа, неведомо.

Где-то в той вечности, что лежит позади всех минувших дней, великая река нашла солёные волны океана на глубине многих саженей там, где теперь лежит Королевская Впадина, и простиралась на сто семьдесят миль к северу от того берега, что принимает их плеск и поныне. Медленно, сквозь века той эпохи всех начал, река, прорезая каньоны и долины на севере и унося на юг груз своего ила, возвела с востока через залив до Одинокой Горы могучую дельтовую плотину.

К югу от этой новой земли океан всё ещё принимал реку; к северу же залив обратился во внутреннее море. Верхний край этого новорождённого моря бился без толку о цепь низких, голых холмов, за которыми лежали многие мили безводного края. К востоку тянулись ещё многие мили унылой пустоши. А меж этим морем и родным океаном на западе, простираясь на юг мимо дельтовой плотины, горы Береговых хребтов преграждали путь всякому облаку, несущему влагу, и заворачивали вспять всякий поток, дающий жизнь. Так пойманные и беспомощные, светлые воды, со всей своей жизнью, оказались под неизменными, свирепыми, палящими лучами полутропического солнца и съёживались под неутомимым напором сухих ветров. Века той эпохи, всё так же несчитанные, тоже прошли, и дно того моря лежало голым, сухим и безжизненным под пылающим небом, всё так же битое немилосердным солнцем, всё так же обдуваемое жгучими ветрами. Место, что некогда держало радостные воды со всей их кипучей жизнью, стало пустой чашей слепящего песка, дрожащего зноя, жуткой смерти. Не замечая содеянного разрушения, река несла свой путь дальше.

И так — стиснутая горной стеной, голыми холмами да безводными равнинами; забытая океаном; покинутая рекой — та жаждущая земля лежала, самым одиноким, самым пустынным клочком на всём этом великом Западном континенте.

Но река не могла учинить это разрушение, не отдав пустыне заодно ту богатую силу, что собрала со своих притоков. Смешанный с песком древнего морского дна, лежал ил из дальних гор, холмов и равнин. Та чаша Смерти была не просто пыльной могилой былой жизни; то была гробница, что хранила огромное сокровище жизни грядущей — жизни, что придёт, когда века сотворят и своих избранных, способных сказать реке: «Верни своё!» — людей, способных властью своей повелеть богатой жизни внутри гробницы явиться на свет.

Но избранные люди — не плод годов, а зачастую и не плод веков. У людей моего рассказа тоже есть свои истинные истоки в эпохах, слишком далёких, чтобы их счесть. Главные страсти, направляющие инстинкты, ведущие желания и гонящие страхи, что рубят, режут, лепят и кроят род людской, столь же не считаются с годами, как волна, река, солнце и ветер. Оттого забытая земля хранила своё богатство, покуда Время не сотворит великанов, способных его взять.

За века тех забытых эпох, что шли на созидание пустыни Королевской Впадины, семьи людские медленно вырастали в племена, племена медленно вырастали в народы, а народы медленно вырастали в целые миры. Новые миры старели; и другие новые миры открывали, изучали, обживали и тоже старили; война, голод, мор и достаток рубили и лепили, резали, строили и кроили — так же, как волна, река, солнце и ветер. Царства земли, воздуха и воды отдавали своё богатство по мере того, как человек набирался сил, чтобы его взять; стихии склоняли шею под его ярмо, служа и поднося ему по мере того, как он набирался мудрости повелевать; глушь отступала, горы обнажали своё нутро, пустоши платили дань по мере того, как он набирался отваги приказывать.

Через весь широкий континент следы дикой жизни затоптали широкие скотогонные тропы, пути стад отметили колёса переселенческих фургонов, а дороги неспешных упряжек обратились в быстрые стальные тракты. На Востоке великие города, принимавшие орды со всех земель, всё разрастались. На дальнем западном побережье многолюдство строилось, как строилось и на Востоке. На Юго-Западе одна дикая раса сменяла другую, покуда наконец медлительные падре не догнали быстроногого индейца, а грубая цивилизация, что стала возможной благодаря священникам, в свой черёд не обогнала и самих священников.

