Победа Барбары Уорт

«Ты прав, Пэт, Эйб хороший мальчик», — серьёзно ответил Провидец. — «Я подобрал его в горняцком лагере на краю пустыни Мохаве, когда в прошлом году вёл предварительные изыскания по той местности для Ю. и К. Родился он в этом лагере, а мать его умерла, когда он был совсем малышом. Бог знает, как он выжил! Ты ведь знаешь, что за места эти горняцкие. Отца его, Фрэнка Ли, убили в пьяной драке, покуда я там был, а Эйб проявил столько хладнокровия и настоящей мужественности, что я взял его к себе в отряд. С тех пор он со мной».

Голос Пэта охрип, когда он сказал: «Прошу прощения, сэр, за мою неуклюжую наглость насчёт того, будто вы человек семейный. Я чёртов старый мужлан, без всякого образования, окромя своих двух кулаков, и манер никаких».

Ответ инженера был прерван приближением Джефферсона Уорта, что беседовал с Техасским Джо. Голова банкира едва доходила Провидцу до плеча, а рядом с могучей тушей ирландца казался он почти незначительным, тогда как его простой серый деловой костюм смотрелся совсем неуместно среди дикого окружения. Гладко выбритое лицо его было бесстрастной серой маской, а глубоко посаженные серые глаза переходили с ирландца на инженера без единого проблеска чувства. Оба почувствовали, что где-то за этой серой маской их тщательно оценивают — измеряют — взвешивают — как возможные слагаемые какого-то далеко идущего плана. Он обратился к Провидцу, и в голосе его не было ни намёка на краску: «Вижу, ваш друг оправился». Точно он лишь констатировал факт, только что им проверенный.

Посмеиваясь над воспоминанием о похождении ирландца в Сан-Фелипе, инженер сказал: «Мистер Уорт, позвольте представить вам мистера Патрика Муни, коего я знаю уже много лет как лучшего десятника землеройной артели на всём Западе. Пэт, это мистер Джефферсон Уорт, президент банка 'Пионер' в Рубио-Сити».

Ирландец схватился за поля своей потрёпанной шляпы в смущённом признании такой церемонности Провидца. Джефферсон Уорт из-под своей серой маски произнёс своим точным, бесцветным голосом: «Похоже, он умеет управляться с людьми».

Когда банкир прошёл дальше, к большому фургону, ирландец придвинулся ближе к Провидцу и хрипло прошептал: «Ну и что ж это за человек такой, чёрт его дери? Истинная правда, сэр, что, глянувши на меня из-под этой могильной маски, я едва удержался, чтоб не перекреститься!»

ГЛАВА II

ДАР ДЖЕФФЕРСОНА ВОРТА

Когда день занялся над самыми высокими хребтами Ничьих гор, упряжка Джефферсона Уорта была уже готова тронуться в путь. Возница лёгкой повозки с четвёркой мустангов направился в Сан-Фелипе. На переднем сиденье большого фургона Техасский Джо подобрал вожжи, тщательно их разобрал и оглянулся через плечо на своего хозяина. «Все готовы?»

«Трогай».

«Эй, Бак! Молли!» Передние мулы натянули постромки. «Джек! Пит!» Тормоз с лязгом и дребезгом железных штанг отпустили, коренники налегли в хомуты, и фургон тронулся вперёд.

Суровые, неутомимые, древние, как мир, стражи, Ничьи горы стояли на страже между плодородной землёй со стороны моря и заброшенной, забытой пустошью Востока. Стране зелёной жизни, прогресса, роста и цивилизации, что подступала к их черте с запада, они говорили: «Стой!» — и та останавливалась. Земле худой нужды, серой смерти, изможденного голода и мучительной жажды, что подползала к их подножию с другой стороны, — «Не ходи дальше!» — и та не шла дальше. Не имея ни земли для пахоты, ни руды для добычи, сама их скудость служила им защитой. С видом мрачной непреложности они словно заявляли во весь голос, что какими были всегда, такими и останутся; и в начале моего рассказа, если не считать той единственной тонкой рукотворной тропы, их вековая похвальба оставалась неоспоримой.

