Циклоны

Епифаний закрыл глаза. Он стоял так несколько секунд, и в тишине было слышно, как капает из ведра.

Потом он уступил.

— Сядьте, — сказал он тихо, и в голосе больше не было той твёрдости. — Сядьте, Степан. Я скажу иначе.

Степан опустился на скамью. Монах сел рядом, тяжело, по-стариковски.

— Я забрал у вас единственное, на чём вы стояли, а взамен дал одну богословскую точность. Это было глупо с моей стороны. Точность нужна тому, кто крепко стоит на ногах, а вы еле держитесь. — Он помолчал. — Так что слушайте, что я вам оставляю, и оставляю честно, ничего не выдумывая.

Он повернулся к Степану.

— Я не знаю, что было в сердце вашего брата в последнюю минуту. Не знаю и не узнаю никогда, и ни один священник вам этого не скажет, а кто скажет — тот берёт на себя лишнее. Я не знаю, где сейчас его душа. Церковь не совершает над такими погребения, это правда, и обманывать вас я не стану. Но есть особый чин молитвенного утешения для родных — его утвердили именно потому, что таких, как вы, много, и оставлять вас ни с чем нельзя. Спросите о нём отца Владимира. И молиться за брата дома вам никто не запрещал и не запретит. Суд Божий милостивее нашего, и о человеке, который дошёл до такого края, Бог знает больше, чем знали мы с вами.

— Но смысл, — глухо сказал Степан. — Смысл в этом есть?

— Есть, — ответил монах. — И вот здесь я вам не уступаю ни на слово, потому что вижу это своими глазами, а не вычитал. Смерть его была злом. А любовь его — не была. Любовь его настоящая, и она уже сделала то, чего не сделали ни ваши деньги, ни ваш ум: она вас разбудила. Он вас, может, и не хотел этим будить, я не берусь говорить за него. Но он вас три недели умолял, и вы его выгнали, и вот теперь вы сидите в чужой часовне и говорите правду. Значит, что-то его дошло. Не смерть его, Степан. Он дошёл. То, кем он был.

Степан молчал, сжав руки между колен.

— Может, права его любовь, а не моё богословие, — сказал Епифаний совсем тихо, и было слышно, что ему трудно это произносить. — Может, его сердце нашло дорогу, которую разум не находил. Я не берусь судить путей Господних, и спорить с вами об этом сейчас не хочу и не буду. Мне другое важнее — чтобы вы не растратили то, что вам открылось, выясняя то, чего никто из нас не может знать наверняка. Держитесь за его любовь. Не за его смерть. За смерть держаться нельзя, она вас утянет, а любовь удержит.

— А если я всё равно буду думать, что он за меня заплатил?

— Тогда думайте, — устало сказал монах. — И живите так, чтобы эта плата не оказалась напрасной. Только запомните одно, и это единственное, о чём я вас прошу: никогда, ни в какой самый чёрный день, не считайте, что этот путь можно повторить. Вот здесь я вам не уступлю. Если вам когда-нибудь придёт мысль, что и вы могли бы чем-то таким расплатиться, — приходите сюда и стучите в дверь хоть в три часа ночи. Обещаете?

Степан долго не отвечал. Потом кивнул.

— Обещаю.

— Вот и всё, о чём я торговался, — сказал Епифаний и впервые за весь разговор слабо улыбнулся.

— А майор и старушка? — почти шёпотом спросил Степан. — Это... кто?

Монах долго смотрел на потемневшие лики.

— Не возьмусь называть их словами, которые могут оказаться неточными. И, честно говоря, охота за знаками — сама по себе дурная дорога, на ней люди с ума сходят. Скажу проще, и это проверяется без всякой мистики. Если после разговора с человеком в вас прибавилось надежды и вы способны сделать что-то доброе — держитесь этого. Если после разговора хочется вернуться в тёмное и оправдать своё зло — уходите, кем бы он ни был и как бы умно ни говорил. Вы ведь сами заметили, что вторую слушать было приятнее. Вот это и есть ваш ответ.

Степан молчал. Слова монаха не давали простого объяснения, но и спрятаться за холодной логикой старушки больше не позволяли.

— А если я решу, что всё это бред? Что просто нервы не выдержали?

