Победа Барбары Уорт

«Мы встретились прошлым вечером, малость потолковали о делах. Признаться, я был несколько удивлён».

«Чем же?»

«Ну — тем, что за старшего он. Мне сказано было явиться к нему с докладом. Оказалось, что образования он никакого не получил; что он, по сути, всего лишь своего рода самоучка-землемер. Не сомневаюсь, что он толковый, практичный малый, но мне кажется несколько опрометчивым доверять ему такую ответственную должность».

Джефферсон Уорт не стал говорить, что и сам получил образования не больше, чем помощник Провидца. Быть может, и это не требовало объяснений. Он лишь сказал: «У нас на Западе только одна мера, мистер Холмс».

«И какая же?»

«Что ты умеешь делать», — прозвучали слова, точно произнесённые холодным железом.

ГЛАВА VII

РАЗВЕ ВАМ НЕ НРАВИТСЯ МОЯ ПУСТЫНЯ, МИСТЕР ХОЛМС?

После полуденной трапезы Уиллард Холмс, следуя примеру прочих, укрылся в тени галереи перед отелем. Взяв себе кресло и отодвинувшись немного от общей компании, он уселся насладиться сигарой, размышляя о необычности своего окружения и перебирая в памяти впечатления последних нескольких часов.

Естественно было, что он невольно сравнивал — видел людей и вещи в свете тех единственных людей и вещей, что были ему знакомы прежде. Эйба Ли он мерил меркой своих школьных, академически обученных друзей-инженеров, требуя от рождённого и выученного пустыней землемера всех отличительных признаков Бостона. С тем же успехом он мог бы требовать, чтобы поток солнечного света, что изливался с такой слепящей пышностью на открывшийся ему новый мир, светил сквозь закопчённую городскую дымку Нью-Йорка. Одно было ничуть не менее невозможно, чем другое. Джефферсона Уорта он сравнивал с друзьями своего отца по колледжу и университету — с мистером Гринфилдом и деловыми людьми нью-йоркской закваски его круга, требуя, чтобы западный банкир-пионер выказывал те же черты, что отличали культурных капиталистов, чьи прапрадеды сами были пионерами. Рубио-Сити он видел в свете тех восточных городов, что были основаны в дни, когда люди ещё не знали, что за Аллеганами вообще есть какой-то мир.

Время от времени поворачивая голову, чтобы оглядеть типичные группы, что расположились в тени галереи, одетые — а то и полуодетые — с той вольной свободой края, ещё слишком молодого, чтобы обзавестись условностями, он вспоминал свои любимые отели в родных городах и усмехался, представляя, что случилось бы, появись кто из этих грубо одетых личностей там, среди гостей. Он ещё не знал, что кое-кто из этих грубо одетых личностей был у себя дома в тех самых любимых отелях не хуже его самого. Точно так же, наблюдая за прохожими на улице, он вспоминал вид из окон своего клуба у себя дома — знаменитого клуба на знаменитой авеню.

Вот, к примеру, та молодая женщина, в раздельной юбке хаки, широком сомбреро, перчатках с бахромой, восседающая в большом западном седле на коне, чьи копыта, казалось, едва касались земли, покуда он рвался и гарцевал нетерпеливо, отпрыгивая вбок, вскинув шею и прижав уши, при виде всякого предмета, что его игривая фантазия могла бы обратить во что-то пугающее! Какую бы сенсацию она произвела у него дома! Ей-богу, а ведь и правда мастерски держится в седле. Он наблюдал восхищёнными глазами за крепкой, изящной фигурой, что сидела на нервном, норовистом коне так легко и непринуждённо, как любая из его светских знакомых дома расположилась бы в удобном кресле.

Покуда всадница приближалась, он невольно принялся гадать, какова она из себя. Способна ли она, скажем, говорить о чём-то кроме незамысловатых подробностей своей же грубой жизни? Он пожал плечами, вообразив её неловкие попытки поддержать разговор, её неотёсанный язык, её сырые выражения. Девушка повернула коня к входу в отель. Когда она подъехала ещё ближе, он увидел, что она вовсе не хороша собой. Рот слишком велик, лицо слишком волевое, кожа слишком загорелая от солнца и ветра.