Упорно, но с частыми передышками на подъёмах, упряжка Джефферсона Уорта карабкалась к вершине и незадолго до полудня достигла перевала. Громкий, дребезжащий грохот фургона, чьи ободья бились и скрежетали по каменистой, устланной валунами дороге, вместе с резким звоном и стуком подкованных копыт упряжки, отдавался эхом, эхом, и снова эхом. Громко, дико грубые звуки обрушивались на тишину, покуда безмолвие не казалось безнадёжно расколотым этим гулом. Мягко, покорно звуки уплывали прочь в прозрачной дали — сквозь рощи вечнозелёного дуба, заросли креозотового куста, можжевельника, манзаниты и полыни; в каньоны и промоины; со скал и уступов; вдоль склонов, отрогов и плеч; через гребни, седловины и пики; слабея, замирая — бессильные звуки людского прохождения тонули в тишине и пропадали. Когда упряжка останавливалась на короткий отдых, в этот миг казалось, будто тишина никогда и не нарушалась. Суровые, грозные, холмы не давали ни единого знака людского присутствия, не замечали эту ползущую крупицу жизни.

У Горного Родника — одинокой маленькой лужицы на пустынной стороне огромной стены — они остановились пообедать. Когда с едой было покончено, Техасский Джо с помощью Пэта наполнял бочки для воды, а мальчик тем временем занимался флягой, покуда Провидец и Джефферсон Уорт наблюдали за ними.

«Сушь впереди, сдаётся мне», — заметил ирландец вопросительно, поднимая очередное каплющее ведро.

«Малость», — отозвался Текс. — «Есть три водопоя между тут и рекой, где вода водится порой. Хотя чаще выходит так, что как раз когда она всего нужнее, там пусто, и, по моему разумению, сухой водопой — самое что ни на есть удручающее дело на свете. В этот раз все они окажутся сухими. Не было ничего, кроме грязи, у Волчьих Колодцев, когда мы там проходили на прошлой неделе».

И снова голые скалы да суровые, неприступные холмы отозвались эхом на громкий стук колёс и копыт. Вниз по крутому склону горы, с визжащими, скрежещущими тормозами, они грохотали и дребезжали в узкий коридор Чёртова каньона, с его отвесными стенами и тенистым мраком. Крохотный ручеёк, что стекал вниз от маленького зелёного пятнышка у родника, храбро пытался следовать за ними, но вскоре, обессилев, впитывался в сухую пустошь. В лица им дул прохладный ветер, точно сквозняк в туннеле. После примерно двух часов такого пути дорога расширилась, стены каньона понизились, то и дело появлялись просветы и разрывы. Затем стены сменились низкими округлыми холмами, среди которых петляла тропа — русло из песка и гравия, — а тут и там показывались заросли креозотового куста и кактусов нескольких видов.

Наконец они миновали последние из предгорий, и внезапно — точно поднялся могучий занавес — перед ними открылась пустыня. У их ног Меса лежала в белом сиянии солнца, а за краем плоскогорья и ниже его — огромный край Королевской Впадины.

На краю Месы Техас остановил упряжку, и маленький отряд глядел на эти жуткие просторы пустынного одиночества. Провидец и Пэт невольно вскрикнули. Джефферсон Уорт, Техас и Эйб молчали, но худое личико мальчика светилось жадным восторгом, а лицо возницы выдавало интерес к этой картине, который годы близкого знакомства не смогли до конца притупить, — но серая маска банкира не выдавала ни малейшего чувства.