Вокруг земли моего рассказа, забытой под сухим небом, этот вечно неспокойный, вечно вздувающийся прилив жизни кружился и вился — кружился и вился, но не касался её. На западе он доходил до самого подножия суровой горной стены. На востоке одна дальняя рябь дотянулась даже до реки — тогда родился Рубио-Сити. Но Пустыня ждала, безмолвная, жаркая и грозная в своём запустении, храня свои сокровища под печатью смерти до прихода сильных; ждала, покуда те же силы, что творили людей на протяжении долгих веков, не завершат и свою работу; ждала этой эпохи — твоей и моей эпохи — эпохи Провидца и его товарищей — дней моего рассказа, дней Барбары и её друзей.

Экспедиция Провидца, возвращаясь с юга, разбила лагерь на берегу Рио-Колорадо в двадцати милях ниже Рубио-Сити. То была последняя ночёвка перед возвращением. Ужин был окончен, и люди с трубками да самокрутками устроились кто как в разных беспечных позах отдыха после долгого дня. Их обожжённые солнцем лица, закалённые фигуры и потёртая, запятнанная пустыней одежда свидетельствовали о неделях труда под открытым небом, в этом почти безводном краю. Кто был старожилом — ветераном не одной такой кампании. Двое были новичками, в первой своей поездке. Все были крепкими, ладно скроенными, полными сил образчиками смышлёного, здорового мужского племени, ибо ни в одном ремесле, не исключая ни армию, ни флот, не сыскать людей крепче, чем наши инженеры-путейцы.

Легко разговор зашёл о завтрашнем вечере в Рубио-Сити — о банях и цирюльниках, о добрых постелях, чистой одежде да обедах, о радостях цивилизации и будущих возможных работах. Немало добродушных подначек ходило туда-сюда с сердечным задором. Шутки, что успели поистрепаться за все эти дни и ночи, покуда партия была отрезана от всякого другого общества, оживали с новым интересом. Случаи и происшествия поездки пересказывались и обсуждались со смаком, то тут, то там перемежаясь замечаниями о самой работе, ещё свежей в памяти.

Эйб Ли, сидя спиной к колесу фургона, вытянув перед собой длинные ноги, слушал, наслаждаясь этим на свой лад, принимая свою долю подначек с медленной улыбкой, выпуская большие клубы дыма от самокрутки и лишь изредка вставляя слово или короткую фразу в общий разговор. Эйб был здесь как дома, среди этих людей, в пустынной ночи. Под началом Шефа он был для них хозяином — уважаемым, любимым, вызывающим восхищение. Но старожилы знали: завтра, в городе, среди тех же самых людей, в обычном платье, на улице или в гостинице, этот землемер станет застенчив и неловок, точно деревенский паренёк. Оттого его подначивали насчёт его многочисленных зазноб в Рубио-Сити и пересказывали вымышленные от первого до последнего слова любовные похождения и романтические приключения, что якобы случались с ним в разных краях страны за все годы, что они его знали. Ни один из них не удивился бы больше, узнай он о приключении Эйба в тот полдень, накануне их отъезда из Рубио-Сити, и о том, как каждый день тяжкого, изнурительного труда в экспедиции перед ним стоял образ той девушки, которую он высмотрел в свой полевой бинокль.

Когда огонь острословия перекинулся на другую мишень, Эйб медленно поднялся на ноги и выскользнул из круга. Тихо подойдя к кухонному фургону, где китаец сидел, покуривая в одиноком величии, он спросил: «Винг, где Шеф? Я видал, ты с ним недавно говорил».

«Моя не знает, босс Эйб. Шеф, он туда пошёл». Он указал своей длинной бамбуковой трубкой в сторону реки. «Винг думать, Шефу плохо, босс Эйб; чёрт».

Белый мужчина молча поглядел на китайца с мгновение, затем сказал: «Ты хороший парень, Винг. Доброй ночи».

«Ночи, босс Эйб», — донёсся жалобный ответ, и землемер пошёл дальше, туда, где грубым лагерем расположилась партия индейцев-кокопа. Их он приветствовал по-испански и спросил: «Шеф был с вами после ужина?»

«Нет, сеньор. Он там, у реки, недавно был», — сказал один, указывая на группу тополей, что поднимались над зарослями ив.

«Буэнос ночес, омбрес», — сказал Эйб.

«Буэнос ночес, сеньор», — донёсся хор тихих голосов в сумерках.