— Тогда в главном ничего не изменится, — спокойно ответил Епифаний. — Верить в знаки или не верить — ваше дело. Вопрос, что делать с чужой разорённой семьёй, остаётся тем же самым, независимо от того, кто вам о нём напомнил. И, между нами, он был бы и без всякого майора.

— А если поверю, но не выдержу? Если не смогу до конца?

— Тогда будет трудно. У вас, впрочем, есть преимущество: вы уже знаете, каково это — пустота внутри. Многие узнают слишком поздно.

— С чего начать? Я столько наворотил...

— С малого. — Монах кивнул на карман. — Визитка с адресом при вас? Идите к этой семье. Просите прощения — и знайте, что могут не простить, и это будет их право. Вернуть отнятое. Не «помочь по возможности», а вернуть.

— А дальше?

— А дальше видно будет. Первый шаг обычно и есть самый дорогой.

Степан встал, чувствуя странную смесь страха и решимости.

— Спасибо. Не знаю, что из сказанного правда, а что мои собственные выдумки. Но стало немного легче.

— Идите с Богом. Благословить вас я не могу, не имею права, — просто идите. И помните: дорога будет трудная, но вы на ней не один.

На пороге Степан обернулся.

— А если всё-таки не справлюсь?

— Приходите. Храм заперт, стучите в боковую дверь, я услышу. А если меня переведут — тут всегда кто-нибудь есть.

Степан кивнул и вышел. На улице он достал визитку и ещё раз прочитал адрес: пекарня Красновых. Завтра он туда пойдёт.

А в храме Епифаний опустился на колени перед нижним рядом иконостаса, и первое, что он сказал, было не о Степане.

— Господи, я сейчас говорил не по правде. Ты знаешь, почему. Я испугался, что он от правды сломается, и уступил ему то, что уступать не мне. Если это грех — он мой, не его.

Он помолчал.

— Помилуй Михаила, как Ты знаешь. И не дай погаснуть тому малому, что затеплилось сегодня.

Едва последнее слово сошло с его губ, в запертом храме прошёл ветер. Холодный, резкий, будто где-то разом распахнули все двери. Плёнка на лесах вздулась и захлопала. Лампада перед Богородицей заметалась и погасла, а вслед за ней, за плёнкой, в притворе, легли и погасли все свечи на подсвечнике — все до одной, хотя стояли они в двадцати шагах и в другом объёме. Потом щёлкнуло в щитке, и лампы под потолком потухли.

Епифаний не стал сразу молиться. Он поднялся, взял фонарь и по одной проверил все двери — заперты. Форточку в северном окне он сам закрывал утром, она и была закрыта. Он спустился к щитку: автомат выбило, но проводка новая, ставили в мае, и выбивать её было нечему. Он поднял рычажок, и свет вернулся — ровный, обыкновенный.

Тогда он вернулся к иконостасу.

В сером свете из окон лики нижнего ряда казались темнее, чем час назад. Золото на нимбах не отблёскивало вовсе, а глаза святых, ещё недавно смотревшие спокойно, теперь смотрели с невыразимой скорбью. Епифаний знал, что так бывает: угол света, время дня, старая олифа. Он писал иконы десять лет и умел объяснить это словами ремесла.

Он всё равно перекрестился.

За долгие годы он научился не спорить с такими минутами и не толковать их вслух. Слишком многое сошлось сегодня вокруг одной человеческой души — и он понимал, что уступил в этом разговоре не потому, что был прав, а потому, что иначе Степан вышел бы отсюда и пошёл к парковой скамейке.

Монах достал спички и начал заново зажигать лампаду, а потом свечи в притворе, одну за другой, тихо повторяя молитву — за Степана, за погибшего Михаила и за себя, сказавшего сегодня меньше правды, чем знал.

Глава 1 Тень (Часть2)

Телевизор бубнил что-то на фоне, пока Игорь Сергеевич Брынза методично чистил пистолет за кухонным столом. Пятьдесят два года, из них двадцать три — на службе: сначала бригада специального назначения, потом отряд, названия которого он не произносил вслух даже дома. Чечня не считалась — там он был мальчишкой, и вспоминать это ему не хотелось. Настоящим он стал в Перу: вывозил под обстрелом группу российских специалистов с рудника в Андах и вытащил, среди прочих, прикомандированного оперативника с прострелённой бедренной артерией. Тот оперативник теперь служил в Москве и двадцать два года считал себя должником. Последние десять лет Игорь работал в службе безопасности (начальником личной охраны) у Волкова, и привычка к порядку, выработанная задолго до этого, не давала расслабиться даже дома, в квартире на окраине.