В этом виде, столь огромном, что мили теряли всякий смысл, не было ни следа человека, кроме одной тонкой нити дороги, что вскоре терялась в дали. От горизонта до горизонта, так далеко, что глаз болел, силясь это охватить, не было ни облачка, чтобы отбросить тень, и глубокое небо изливало неудержимый поток света на обширную бурую равнину с дикой яростью, точно желая обессилить любое живое существо, что окажется на её пути. И пустыня, принимая этот поток с широкого раскалённого неба, таинственно вплетала в него мягкие шарфы сиреневого, туманные покровы пурпурного и прозрачные завесы розового, жемчужного и золотого; странно творила из него широкие голубые озёра, окаймлённые призрачными холмами красного и фиолетового — непрестанно меняющиеся, перетекающие, картина за картиной, как сменяются и текут видения во сне.

Только странная, безмолвная жизнь, что за долгие годы пустыня научила терпеть свои тяготы, была здесь — ящерица, рогатая жаба, поджарый заяц, тощий койот и им подобные. Только жёсткая растительность, что вывели века, пятнала дно Впадины неподалёку — солянка да креозотовый куст, а кое-где заросли мескита.

И над всем этим — над странной суровой жизнью, причудливыми, непрестанно меняющимися видами, дивными, вечно текущими красками — царил властный, неотступный, непреодолимый дух этой земли; тяжкое, зловещее безмолвие; ожидание — ожидание — ожидание; мистический зов, что был разом и угрозой, и обещанием; неизменная черта, за которую ни один человек не мог перейти и остаться в живых, кроме тех избранных, кто заслужит на то право.

Спустя время инженер, указывая рукой, сказал: «Линия Юго-Западной и Континентальной должна пройти вдоль подножия тех холмов, вон там — верно, Техас?»

«Примерно так и есть», — ответил возница. — «Слыхал я, вы пойдёте через перевал Сан-Антонио, а он вон там, к северу. Рубио-Сити лежит примерно вот тут», — он указал чуть южнее востока. — «Наша дорога проходит через те песчаные холмы, что видать, блестят золотом, вон там, вдали. Переправа Сухой Реки как раз за ними. Одинокую Гору можно видеть отсюда к югу. Жарко там будет, наверняка. Гляньте, как пляшут те песчаные вихри. А вон там, где видите жёлтую дымку вроде, — большая песчаная буря. Вряд ли она затянется надолго в это время года. Да только не угадаешь, что учинит эта старая пустыня; она уж больно переменчива. La Palma de la Mano de Dios, индейцы её так называют, и я всегда думал, что — если всё взвесить — имя это подходит на диво. Видите, она и впрямь просто огромная чаша».

«Ладонь Божьей Руки», — тихо повторил Провидец. Он приподнял шляпу невольным жестом благоговения.

Ирландец, когда инженер перевёл, перекрестился. «Матерь Божья, что за имя!»

Джефферсон Уорт заговорил. «Трогай, Техас».

И так, покуда жёлтые песчаные вихри плясали вдоль их пути, а вдали висело то жёлтое облако, они спускались по склону — вниз, в Королевскую Впадину, — в La Palma de la Mano de Dios, Ладонь Божьей Руки.

«Это правда, сэр?» — спросил Эйб у Провидца.

«Что правда, сынок?»

«То, что Техас сказал про океан».

«Да, это правда. Самая низкая точка этой Впадины лежит почти на триста футов ниже уровня моря. Железная дорога, которую мы будем строить, идёт как раз по краю котловины, вон там, с другой стороны. Этот склон, по которому мы сейчас спускаемся, — древний берег». Затем, покуда они продвигались всё дальше в безмолвие и зной этой жуткой земли, инженер рассказывал мальчику и его спутникам, как века трудились рекой и волной, солнцем и ветром, чтобы создать пустыню Королевской Впадины.