На высоком берегу, под тополями, сидел Провидец, склонив голову. Он не замечал широкого жёлтого потока илистой воды, что так безмолвно катился мимо него; не видел мириад звёзд на бархатном небе, не замечал золотой луны, что медленно взбиралась над тёмной равниной земли. Весёлые голоса и смех его людей доносились до него из лагеря, но он их не слышал. Завтра экспедиция закончится, партия разойдётся. Он составит доклад капиталистам, что послали его в путь. Доклад! — Провидец застонал. Немного слов понадобится, чтобы подытожить труд последних двух месяцев, да только сложить их будет непросто. Ухо его уловило треск ветки, и запах табачного дыма долетел до него. Он быстро повернул голову. «Это ты, Эйб?»

Долговязая фигура землемера опустилась на берег рядом с ним. С минуту оба молчали, покуда Провидец неспешно набивал и раскуривал трубку.

«Ну что ж, парень, — сказал он наконец, — вот мы и подошли к концу ещё одной неудачи».

«Поедете в Нью-Йорк, сэр?»

«Нет, в том нужды не будет. Всё, что нужно сказать, я уложу в полсотни слов».

«Может, они пошлют вас снова», — предположил землемер.

«Их интерес недостаточно крепок. Они взялись за это дело только потому, что кто-то другой присматривался к тому же предложению. Оттого им и подумалось, что тут может что-то быть. Кабы у меня был капитал на изыскания, да я мог бы прийти к ним с данными по какому другому проекту, они бы, может, и подумали, но…»

Эйб скрутил ещё одну самокрутку, и вместе с первым облачком дыма пришли неспешные слова: «Ну что ж, тогда давайте раздобудем эти данные».

Даже от этого предложения, казавшегося безнадёжным, упавшее сердце старого инженера забилось быстрее. Он повернул лицо к младшему товарищу. «Где?»

Эйб протянул длинную руку к широкой Колорадо у их ног и к пустыне за ней. «Королевская Впадина. Вы мне не раз рассказывали про тот край. Коли я верно смекаю расположенье земли, мы сейчас где-то у южного её конца, у начала возвышенности той дельты, что отгораживает от океана. Воды тут хватит на впятеро большую территорию».

«Ты хочешь сказать…» — быстро начал было Провидец и осёкся.

«Я хочу сказать вот что: северную и северо-восточную часть Впадины вы уже знаете по железной дороге. С запада вы прошли её по тропе Сан-Фелипе. Отправьте завтра упряжку с ребятами. Выдайте им расчёт в банке и отпустите. Мы с вами вдвоём можем разведать дельтовый конец той земли, вон там, недельку-другую, и коли выглядеть будет хорошо, вместе с тем, что вы уже видали, у вас хватит на что говорить. Тогда поезжайте в Нью-Йорк, и когда будете докладывать по южному проекту, обрушьте на них вот это».

«Эйб, — задумчиво сказал инженер, — предложи мне такое кто другой, а не ты, — пойти к этим капиталистам и заинтересовать их проектом, к которому даже прибор не приложен, — я бы его с ног сшиб. Эдакая дерзость погубила бы любого инженера-путейца на свете, коли…»

«Коли бы он ошибся в догадке», — сухо закончил Эйб.

«Коли бы он ошибся в догадке», — неохотно признал Провидец.

«А коли вам покажется, что дело выглядит достаточно хорошо, чтоб рискнуть своим суждением, у вас найдутся веские доводы», — рискнул заметить Эйб. — «В том старом морском дне не меньше пятисот тысяч акров. Колорадо несёт воды впятеро больше, чем на такую площадь нужно. Железная дорога уже проложена вдоль одного края; Сан-Фелипе да всё побережье под боком. Это дело побьёт то, другое, во сто раз, коли его вообще можно сделать».

Провидец встал и принялся расхаживать взад-вперёд в ярком лунном свете. Наконец он сказал: «Коли примешь то место у Ханта на севере, тебе стоит выехать немедля. Та работа — лучшее, что тебе выпадало. Не хочешь ли ты его принять?»

«Вы знаете, чего я хочу, коли я вам сгожусь».

«На эту поездку я могу выкроить тебе прежнее жалованье, но дальше того — сам знаешь, как всё это неверно. Хант больше ждать не может».