При этом выглядел он лет на тридцать пять, не больше. Ни седины, ни характерных для его возраста заломов у глаз, ни той тяжести в движениях, что появляется после третьего десятка лет в силовых структурах. Кожа гладкая, спина прямая без всякого усилия, а руки — руки человека, который явно спит по восемь часов и никогда не сидел на кофе и обезболивающих. Это не давало покоя ему самому едва ли не больше, чем окружающим: он помнил, каким было тело в тридцать — после контузии в Грозном, после трёх операций на колене, после того дня в Андах, когда обломок скалы перебил ему два ребра. К пятидесяти двум он должен был скрипеть при ходьбе. А он не скрипел.

«...полиция продолжает поиски известного московского бизнесмена Степана Волкова, пропавшего без вести три месяца назад. Владелец холдинга "ВолСтрой" исчез при невыясненных обстоятельствах. Последний раз его видели...»

Рука с масленкой замерла над разобранным затвором. Игорь медленно поднял глаза на экран. Фотография Степана Андреевича — та самая, официальная, с корпоративного сайта. Взгляд жёсткий, уверенный. Костюм от Brioni. Запонки с бриллиантами.

«...представители холдинга отказываются комментировать ситуацию. По неофициальным данным, в последние месяцы перед исчезновением господин Волков вёл себя странно, принимал нехарактерные для него решения. Следствие испытывает трудности из-за противоречивых показаний и отсутствия чёткой картины событий...»

Игорь усмехнулся горько. Трудности. Какой изящный эвфемизм для того хаоса, что творится вокруг этого дела.

Он выключил телевизор. В наступившей тишине было слышно только тиканье настенных часов и шум машин за окном.

Три месяца.

Девяносто два дня с того момента, как Степан Андреевич Волков просто не вернулся домой после очередной встречи и растворился в воздухе.

Но для Игоря всё началось намного раньше.

Пять месяцев назад.

Той ночью.

Игорь встал, подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Внизу мерцали огни спального района — тусклые, равнодушные. Не то что в центре, где жил и правил Степан Андреевич.

После исчезновения шефа всё посыпалось. Сначала совет директоров устроил разбор полётов — кто виноват, почему не уследили, где была ваша хвалёная служба безопасности?

Игорь помнил то заседание. Длинный стол красного дерева, кожаные кресла, панорамные окна с видом на Москву-Сити. И лица — напряжённые, встревоженные лица людей, которые внезапно осознали, что их корабль остался без капитана.

Андрей Валентинович Шубин, первый заместитель генерального директора холдинга «ВолСтрой», вёл заседание. Пятьдесят восемь лет, седые виски. Единственным отличием от обычного обывателя - это безумно дорогие часы на левой руке, что даже человек далекий от мира роскоши понял бы сразу, что перед ним не простой человек. Это был человек который двадцать лет проработал со Степаном Андреевичем, со времён создания компании.

Шубин на секунду замешкался, прежде чем начать — так с ним обычно не бывало. Он окинул Игоря взглядом и, кажется, забыл, что хотел сказать первым. Пятидесятилетний охранник с репутацией человека, прошедшего две войны, — такого он ожидал увидеть за столом. А напротив сидел человек, которому можно было дать от силы тридцать пять, с ровным, почти отстранённым взглядом, не вязавшимся ни с личным делом, ни с его должностью.

— Господин Брынза, — начал он устало, — объясните совету: как получилось, что руководитель личной охраны потерял подопечного? У нас были протоколы, инструкции, регламенты...

— Степан Андреевич дал прямое распоряжение не сопровождать его, — ровно ответил Игорь. — Более того, угрожал увольнением всей службы безопасности, если кто-то посмеет ослушаться.

— И вы подчинились? — в голосе Шубина прозвучало недоверие. — Просто так? Зная, что его поведение было... нестабильным последние месяцы?

Игорь сжал челюсти. Да, он подчинился. Частично. А потом нарушил приказ и следил издалека. Но признаться в этом означало бы подставить под удар себя и всю свою команду.

— Степан Андреевич был психически здоров и юридически дееспособен. У меня не было оснований игнорировать его прямой приказ.