У тротуара девушка легко соскользнула из седла и, перекинув поводья через голову коня движением, что раскрыло всю прекрасную линию её фигуры, повернулась спиной к бьющему копытом, беспокойному животному с таким же спокойствием, точно передала его на попечение вышколенного конюха при полном параде. Нет, хороша собой она не была; она была — великолепна. Само это слово невольно навязалось ему.

Вдоль всей галереи люди улыбались ей в приветствии, мужчины приподнимали шляпы. Двое ковбоев в сапогах на высоких каблуках и «чапсах» задержались, проходя мимо. «Этот новый ваш конь и впрямь хорош, мисс Барбара», — восхищённо сказал один, держа сомбреро в руке.

Девушка улыбнулась, и Холмс увидел блеск её безупречных зубов. «О, сгодится, Боб, как только я его малость объезжу».

Она прошла в отель, провожаемая взглядами всех мужчин в поле зрения, включая самого инженера, что с удивлением приметил чистоту и звучность её голоса.

Нью-йоркец обернулся и наблюдал за компанией индейцев дальше по улице, когда тот самый голос совсем рядом сказал: «Прошу прощенья. Это мистер Холмс?»

Он резко обернулся, поднимаясь на ноги.

Она улыбнулась его изумлённому виду. «Клерк указал мне на вас. Я Барбара Уорт. Вы виделись с отцом в банке нынче утром. Техасский Джо с Пэтом рассказали мне, что вы здесь, и я едва дождалась встречи с вами. Боюсь, вам могло показаться, что они малость грубоваты вчера вечером, но, право, это лишь их манера веселиться. Они добрые, как золото».

Покуда она стояла теперь совсем близко от него — горячая кровь румянцем проступала под мягким загаром её щёк, — Уиллард Холмс ощутил всю силу её натуры так же явственно, как чувствуют присутствие океана, дух леса или дыхание лугов и полей. Но, ей-богу, всеми его светскими богами клянусь, это переходило всякие границы приличия! Чтобы эта девушка, дочь банкира, открыто разыскала совершенно незнакомого человека, чтобы представиться ему прямо на людной улице, перед толпой праздных завсегдатаев отеля! А как она говорила о тех грубых мужланах в салуне — можно было подумать, что это её близкие друзья.

Ему удалось выговорить: «Право же, я в восторге, мисс Уорт. Позвольте проводить вас в гостиную отеля?»

Она поглядела на него с любопытством. «О нет, что вы! Тут, на галерее, гораздо приятнее, разве не находите? Но можете принести ещё одно кресло». Безмолвно он повиновался, чувствуя, что все взгляды устремлены на него, и краснея от смущения за неё.

«Когда Техас с Пэтом сказали мне, что вы один из инженеров, что едут с партией на Королевскую Впадину, я едва могла дождаться встречи с вами. От этого всё кажется таким настоящим, знаете ли, — что вы приехали в такую даль, из самого Нью-Йорка. Я так много мечтала об освоении пустыни Королевской Впадины; а видите ли, я всех инженеров-путейцев считаю своими личными друзьями».

«В самом деле», — сказал он. Всегда безопасно и уместно сказать «в самом деле», как сказал он, особенно когда сказать больше нечего.

Она с сомнением оглядела его открытым, прямым взглядом, что немного смущал. Она была так безотчётна к силе своей великолепной женственности, а он так живо ощущал её присутствие.

«Полагаю, вам тут всё должно казаться очень странным», — медленно сказала она. — «Отец говорит, это ваша первая поездка на Запад, и, конечно, у нас всё не так, как в ваших краях».

«Всё это весьма интересно», — пробормотал он. Это тоже было разумно и безопасно.

«Я знаю, что Эйб очень занят, а отец не отлучается из банка иначе как по делу, так что присмотреть за вами некому, кроме меня, — она улыбнулась, — то есть — из наших, кто связан с Королевской Впадиной».

Уиллард Холмс принадлежал к тому типу служащих корпорации, что не признаёт иных интересов, кроме финансовых интересов нанявшего их капитала. Его услуги инженера-путейца целиком принадлежали тем, кто их покупал ради собственной выгоды. Невинные слова Барбары его насторожили. Что, чёрт возьми, она хотела сказать своими «нашими, кто связан с Королевской Впадиной»? Гринфилд с товарищами полагали, что это именно они и есть люди Королевской Впадины. В интересах своих нанимателей стоило в этом разобраться.

