Циклоны

— Где... — голос не слушался, в горле першило.

— УВД «Пресненское», — майор придвинул к себе бумаги. — Пятнадцатое мая, восемь утра. Патруль подобрал вас на Малой Грузинской в пять сорок. Нарушение общественного порядка, нахождение в общественном месте в непотребном виде. Документов при вас не было.

Степан попытался сесть. Мокрая пижама и куртка исчезли — вместо них на нём была безразмерная казённая роба, серая, застиранная, с чужим запахом хлорки.

— Я... — он прокашлялся. — Я Степан Андреевич Вол...

— Знаю, кто вы. Степан Андреевич Волков, — перебил майор, не поднимая глаз от бумаг. — Ваш адвокат уже здесь. И начальник службы безопасности рвёт и мечет у дежурного. Но порядок есть порядок, протокол нужно составить.

Степан откинулся на стену. В голове медленно всплывали события ночи: звонок, виски, дождь, лужа. От воспоминаний к горлу подступила тошнота.

— Можно воды?

Майор молча пододвинул пластиковый стакан. Степан жадно припал к нему, чувствуя, как прохладная жидкость смывает горечь во рту. Странно, но он не испытывал ни гнева, ни возмущения от своего положения. Только бесконечную усталость.

— Знаете, — вдруг произнёс майор, впервые подняв на него взгляд, — я двадцать лет в органах. Всякого навидался. Но чтобы человек вашего положения стоял на коленях в луже и рыдал... Должно было случиться что-то действительно страшное.

Степан молчал, глядя в пустой стакан.

— Для человека вашего масштаба такое поведение, скажем так, нетипично, — майор откинулся на стуле. — Владелец «ВолСтроя», контрольные пакеты в трёх девелоперских компаниях, торговые центры в семи городах. Тридцать процентов столичного рынка элитного жилья. Если не ошибаюсь, вы в первой сотне Forbes?

Степан поморщился. Небоскрёбы в деловом центре, жилые комплексы премиум-класса, торговые галереи — всё это приносило деньги, которые он давно перестал считать.

— Вы неплохо осведомлены, — хрипло произнёс он.

— Работа такая, — майор пожал плечами. — К тому же ваше имя часто мелькает в новостях. Особенно когда речь идёт о недружественных поглощениях.

В его голосе проскользнула едва заметная нотка презрения, от которой Степану стало не по себе. Ещё вчера он бы разъярился от такого тона, одним звонком уничтожил бы карьеру зарвавшегося мента. Но сейчас...

— Я ведь помню дело Карпова, — майор подался вперёд. — И Нижний. И пекарню на улице Мастеров. И ещё десяток похожих историй. Доказать ничего нельзя, конечно: у таких, как вы, лучшие юристы, связи, прикрытие. Тем более что все бумаги там чистые. Их писал очень хороший юрист. — Он помолчал. — Ваш брат.

Степан вздрогнул.

— Но я всегда задавался вопросом: оно того стоит?

— Чего? — Степан поднял глаза.

— Такой цены. Когда каждый рубль прибыли измеряется чьей-то сломанной судьбой. Когда единственный по-настоящему близкий человек оформляет эти сделки своими руками, а потом не может с этим жить.

Степан напрягся. Что-то неуловимо странное было в этом разговоре, в этом майоре, в его осведомлённости.

— Откуда вы знаете про Карпова? — медленно произнёс он. — Дело не получало огласки. Даже в закрытых сводках его нет.

— А помнишь, что тебе сказал отец перед смертью? — майор словно не заметил вопроса. — «Стёпа, все твои деньги — это камни. Камни, которые тянут тебя на дно».

В той палате они были вдвоём. Никто больше этих слов не слышал.

И тут Степана словно ударило. Этот голос. Он слышал его сегодня ночью — там, на пустой улице, под ливнем, изнутри собственной головы. Как будто майор, точно радиоприёмник перед началом передачи, всё это время подстраивал звук: сперва был лишь похож, а теперь стал неотличим. Тот же бас, та же интонация, тихая, с едва заметной хрипотцой на выдохе — та самая хрипотца, что была у отца всегда, и в молодости, и в старости.

— Это невозможно... — Степан почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.

— Или тот случай с тётей Ниной, когда тебе было восемь. Помнишь, как она застала тебя плачущим в сарае? И что она тебе сказала?

— Хватит! — Степан ударил кулаком по столу. — Кто вы такой?!

— Майор полиции, — он пожал плечами. — Который, возможно, знает о тебе больше, чем ты сам.

— Это бред какой-то...

— Бред? — майор усмехнулся. — А может, самое время поговорить начистоту? Ты ведь никогда ни с кем не говорил о том, что действительно чувствуешь. Даже с Мишей.

— Вы не имеете права...

— Тебе снятся кошмары, Стёпа. Каждую ночь. Ты просыпаешься в холодном поту, но никому не признаёшься. Пьёшь снотворное, запивая виски.

Степан молчал, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— А ещё ты боишься, — майор говорил всё тише. — Боишься, что однажды проснёшься и поймёшь: всё было зря. Что твоя империя — замок из песка. И что самое страшное — ты сам стал тем, кого когда-то презирал больше всего.

— Зачем вы мне всё это говорите?

— Может быть, потому что впервые за много лет ты готов услышать.

— Готов услышать? — Степан горько усмехнулся. — Что именно? Что я чудовище? Что всё, чего я добился, — ложь?

— Нет, — майор покачал головой. — Что ты ещё можешь успеть.

— Успеть? — Степан рассмеялся, но смех больше походил на всхлип. — Вы хоть понимаете масштаб? Сотни сделок, тысячи людей, миллиарды... Это не детский конструктор, который можно разобрать и собрать заново.