Волчьи Колодцы они застали сухими, как и предвидел Техас. Призрачное Озеро тоже пересохло. Время от времени они пересекали сухие древние русла, проложенные рекой в те годы, когда формировалась эта земля; порой попадались стекловидные, твёрдые, голые солончаковые пятна; а порой тропа вела сквозь чащу пустынной растительности, вьющуюся и петляющую меж высоких бугров. Неизменно над головой было широкое раскалённое небо, слепящий поток света, не смягчаемый тенями облаков, что дали бы отдых глазу, и жарко отражаемый песчаным дном древнего морского ложа.

Тем вечером, когда они разбили лагерь, тяжёлая гряда облаков нависла над вершинами Ничьих гор и длинной цепью Береговых хребтов, окаймляющих Впадину. Техасский Джо, поглядывая на эти облака, ничего не говорил; но когда Пэт выплеснул на землю оставшуюся в его кружке воду после того, как напился, степняк обрушился на него словами, что поразили всех.

На следующий день полдень застал их среди первых из песчаных холмов. Здесь не было и признака растительности, ибо огромные курганы и гряды белого песка, наваленные, точно сугробы, никогда не бывали вполне неподвижны. Они неизменно ползли на восток, гонимые преобладающими западными ветрами. Большую часть года они продвигаются очень медленно, но когда с гор налетают яростные шквалы, они катятся вперёд так стремительно, что любой предмет на их пути мигом погребается в их удушающей толще.

В середине дня Техас взобрался на вершину огромного сугроба, чтобы оглядеть местность. Остальные видели, как он стоял мгновение на фоне неба, вглядываясь на северо-запад, а затем повернулся и скатился по крутому склону холма к поджидающему фургону.

«Идёт!» — заметил он лаконично. — «И большая идёт. По мне так лучше проехать сколько сможем».

Через несколько минут они увидели, как небо позади них заволакивает точно золотистой дымкой. Воздух, сухой и жаркий, казалось, был напоён таинственной, грозной силой. Сами мулы тревожно вскидывали головы и рвались из постромок, точно чувствуя, что их преследует нечто ужасное. Прямо и жёстко, с чудовищной скоростью, ветер спускался через горные перевалы и мёл через широкие мили пустыни, набирая в себя песок. Стремительно золотистая дымка растянулась над их головами, густым жёлтым туманом, сквозь который солнце светило тускло, странным, неестественным светом. Затем жалящий, слепящий, удушающий вихрь обрушился на них с безжалостной, дикой яростью. В единый миг все следы тропы были стёрты. Над высокими краями сугробов песок закручивался и струился, точно снег в метель. Вокруг упряжки он вился и кружился воронками, сёк лица людей и заставлял их, зажмурившись, хватать ртом воздух.

Мулы сами по себе остановились, и Техас крикнул мистеру Уорту: «Нет смысла пытаться идти дальше, сэр. Тропы теперь нет, мы только заблудимся».

Как можно дальше от подветренной стороны сугроба, все, под руководством пустынного человека, принялись натягивать брезент с наветренной стороны фургона. Затем, распрягши мулов и надёжно привязав их к повозке, люди скорчились под своим грубым укрытием. Ирландец задыхался, кашлял, отплёвывался и ругался, инженер добродушно посмеивался над их бедственным положением, а Эйб Ли ухмылялся в сочувствии, покуда Техасский Джо принимал происходящее мрачно, с выдержкой долгого опыта. Но лицо Джефферсона Уорта оставалось той же бесстрастной серой маской. Он не выказал ни намёка на нетерпение от задержки; ни беспокойства о положении; ни досады от неудобства. Точно он всё это предвидел и заранее приготовился встретить. «Как думаешь, сколько это протянется, Текс?» — спросил он своим бесцветным голосом.

«Не больше трёх дней», — ответил возница. — «А может, кончится и через три часа».