— Даже когда он начал раздавать деньги направо и налево? — вмешался Кравцов, финансовый директор. — Даже когда отменял сделки на миллионы? Даже когда встречался с какими-то странными людьми?

— Это не входило в компетенцию службы безопасности, — твёрдо сказал Игорь. — Моя задача — физическая защита. Не контроль бизнес-решений.

Шубин тяжело вздохнул и потёр переносицу:

— Господа, давайте не будем искать виноватых. У нас более серьёзная проблема. Холдинг остался без руководителя. Акции падают. Партнёры нервничают. А главное — «СтройМонолит» уже предпринимает активные действия.

— Зуев? — кто-то из директоров нервно хмыкнул. — Конечно. Он же миноритарный акционер.

Игорь знал эту историю. Три года назад Степан Андреевич и Виктор Аркадьевич Зуев провели перекрёстный обмен акциями — распространённая практика в крупном бизнесе. Формально это создавало взаимные гарантии и снижало риски враждебных поглощений. Фактически — оба держали друг друга на коротком поводке.

Зуев владел восьмью процентами «ВолСтроя». Степан Андреевич владел десятью процентами «СтройМонолита».

— Зуев уже созвал внеочередное собрание акционеров, — продолжил Шубин. — Требует передать ему временное управление холдингом до выяснения обстоятельств. Формально он имеет право. У него есть пакет акций, есть опыт, есть репутация...

— А фактически? — спросила Марина Олеговна Сорокина, директор по правовым вопросам.

— Фактически, если мы согласимся, через год «ВолСтрой» перестанет существовать как самостоятельная компания. Зуев поглотит нас через механизм слияний и поглощений. Всё по закону. Всё красиво. — Шубин посмотрел на собравшихся. — Вопрос в другом: можем ли мы этому противостоять?

Молчание.

— У нас есть контрольный пакет у Степана Андреевича, — осторожно начал Кравцов. — Пятьдесят один процент. Пока он жив...

— Мы не знаем, жив ли он, — резко оборвал его Шубин. — Прошло три месяца. Никаких следов. Никаких контактов. Полиция топчется на месте. И с каждым днём позиции Зуева укрепляются.

— Что предлагаете?

— Выиграть время. Удержать холдинг любой ценой, пока не найдётся Степан Андреевич. Или пока суд не признает его умершим. — Шубин повернулся к Игорю. — Господин Брынза, вы уволены. С формулировкой «за ненадлежащее исполнение обязанностей». Нам нужна жертва, чтобы показать акционерам и партнёрам, что мы приняли меры.

Игорь медленно встал. Он ожидал этого. Понимал. Но от этого было не легче.

— Я понимаю.

— Выходное пособие — три оклада. Рекомендательное письмо не даём, но и чёрную метку не ставим. — Шубин посмотрел ему в глаза. — Игорь Сергеевич, неофициально... если узнаете что-то о Степане Андреевиче — сообщите. Пожалуйста.

Игорь кивнул и вышел из зала заседаний.

Десять лет службы закончились за двадцать минут.

Но настоящие проблемы начались после увольнения.

Игорь попытался помочь следствию. Позвонил следователю Петрову, который вёл дело об исчезновении Степана Андреевича.

— Андрей Викторович? Это Брынза. Я хотел бы поделиться информацией о перемещениях Степана Андреевича перед исчезновением. У меня есть адреса, контакты...

— Господин Брынза, — голос следователя был вежливым, но холодным, — спасибо за инициативу, но у нас уже есть вся необходимая информация.

— Но я лично сопровождал...

— Вы были уволены за ненадлежащее исполнение обязанностей. Ваши показания мы уже зафиксировали в протоколе. Дополнительная информация не требуется. — Пауза. — Более того, я должен предупредить: любое вмешательство в расследование со стороны гражданских лиц может быть квалифицировано как препятствование следствию. Надеюсь, мы понимаем друг друга?

— Но...

— Всего доброго, господин Брынза.

Связь прервалась.

Игорь сидел с телефоном в руке и медленно понимал: его отстранили. Официально. Жёстко. Окончательно.

Через несколько дней он узнал причину.

Виктор Аркадьевич Зуев активно лоббировал свои интересы не только в бизнес-среде, но и в правоохранительных органах. Используя связи, деньги и влияние, он добился того, что расследование исчезновения Степана Андреевича велось... вяло.