«Но я ведь не езжу верхом, знаете ли».

«Это очень любезно с вашей стороны, я уверен», — сказал он с чуть большей теплотой. — «Признаться, мне и правда было немного не по себе, знаете ли».

«Уверена, вы, должно быть, чуть не помираете со скуки. Не хотите ли прокатиться? Мне так хочется показать вам мою Пустыню».

«Её Пустыня!» — мысленно отметил он. Право, стоило в этом разобраться. Теперь уже вполне настороже, он сердечно ответил: «С восторгом, уверен. Вы более чем любезны. Когда мы могли бы поехать?»

«Прямо сейчас», — быстро сказала она. — «Вот и Пабло Гарсиа идёт. Пошлю его за другой лошадью». Она окликнула проходившего мимо мексиканца: «Эй, Пабло».

Молодой человек быстро подошёл к ней и остановился, сомбреро в руке, тёмные глаза его сияли гордостью от того, что его узнали. По-испански она велела ему привести коня для сеньора.

«Си, сеньорита». С низким поклоном мексиканец повернулся исполнять поручение.

Восточный гость, не понимая слов, но вдруг осознав смысл этого действия, воскликнул: «Постойте-ка, минутку».

«Постой», — повторила Барбара по-испански. Пабло остановился.

«Вы посылаете его за конём и седлом?» — спросил Холмс.

«Да; это займёт всего пару минут».

«Но я ведь не езжу верхом, знаете ли».

«Вы не ездите верхом?» Девушка поглядела на него в полнейшем изумлении. «Не думаю, чтобы мне доводилось прежде встречать мужчину, что не ездит верхом».

Он снисходительно рассмеялся. Что-то в её голосе и манере задело его чувство юмора. «Мне очень жаль. Знаю, что должен бы», — сказал он с притворным смирением.

«Ну что ж; можем поехать в коляске. Пусть Пабло приведёт упряжку». Она объяснила мексиканцу, чего хочет, на его родном языке, и на этот раз он вскочил на её же коня и ускакал.

Когда мужчина вернулся немного погодя с парой беспокойных, полудиких мустангов, запряжённых в лёгкую коляску, девушка забралась внутрь и как само собой разумеющееся взяла в руки вожжи. С тихим смешком, забавляясь ситуацией, инженер занял место слева от неё. Он и вправду начинал наслаждаться происходящим. Упряжка, шарахаясь и рвясь, требовала всего внимания Барбары, но она ухитрялась то и дело украдкой поглядывать на своего молчаливого спутника, точно ожидая от него признаков тревоги. Уиллард Холмс, со своей стороны, был всецело поглощён немым восхищением её силой и мастерством.

«Скоро остынут малость», — заметила девушка, точно желая успокоить гостя, после особенно бурного рывка со стороны лошадей. Но на самой окраине города, где дорога для фургонов проходит совсем близко к железнодорожным путям, встречный манёвровый паровоз оказался слишком для взбудораженной упряжки. В единый миг перепуганные животные во весь опор понесли к Месе. Изо всех сил Барбара боролась, стараясь вновь взять их под контроль, но руки её были всё же женскими руками, и лошади, быстро смекнув своё преимущество, прижали уши и понеслись ещё быстрее в диком неповиновении.

Девушка вовсе не испугалась; она была раздосадована. «Я… боюсь, они понесли», — выдохнула она наконец.

К её удивлению, единственным ответом на это признание послужил сердечный смех. Она бросила быстрый взгляд через левое плечо. Её спутник откинулся на сиденье, лицо его выражало живейшее удовольствие.

Затем девушка ощутила, как большое крепкое плечо прижалось к её плечу; длинные могучие руки протянулись поверх её рук; и две властные ладони сомкнулись на вожжах над её онемевшими пальцами. Она отпустила поводья и отстранилась с облегчённым вздохом и — да, со взглядом, полным восхищения, покуда лошади, после нескольких диких прыжков и тщетных попыток снова сорваться в галоп, перешли на более разумный ход.