Утром второго дня они выползли из-под своих одеял под фургоном и увидели чистое небо и воздух, свободный от пыли. С охотой они принялись собираться в путь. Возле их укрытия песок намело почти до верха колёс, а сам кузов фургона был больше чем наполовину засыпан. Волосы, брови, борода и одежда людей были густо покрыты порошкообразной пылью, а от следов тропы не осталось и следа, и колёса тяжело вязли в мягком песке.

Трижды Техас останавливал изнурённую упряжку и, взбираясь на вершину сугроба, определял направление по приметам, неведомым тем, кто ждал внизу. Снова они остановились, чтобы степняк осмотрелся, и на этот раз четверо в фургоне, наблюдая за фигурой возницы на фоне неба, увидели, как он резко обернулся и спустился к ним широкими стремительными шагами. Они инстинктивно поняли, что он увидел нечто необычное.

Провидец и Джефферсон Уорт заговорили разом. «Что там, Текс?»

«Отбившаяся лошадь, примерно в миле впереди».

Впервые Техасский Джо развернул длинный бич своего кнута, и его окрик «Эй, Бак! Молли!» сопровождался хлопками, похожими на выстрелы, что странно прозвучали в мертвенной тишине песчаной пустоши.

Когда они поравнялись со странной лошадью, бедное животное, шатаясь от усталости, побрело навстречу фургону — оборванный ремешок недоуздка болтался с его низко опущенной головы.

«Гляньте на бедную скотину», — сказал Пэт. — «Чуть не сдохла от жажды». Он спрыгнул на землю и направился к бочке с водой в задней части фургона.

«Постой, Пэт», — сказал бесцветный голос Джефферсона Уорта. И вслед за его словами прогремел выстрел из сорок пятого Техасского Джо.

Ирландец обернулся и увидел, что странная лошадь лежит мёртвой на песке. «Какого чёрта…» — гневно потребовал он, но Текс хладнокровно смотрел на него, и что-то удержало гнев ирландца.

«Не смекаешь ты, видать», — протянул человек пустыни, вставляя в револьвер новый патрон взамен пустой гильзы. — «У нас и так едва хватит воды, чтобы дотянуть, а нам, может статься, ещё придётся подобрать эту вторую упряжку».

Никто не проронил ни слова, покуда Пэт тяжело взбирался обратно на своё место.

На протяжении двух миль следы странной лошади были видны, а затем их занесло песком. «Стало быть, столько она прошла с тех пор, как утих ветер», — неспешно заметил Техас. — «А сколько ещё до того места, откуда она сбежала, — тут только гадать».

Продвигаясь дальше, все жадно всматривались в окрестности, и вскоре они нашли то место, что искали. Лёгкая рессорная повозка, с обрывком ремешка недоуздка, привязанным к одному из колёс, была больше чем наполовину засыпана песком в подветренной стороне высокого сугроба. Там был маленький бочонок для воды, пустой, чьи швы уже начинали расходиться от жгучего солнечного зноя, ящик с провизией, немного постельных принадлежностей и часть тюка сена — и больше ничего.

Джефферсон Уорт, Пэт и мальчик попытались раскопать крутой склон сугроба, что возвышался над наполовину погребённой повозкой, но при каждом их движении на них обрушивались тонны сухого песка. «Нет смысла, мистер Уорт», — сказал Техас, когда банкир выпрямился, отчаявшись в своих усилиях. — «Вам никогда не узнать, что там погребено, покуда сам Всемогущий Господь этого не откроет».

Затем человек пустыни и равнин прочёл историю этой трагедии, точно был её очевидцем. «Ехали они налегке, рассчитывая на хороший ход. Должно быть, рассчитывали также найти воду в этой яме». Он пнул пустой бочонок. «Запас у них кончился, а тут их накрыла та песчаная буря, и лошади сорвались с привязи. Само собой, они пошли искать свою скотину, не смея остаться пешими да без воды, и шансы тысяча к одному, что они так и не вернулись к повозке. Мы и так рискуем немало, чтобы терять время, и, сдаётся мне, толку не будет, но, может статься, стоит поглядеть вокруг».