Не то чтобы полиция саботировала работу. Нет, формально всё делалось правильно: допросы, экспертизы, проверки. Но без энтузиазма. Без настойчивости. Без той железной хватки, которая нужна в таких делах.

А параллельно Зуев укреплял свои позиции в холдинге «ВолСтрой».

Он не мог официально стать руководителем — слишком очевидно, слишком подозрительно. Но он мог влиять на совет директоров через свой пакет акций. Блокировать неудобные решения. Продвигать своих людей. Постепенно, методично превращать «ВолСтрой» в зависимую структуру.

И главное — он был очень заинтересован в том, чтобы Степан Андреевич не нашёлся.

Пока Волков считался пропавшим без вести, холдинг находился в подвешенном состоянии. Через год суд мог признать его умершим. Тогда контрольный пакет акций перешёл бы к наследникам — а их не было, кроме дальних родственников, которые не имели никакого отношения к бизнесу.

И вот тогда Зуев мог спокойно скупить акции, консолидировать контроль и поглотить «ВолСтрой».

Всё легально. Всё по закону. Всё красиво.

Но для этого нужно было время. И отсутствие Степана Андреевича.

Игорь достал из папки распечатку — выписку из реестра акционеров.

ООО «ВолСтрой» Акционеры: Волков Степан Андреевич — 51% Миноритарные акционеры (в т.ч. Зуев В.А. — 8%, менеджмент компании — 23%, прочие — 18%)

Восемь процентов — немного. Но в ситуации вакуума власти даже такой пакет превращался в серьёзный рычаг влияния.

Зуев использовал этот рычаг мастерски.

Через две недели после исчезновения Степана Андреевича он инициировал собрание акционеров с требованием создать временный комитет управления.

Через месяц — потребовал аудита финансовых операций холдинга за последний год.

Через два месяца — предложил провести реструктуризацию активов «для стабилизации ситуации».

Шубин и его команда отбивались как могли. Но позиции слабели с каждым днём.

А Игорь сидел в своей квартире, уволенный и отстранённый от расследования, и понимал: никто не будет искать Степана Андреевича по-настоящему.

Полиция — связана указаниями сверху.

Холдинг — парализован внутренней борьбой.

Зуев — заинтересован в том, чтобы Волков остался пропавшим.

Оставался только он. Игорь Брынза. Бывший начальник охраны с подмоченной репутацией и пистолетом в кобуре.

Игорь вернулся к столу и открыл папку дальше.

Пятый документ — распечатка разговора Зуева с Михаилом Петровичем Громовым, начальником отдела по расследованию особо важных дел ГУ МВД по Москве, которую он получил от старого товарища. Того самого, вывезенного из-под обстрела в Андах: двадцать два года тот считал себя должником и вот наконец нашёл способ расплатиться. Документ подлежал уничтожению, однако товарищ втайне сохранил его, а теперь передал Игорю — в счёт долга и под честное слово, что распечатка нужна только для его дела и дальше не пойдёт.

— ...Михаил Петрович, я прекрасно понимаю вашу позицию. Вы обязаны искать Волкова. Но давайте посмотрим правде в глаза: прошло три месяца. Никаких следов. Человек растворился в воздухе.

— Виктор Аркадьевич, следствие продолжается. У нас есть несколько версий...

— Версии — это прекрасно. Но факт остаётся фактом: пока Волкова нет, его холдинг рушится. Люди теряют работу. Контракты срываются. Инвесторы нервничают. И всё это — из-за... чего? Из-за того, что человек, видимо, решил начать новую жизнь где-то на Бали?

— Мы не исключаем криминальной версии.

— Не исключаете — и правильно. Но давайте будем реалистами. Если бы это было похищение, уже давно поступили бы требования выкупа. Если бы это было убийство, нашлись бы следы. А так? Ничего. Пустота. — Зуев помолчал. — Михаил Петрович, я не прошу вас закрывать дело. Я прошу просто... не мешать бизнесу жить дальше. Мы создадим временный комитет управления. Стабилизируем ситуацию. А вы спокойно продолжите расследование. Всем хорошо.

— Я понял вашу позицию.

— Отлично. И ещё один момент. Этот Брынза, бывший начальник охраны. Он пытается влезть в расследование. Предлагает какие-то свои материалы. Не думаю, что это уместно. Человек был уволен за халатность, его репутация сомнительна...

— Мы уже предупредили товарища Брынзу, что его помощь не требуется.