«Послушайте, — сердито сказал Эйб, — когда я делал своё предложенье, я так понимал, что жалованье наше кончится, как только мы отпустим упряжку. Вы что, думали, я хотел, чтоб весь риск вы одни несли? Я всего лишь землемер, а вы учёный инженер, но дело это для меня значит не меньше, чем для вас. Дайте мне разделить расходы, и я с вами, а на других условиях — нет. Пускай Хант со своей работой катится ко всем чертям. Не пойму, с чего вы взяли, что я работаю только за жалованье». Для Эйба это была длинная речь.

Инженер положил свою большую руку на плечо молодого человека. «Спасибо, Эйб, — сказал он. — Это мне по душе. Я всегда знал, что в тебе это есть. Но путь тяжёлый, парень, чертовски тяжёлый!» Затем: «Интересно, есть ли у нас в отряде индеец, что знает этот край?»

«Есть, сэр, — тут же ответил Эйб. — Хосе знает его хорошо. Я его целый месяц прощупывал. Сейчас приведу».

Покуда долговязая фигура землемера скрывалась в стороне лагеря кокопа, Провидец улыбнулся про себя. «Прощупывал его целый месяц», — повторил он. — «Стало быть, он смекнул почти прежде меня самого, что то, другое предложение никуда не годится. Хм!»

Он повернулся к реке и вгляделся в ночь, туда, где лежала Королевская Впадина — причудливая страна грёз под лунным светом. И оттого что немыслимо было думать о Пустыне Барбары, не думая о самой Барбаре, он снова улыбнулся, размышляя, что мало сна выпало бы этой ночью девушке в Рубио-Сити, узнай она, что они с Эйбом затевают. С другого берега реки донёсся пронзительный, рычащий, тявкающий хор койотов, и инженер вновь увидел тело мёртвой женщины у сухого водопоя, пустую флягу и большеглазую, каштановолосую малышку, протягивающую к нему руки.

Хоть Провидец был слишком осторожным инженером, чтобы с ходу принять предложение Эйба, он повидал слишком много доказательств гения этого выросшего в пустыне землемера, чтобы не отнестись к его предложению всерьёз. К тому же он был слишком мечтателем, чтобы не поддаться мыслям о Барбаре и её связи в его сознании с этим самым проектом. Могло ли статься, что земля, столь трагически подарившая ему это дитя, теперь готова была воплотить его мечты об Освоении земель?

Его размышления прервало возвращение Эйба, за которым следовал старый, седой кокопа.

«Расскажи Шефу то, что рассказал мне, Хосе», — сказал землемер и, отступив в сторону, скрутил неизбежную самокрутку с видом человека, вовсе устранившегося от обсуждаемого дела.

«Ты знаешь тот край, вон там, Хосе?» — спросил Шеф.

«Си, сеньор», — донёсся тихий ответ, и, протянув руку, индеец мягко повернул инженера так, что тот встал спиной прямо к реке. Взяв правую руку Провидца и держа её раскрытой, ладонью вверх, в своей собственной, другим тёмным пальцем прочерчивая линии, точно по рельефной карте, он продолжал по-испански, ведя пальцем осторожно вдоль большого пальца белого от запястья: «Вот тут горы, что отгораживают край у Большого Моря, где Сан-Фелипе. Я бывал там однажды, давно. Мой народ там жил». Он указал на промежуток между первым и вторым суставом большого пальца. Затем коснулся основания мизинца Провидца. «Тут Рубио-Сити». Затем, проведя по внешнему краю ладони к запястью: «Тут холмы, и железная дорога, что построил сеньор». Палец его остановился в ложбинке между основанием большого пальца и внешним краем ладони у запястья. «Дорога сеньора идёт через Перевал в высоких горах, вот тут». Затем, от внешнего края ладони, он провёл линию через ладонь у основания пальцев. «Река идёт вот так, к большой воде, что заходит с моря, вот тут». Он указал на открытое пространство между отставленным большим пальцем и внутренним краем ладони.

«Мы сейчас стоим вот тут». Он коснулся основания указательного пальца Провидца. «Это Ладонь Божьей Руки, сеньор — La Palma de la Mano de Dios», — повторил он благоговейно. Он выпустил руку инженера и стоял тихо, ожидая вопросов.