«Батюшки!» — выдохнула она при виде такой силы инженера. — «Верю, вы бы им и передние ноги от земли оторвали».

Её спутник всё ещё улыбался.

«Отчего ж вы не сказали, что умеете править?» — потребовала она.

Он лукаво усмехнулся, ибо понимал, отчего она с самого начала взяла вожжи, и не был бесчувственен к смыслу её взглядов в начале поездки. «Вы не спрашивали, а к тому же мне доставляло удовольствие смотреть, как вы с ними управляетесь».

«Но вы же сказали, что не ездите верхом», — с укором сказала она.

«И не езжу, — отозвался он. — То есть никогда не ездил; не так, как ездите верхом вы, местные». Затем он снова рассмеялся. «Признайтесь-ка. Разве вы не ждали, что я выскочу, там, назад?»

«Ни в чём я не признаюсь», — резко отпарировала она. — «И впредь ничего не буду принимать на веру».

На возвышенности у подножия холма, у входа в каньон, она попросила его развернуться и остановиться. Уиллард Холмс был слишком занят упряжкой и девушкой, чтобы приметить пейзаж; и теперь тот дивный вид на Месу, Королевскую Впадину и горы обрушился на него без предупреждения. Ни один здравомыслящий человек не мог бы остаться равнодушным к величию этой картины. Мужчина, чей взгляд прежде видел лишь восточные пейзажи, что несли на каждом квадратном футе своих скромных пределов свидетельства человеческого присутствия, молчал — благоговейно поражённый мощным простором пустыни, что лежала такой, какой её сотворили созидающие силы, создавшие мир. Наконец, отвернувшись от этой великолепной, вечно меняющейся картины, сотканной из красок золота, розы, лилового, пурпурного и синего, к девушке, чьи глаза вопрошающе были устремлены на него, он тихо сказал: «Всегда так?»

Барбара кивнула. «Всегда так, но всегда по-разному. Никогда не то же самое, но всегда то же самое. Как… как сама жизнь. Понимаете?»

Он снова обратился к этой картине в молчаливом изумлении.

«Вам нравится моя Пустыня?» — спросила она, спустя время.

Его разум ухватился за это выражение. «Хотите сказать, что это и есть Королевская Впадина — что мы едем работать именно туда?»

«Ну да, конечно». Она нервно рассмеялась. «Вам не нравится?»

«Нравится?» — повторил он. — «Но там кто-нибудь живёт?»

Она была поражена его словами. «Живёт там? Конечно, нет. Но вы же собираетесь сделать так, чтобы тысячи и тысячи людей смогли там жить — вы и остальные. Разве не понимаете?» В её голосе прозвучала нотка нетерпения.

«Боюсь, я этого не сообразил», — медленно ответил он.

«Вот в том-то и дело!» — воскликнула она, теперь уже по-настоящему взволнованная, говоря со страстью. — «Вот в этом-то и беда с вами, восточными людьми; вы не понимаете. Годами добрый старый Провидец и ещё немногие пытались открыть вам глаза на то, какая тут работа предстоит, а вы даже головы не поднимете от своих старых грядок, чтобы уделить им разумное внимание. Думаете, эта Королевская Впадина велика? Да Провидец говорит, что кабы каждый фут этой земли был возделан, это была бы просто клумба с цветами рядом с тем, что ещё предстоит сделать на Западе. Полагаю, вы, должно быть, совершили немало великих дел в своём деле, мистер Холмс, иначе те капиталисты не послали бы вас сюда; но вряд ли вы совершили что-то, что значило бы для мира столько же, сколько будет значить через сто лет освоение пустыни Королевской Впадины, потому что это дело заставит людей осознать — неужели непонятно?»

Лицо молодого инженера вспыхнуло от её слов, и, наблюдая её волевое лицо, сияющее воодушевлением от мечты Провидца, он ощутил, как сладостная власть её натуры захлёстывает его, точно ветер с пустыни. Он был точно околдован — не только притяжением её великолепной женственности, но и чем-то ещё — чем-то, что было сродни тому самому краю, о котором она говорила с такой страстью. И он вспомнил, как гадал, способна ли эта девушка вообще говорить!