Он велел маленькому отряду рассредоточиться и держаться высоких мест, чтобы не терять друг друга из виду. До самого позднего вечера они обшаривали окрестности, но безрезультатно, покуда палящее солнце, сухая жгучая пустошь и слепящие пески пустыни не предостерегли их, что каждый час промедления может стоить им самой жизни. Когда они наконец вернулись к фургону, вызванные Техасом, никто не проронил ни слова. Продолжая путь, каждый был поглощён своими мыслями о мрачном свидетельстве могущества пустыни.

Прошёл ещё час. Внезапно Техас остановил мулов и с восклицанием спрыгнул на землю. Остальные увидели, что он склонился над едва различимым следом на песке.

«Боже мой, ребята», — воскликнул он, — «это женщина».

Некоторое время он шёл по следам, затем побежал обратно к фургону, вскочил на своё место и, взмахнув длинным кнутом, погнал упряжку вперёд.

«Это женщина», — повторил он. — «Когда остальные ушли и не вернулись, она пошла вперёд, одна, прямо в бурю. Она добралась досюда, когда ветер стих, — вот и остались её следы. Мы можем ещё…» Он подстегнул мулов сильнее.

Отпечатки женской обуви теперь были ясно видны. «Гляньте!» — сказал Текс, указывая рукой. — «Она шатается — вот, остановилась! Тпру!» Всем весом навалившись на вожжи, он подался вперёд с сиденья. «Смотрите, ребята! Вон там!» — вскричал он, показывая. — «Она несёт малыша. Видите, вот тут она его опустила передохнуть». Всё было слишком ясно. Рядом со следами женщины отпечатались следы двух детских башмачков.

Провидец, глубоко вздохнув, провёл рукой по своему запорошенному песком лицу. «Быстрей, Текс. Ради бога, быстрей!»

Ирландец яростно бранился в бессильной ярости, сжимая и разжимая свои огромные волосатые кулаки. Мальчик съёжился на сиденье. Но на маскообразном лице Джефферсона Уорта не дрогнула ни одна черта. Лишь тонкие, острые пальцы его нервных рук то и дело гладили небритый подбородок, теребили одежду или впивались в край сиденья фургона, когда он подавался вперёд. Техас — мрачный, хладнокровный, настороженный, его худощавая фигура теперь вся была в действии, а тёмные глаза горели — размахивал длинным кнутом и правил вожжами с мастерством, требуя от своей упряжки всей до последней капли силы, покуда читал те следы на песке, как читают печатную страницу.

Всё было написано там — та повесть материнской любви: где она шаталась от усталости; где вынуждена была отдыхать; где малыш прошёл немного сам; и раз-другой, где малютка спотыкался и падал, потому что песок был слишком тяжёл для маленьких ножек. И всё это время пустыня, тянущая мёртвым грузом за колёса, казалось, боролась против них. Точно эта жуткая земля знала, что нужно лишь время, чтобы довершить своё дело. Затем горячее солнце опустилось за пурпурную стену гор, и началось таинство долгих сумерек.

«Переправа Сухой Реки уже рядом», — сказал Текс, и вскоре упряжка нырнула вниз по крутому берегу глубокой промоины, что была проложена в какую-то забытую эпоху разливом великой реки. Порой, после нечастых зимних дождей, здесь, под высоким берегом, неподалёку от тропы, можно было найти воду в яме.

С грохотом тормозов упряжка остановилась внизу. Люди, спрыгнув с фургона и оставив тяжело дышащих, понурых мулов стоять на месте, принялись обшаривать промоину. Но через миг Техас вскрикнул, и остальные быстро подоспели к нему. Возле сухого водопоя лежало тело женщины. Рядом с ней — маленькая фляга.

Он поднял флягу и держал её горлышком вниз.

Инженер склонился, осматривая неподвижную фигуру в поисках хоть какого-то признака жизни.