Провидец снова протянул руку и, указывая собственным пальцем на внутренний край ладони меж основанием указательного пальца и большого, спросил: «Земля тут высокая?»

«Си, сеньор, немного. Точно как рука. Тут вот совсем низко». Он коснулся самой глубокой части ладони. «А тут, где мы стоим, немного высоко. Иногда, когда много воды приходит, река разливается по всему тут». Он указал на самый крайний внутренний край ладони. «Чаще всего эта вода идёт вся вот так» — к открытому пространству между большим пальцем и ладонью. «Иногда немного идёт сюда». Он провёл по линиям, что пересекают ладонь к запястью.

«Ты можешь показать нам этот край?»

«Си, сеньор».

«Сколько времени это займёт?»

«Как захотите. Отсюда до Одинокой Горы напрямик — может, один день пути, может, два дня пути».

«Там есть вода?»

КАРТА LA PALMA DE LA MANO DE DIOS (ЛАДОНИ БОЖЬЕЙ РУКИ), НАРИСОВАННАЯ АЛЛЕНОМ КЕЛЛИ, РАНЧО ТЕКОЛОТЕ, 1911

«Си. Много воды осталось от реки, с тех пор как последний раз большая вода приходила».

Шеф поглядел на молчаливого Эйба, затем снова на старого индейца. «Хорошо, Хосе; мы выезжаем поутру — ты, сеньор Ли и я. Будь готов».

«Си, сеньор. Буэнос ночес, сеньорес».

«Доброй ночи! Доброй ночи!» — отозвались оба белых.

Немало было толков среди удивлённых землемеров на следующее утро, когда Шеф выдал каждому расчётный чек и поставил во главе старожила, дав указания насчёт упряжки, когда та прибудет в Рубио-Сити.

Два гружёных вьючных мула да три верховых пони были готовы, когда Провидец покончил со своими делами с людьми. Прощались со всеми по кругу, и Провидец с Эйбом, а впереди Хосе, повернули обратно на юг.

«Похоже, они чего-то позабыли», — сказал один из новичков, покуда вся группа стояла, глядя, как маленький отряд ровной рысью удаляется вдаль, судя по всему, повторяя тот же путь, каким экспедиция шла накануне.

«Сынок, — заметил ветеран, оставленный за старшего, — чего один из этой парочки позабудет, другой уж наверняка вспомнит. Все приметы говорят, что затевают они большое колдовство. А нам с этим и дела нет, кроме как поспешать в Рубио-Сити да обналичить наши чеки. Господи, вот бы мне с ними», — прибавил он с сожалением, отворачиваясь.

С припасами на три недели на вьючных животных да с заверением Хосе, что в разливных землях найдётся корм и вода для лошадей, Провидец с Эйбом собирались обойти большую часть той территории, что лежит между Рио-Колорадо и Одинокой Горой. Именно здесь великая река, в давно минувшие века, возвела дельтовую плотину, отрезав тем самым северный конец залива, что теперь стал пустыней Королевской Впадины. По их плану, они должны были пройти вдоль этой возвышенности, что отделяла океан от Впадины, до самых гор, а затем как можно дальше углубиться во Впадину от воды и корма. Затем они собирались вернуться вдоль реки, со стороны Впадины, в Рубио-Сити.

Едва скрывшись из виду основной партии, Хосе повернул прямо к реке. При таком уровне воды длинная песчаная коса выдавалась в поток, и от её края течение крепко несло к противоположному берегу.

«Тут переправимся», — коротко сказал индеец.

Соорудив грубый плот для припасов и переправив животных вплавь, они добрались до другого берега на некотором расстоянии ниже места отплытия без единой помехи и в ту ночь разбили лагерь поодаль от реки, на дельтовой земле.

День за днём они ехали от рассвета до темноты; изучая землю, оценивая расстояния и уклоны, наблюдая за руслами, прорезанными разливами, и следами высокой воды, отмечая характер почвы и растительности; порой вместе, порой врозь, а Хосе выбирал им места для стоянок и помогал своим индейским знанием этого края.

И всегда по вечерам, после долгого тяжёлого дня, когда ужин — приготовленный их же руками — был окончен, они с трубкой да самокрутками пересматривали свои наблюдения, сверяли записи, подводя итоги, прежде чем закутаться в одеяла и уснуть под звёздами.