Он снял напряжение момента, протянув ей вожжи и сказав с чудаковатой усмешкой:

«Вот, теперь вы правьте».

Она поняла его намёк и с признательностью улыбнулась. «Спасибо, но мне не хочется править. Это ведь, право, мужское дело, знаете ли. Полагаю, — добавила она, — вы считаете меня дерзкой, мужеподобной, грубой и всем прочим, чем девушке быть не подобает, но я…» — она отвернула лицо, и голос её задрожал, — «но вам не понять, мистер Холмс, что эта пустыня для меня значит».

«Быть может, я и не понимаю, — серьёзно сказал он. — Но в одном я уверен: за каждым по-настоящему великим делом, что когда-либо было свершено в любую эпоху, непременно стояла такая женщина, как вы».

Затем они поехали обратно к отелю, где она его высадила и сама отправилась в конюшню. Спустя несколько минут он снова увидел, как она проезжает мимо, уже на своём собственном резвом коне.

В течение двух недель, что оставались до возвращения Провидца, покуда Эйб Ли был занят подготовкой к работе в Пустыне Барбары, Уиллард Холмс с девушкой часто бывали вместе. Человек из Нью-Йорка признавался, как показалось Барбаре, не без некоторой гордости — точно само это признание каким-то образом утверждало превосходство Востока, — что он до крайности несведущ во всём, что касается Запада. Но, судя по всему, не замечая этого тонкого допущения в манере своего признания, она со смехом взялась за его образование. Прежде всего, ему следовало научиться ездить верхом.

«По правде, — попробовал он возразить, — не думаю, что меня особо влечёт к этой забаве. Я никогда этим не увлекался у себя дома, знаете ли, но, конечно, коли уж так тут принято, что ж…»

«Забаве!» — рассмеялась она. — «Верховая езда — не забава; это необходимость. Конь для нас — трамвай, и железная дорога, и пароход разом. Там, где вы думаете кварталами и площадями, мы думаем милями; а там, где вы думаете милями, мы думаем сотнями миль. Двух ног в этом краю мало, вот мы и удваиваем счёт да пускаемся на четырёх. Вы ещё пожелаете себе восемь, прежде чем вернётесь из Королевской Впадины».

Так что, по её велению, Техасский Джо раздобыл ему коня, и почти каждый день после полудня они оба были в сёдлах. И каждый вечер, за сигарой в отеле, инженер ловил себя на том, что перебирает в памяти случаи и разговоры этой поездки, невольно дивясь тому или иному новому, неожиданному откровению разума и характера этой западной девушки, что так живо интересовалась делом освоения земель и так безотчётно относилась к своей женской власти. Он быстро начал с нетерпением ждать часов, проведённых вместе, и придумывать да проводить всевозможные разговорные опыты. Неизменно он получал свою награду.

Однажды днём он искусно попытался направить разговор к тому, чтобы поведать ей — вполне без хвастовства — о гордой истории и общественном положении своей семьи, и о собственном ранге в высшем восточном свете.

Она терпеливо потакала ему, помогая наводящими вопросами да простодушными, восхищёнными восклицаниями и замечаниями, покуда он не уверился окончательно, что произвёл на неё должное впечатление. Тогда она сказала тоном искреннего сочувствия: «Только не стоит из-за всего этого так уж переживать, знаете ли».

«Переживать?» — эхом отозвался он в изумлении.

Она серьёзно кивнула, хотя в глазах её мелькнул огонёк озорства. «Да, я понимаю, что мужчине, должно быть, тяжело справляться с работой, будучи так стеснённым, как вы, но никто здесь, в этих краях, не станет ставить это вам в вину. У каждого мужчины тут есть свой шанс, каково бы ни было его прошлое. Видите ли, нас не заботит, кем был человек прежде или кем были его отцы; мы принимаем его таким, каков он есть, и ценим за то, что он умеет. Так что всё, что вам нужно, — это забыть об этом да идти прямо вперёд со своей работой, и вы легко всё это переживёте. Только, разумеется, — добавила она мягко, — я бы не советовала вам рассказывать всем то же, что вы рассказали мне. Не все могут это понять».