«Нет толку, сэр», — сказал Техас. — «Она умерла». Он поднял флягу и держал её горлышком вниз. Пальцем коснулся горлышка сосуда и протянул руку. Палец был мокрым. «Видите ли, — сказал он, — когда её мужчины не вернулись, она пошла с малышом и с той водой, что у неё оставалась. Но сама она пить не стала ни капли, и тяжёлый путь в этакую жару да по песку, с малышом на руках, да ещё когда водопой оказался сухим, — всё это оказалось ей не под силу. Кабы мы только знали да поехали прямо сюда, вместо того чтоб рыскать там, без толку, мы бы поспели вовремя».

Покуда маленький отряд, лишившись дара речи от слов Техаса, стоял в сумерках, глядя вниз на безжизненную фигуру, хор диких, рычащих, лающих завываний с протяжным, пронзительным воем разнёсся в неподвижном воздухе. То был вечерний зов койотов. Молчаливым людям этот жуткий звук показался торжествующим криком самой Пустыни, и они содрогнулись от ужаса.

Затем из сумрачной тени высокого берега, дальше вверх по промоине, донёсся другой крик, что разрушил чары, охватившие их, и вырвал у них ответный возглас, покуда они бежали вперёд.

«Мама! Мама! Барба пить хочет. Пожалуйста, дай Барбе попить, мама. Барба боится!»

Джефферсон Уорт добрался до неё первым. У самого берега, куда она забрела после того, как «мама» легла спать, и, видимо, только что пробудившись от усталой дрёмы из-за воя койотов, сидела девочка не старше четырёх лет. Её каштановые волосы были все растрёпаны и взлохмачены, а большие карие глаза широко раскрылись в недоумённом страхе перед четырьмя незнакомыми мужчинами и мальчиком, что стояли над ней.

«Мама! Мама!» — захныкала она. — «Барба хочет маму».

Джефферсон Уорт опустился перед ней на колени, протягивая руки, и голос его, когда он заговорил с малышкой, заставил его спутников взглянуть на него с изумлением — столько в нём было нежности.

Девочка вопросительно устремила свои большие глаза на мужчину, что стоял перед ней на коленях. Остальные ждали, затаив дыхание. Затем внезапно, точно от чего-то, что она увидела в сером лице дельца, малышка отпрянула со страхом на детском личике и детским голоском вскричала: «Уйди! Уйди!» Затем снова: «Мама! Барба хочет маму». Джефферсон Уорт печально отвернулся, склонив голову, точно от разочарования или стыда.

Тогда остальные по очереди попытались завоевать её доверие. Степняка и ирландца она разглядывала серьёзно, как прежде смотрела на банкира, но без страха. Мальчик заслужил лёгкую улыбку, но она всё же держалась в стороне — колеблясь, не решаясь. Затем, с трогательным маленьким жестом доверия, она протянула руки к большому кареглазому инженеру. «Барба пить хочет», — сказала она, и Провидец взял её на руки.

У фургона именно Джефферсон Уорт протянул ей жестяную кружку с водой, но она снова отшатнулась от него, обвив руками шею Провидца. Инженер, приняв кружку из рук банкира, напоил её.

Покуда мистер Уорт и мальчик готовили наспех еду, Техас кормил свою упряжку, а ирландец, отойдя немного в сторону, выкопал ещё одну могилу рядом с дорогой, уже отмеченной столькими другими. Девочка — всё ещё на руках у инженера — ела с жадностью, а когда трапеза закончилась, он отнёс её в фургон, покуда остальные с фонарём вернулись к неподвижной фигуре у сухого водопоя. По предложению банкира тщательно обыскали одежду женщины в поисках какой-либо приметы, что помогла бы узнать, кто она, но никакой отметки не нашли. Бережными руками они благоговейно завернули тело в одеяло и уложили в его грубую песчаную постель.