— Замечательно. — Зуев выдержал короткую паузу, и в его голосе появилось нечто похожее на доверительность. — Кстати, я слышал, вам на прошлой неделе звонили. По этому же поводу.

Громов не ответил сразу. Пауза была секундной, почти незаметной — но она была.

— Да. Звонили.

— Ну вот видите. Значит, мы с вами не одни в этом понимании ситуации. — Зуев произнёс это легко, почти небрежно, как человек, который просто констатирует очевидное. — Значит, понимаем друг друга.

Игорь перечитывал эту распечатку десятки раз. Зуев не покупал следствие напрямую. Не угрожал. Не шантажировал. Он просто... убеждал. Рисовал картину, в которой поиски Степана Андреевича выглядели бессмысленными, а его, Зуева, действия — единственно разумными.

Но эти две фразы — «вам звонили» и короткое громовское «да» — перевешивали всё остальное.

Потому что Зуев сам по себе не мог заставить Громова саботировать дело. Это было очевидно. Громов прослужил в системе двадцать три года, пережил четырёх министров, три волны реорганизаций и столько прокурорских проверок, что давно выработал иммунитет к давлению людей вроде Зуева. Виктор Аркадьевич был богат, влиятелен, умён — но он был всего лишь бизнесменом. А Волков был фигурой другого масштаба. Его холдинг, его связи, его имя — всё это стояло несравнимо выше любого зуевского ресурса. Если бы речь шла о простом давлении, Громов скорее прикрыл бы именно Волкова, а не тех, кто от него избавился.

Значит, звонок.

Игорь откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Кто-то позвонил Громову раньше, чем к нему пришёл Зуев. Кто-то, чьё имя заставило опытного, видавшего виды следователя просто сказать «да» — и больше не задавать вопросов. Зуев пришёл уже на готовое. Он лишь аккуратно обозначил, что знает об этом звонке.

Кто мог позвонить? Не коллега. Не партнёр. Не юрист. Человек, которому Громов не смел отказать. Человек, у которого были причины желать, чтобы Степан Андреевич Волков так и остался — пустотой, тишиной, ничем.

И этот человек был явно не Зуев.

Зуев был инструментом. Чьим-то очень удобным, очень управляемым инструментом. И это работало.

Игорь достал следующий документ — фотографию.

Степан Андреевич выходит из храма Святого Николая Чудотворца. Дата — 12 августа. Лицо... другое. Не жёсткое, как на корпоративных фото. Не пустое, как той ночью под дождём. Спокойное. Задумчивое. Светлое.

Человек на этой фотографии не бежал от проблем. Он их решал. По-своему, странно, непонятно — но решал.

Под фотографией лежала стопка листов из принтера — сканы, сделанные утром пятнадцатого мая, когда служба безопасности осматривала кабинет Михаила. В той суматохе — звонки, распоряжения, спешные поездки — флешку с готовыми сканами тогда просто не внесли ни в опись, ни в общую базу: не до того было. Она осела у Игоря, и он о ней не вспоминал до самого исчезновения Степана Андреевича — а вспомнил только сейчас, разбирая старые материалы в поисках хоть какой-то зацепки.

Сканы шли по порядку, страница за страницей, с датами в верхнем углу. Начало читалось как обычный рабочий дневник юриста — сухие записи о сделках, о суммах, о людях, чьи фамилии Игорь узнавал: Карпов, Краснов, Мартынов. Михаил фиксировал факты методично, почти протокольно, будто готовил материал для отчёта, который никогда не собирался сдавать. Ближе к середине тон менялся — появлялись развёрнутые размышления, вопросы без ответов, попытки самому себе объяснить, почему он продолжает делать то, от чего его тошнит.

А затем, где-то с апреля, записи поползли в сторону, которая заставила Игоря нахмуриться. Даты шли плотнее — через день, иногда по две записи в сутки. Михаил писал о голосах, которые начал слышать по ночам. О женщине, заговорившей с ним в кафе и знавшей то, что не должна была знать. О человеке, назвавшемся другом, чьи слова совпадали с его собственными мыслями до последней запятой. Появились долгие рассуждения о свете и тьме — не в религиозном, книжном смысле, а как о чём-то, что Михаил будто бы видел напрямую, своими глазами, и не мог найти для этого других слов. К концу почерк стал более рваным, предложения короче, даты — почти каждый день.