— Всё не разберёшь, — согласился майор. — Начни с одного. Нижний. Двести человек на улице из-за подделанного банкротства, и там ещё можно всё вернуть: документы не уничтожены. Миша проверял в апреле и говорил тебе об этом. Ты его тогда ударил.

Степан опустил голову.

— И Мастеров, пятнадцать, — тихо добавил майор. — Анна Сергеевна Краснова второй год ходит по судам за пекарню, которую ваши юристы забрали в марте прошлого года. Через два месяца после этого её муж умер. Ровно год назад, кстати. Как раз в эти дни.

— Откуда... — Степан осёкся. Это дело нигде не фигурировало под его именем. Вообще нигде.

Он сел обратно на лавку, обхватив голову руками.

— Знаете, что странно? — вдруг произнёс он. — Я ведь помню каждую сделку. Каждое имя. Каждое лицо. Говорил себе: это бизнес, ничего личного. А по ночам... они приходят. Все они.

— И Миша тоже придёт, — тихо сказал майор.

Степан поднял глаза. Он уже не удивлялся тому, что человек напротив знает о смерти брата — о ней ещё не знал никто, кроме Григория Павловича.

— Я хотел доказать. Всем. Себе. Что смогу. Что я не тот мальчишка из провинции, над которым смеялись. Что я...

— Что ты сильный, — кивнул майор. — И как? Доказал?

Он протянул Степану простой белый прямоугольник картона. Когда их пальцы соприкоснулись, Степан почувствовал лёгкий озноб, и в спёртом воздухе комнаты вдруг остро потянуло свежестью — так пахнет воздух после грозы, озоном и мокрым камнем.

— Ты готов, — сказал майор и улыбнулся.

Дверь с грохотом распахнулась. В комнату ворвались сразу несколько человек: Игорь с перекошенным от волнения лицом, Аркадий Семёнович, неизменный адвокат холдинга, и грузный мужчина с погонами полковника.

— Что здесь происходит?! — полковник багровел на глазах. — Немедленно освободить Степана Андреевича! Никаких протоколов, никаких записей!

Степан незаметно сжал визитку в кулаке.

— Степан Андреевич, ради бога, простите это недоразумение, — частил полковник. — Я лично прослежу, чтобы инцидент остался в стенах отделения.

Он обернулся к столу — и запнулся. За столом никого не было. Стул стоял ровно придвинутым, а на столешнице лежал чистый, незаполненный бланк протокола.

— Кто это был? — резко спросил полковник у дежурного, застывшего в дверях.

— Не знаю, товарищ полковник. Сказал, из главка, с проверкой. Я его раньше не видел.

Полковник открыл рот, закрыл и махнул рукой: были дела поважнее. Про запись в книге учёта задержанных, которую дежурный внёс в базу ещё в пять сорок пять, никто в тот момент не подумал.

Игорь бросился к Степану, помогая ему подняться. Тот пошатнулся — головокружение ещё не прошло.

— Спасибо, Игорь, — тихо произнёс Степан, опираясь на его руку.

Игорь застыл, удивлённо моргая. За десять лет службы он впервые слышал это слово от шефа.

— Машина у входа, — справившись с замешательством, доложил он.

Степан обернулся у порога. Комната была пуста, и в столбе солнечного света, разрезанном решёткой, медленно плавала пыль.

Утренняя Москва просыпалась, умытая ночным ливнем. Дворники сгребали к бордюрам сорванную листву, люди спешили на работу, объезжая лужи, и никто из них не знал, что для кого-то эта ночь стала переломной.

— Как ты меня нашёл? — не поворачиваясь от окна, спросил Степан.

Игорь помолчал.

— Метки в подкладке, Степан Андреевич. Во всей верхней одежде в прихожей. Два года как. Я вам не докладывал.

Адвокат заметно напрягся, ожидая грозы.

— Телефон где?

— Ваш аппарат мы не нашли, вы его выбросили где-то по дороге. Тут новый, номер тот же, — Игорь протянул трубку. — Насчёт меток... я готов написать заявление.

Степан взял телефон и впервые за утро посмотрел ему в глаза.

— Не надо. Спасибо, что нашёл.

Второе «спасибо» за час. Игорь молча отвернулся к дороге: он не знал, что с этим делать, и на секунду ему стало по-настоящему страшно — так, как не было ни при одной угрозе за десять лет.

— Отмени все встречи на сегодня.

— Но у вас в двенадцать совет директоров, в три...

— Отмени всё.

— Куда прикажете? — спросил водитель.

Степан на секунду задумался. Домой, в пентхаус, где каждая вещь напоминает о прежней жизни? В офис, где его ждёт привычная роль?

— В Филёвский парк.

— В парк? — переспросил Игорь. — Но...

— К главному входу. Высадите и езжайте. Все.

Они с Мишей часто гуляли там в детстве, когда приезжали в Москву к тёте Нине. Сколько лет прошло? Когда он последний раз просто шёл по парку — без охраны, без цели, чтобы подумать?

Машина остановилась. Утреннее солнце пробивалось сквозь мокрую листву, рисуя на асфальте дрожащий узор.

— Степан Андреевич, — Игорь обеспокоенно повернулся к нему. — Может, всё-таки охрану?

— Нет. Я позвоню.

Он дождался, пока машина скроется за поворотом, и только тогда достал визитку. Простой белый картон, никаких имён и должностей. Одна фраза, написанная каллиграфическим почерком: «Иногда нужно потерять всё, чтобы найти себя».

Степан перевернул карточку. На обратной стороне тем же почерком: «Краснова Анна Сергеевна» и номер телефЯркий свет бил в глаза даже сквозь закрытые веки. Степан медленно приходил в сознание, ощущая тупую боль в висках и сухость во рту. Металлический скрежет где-то рядом заставил его поморщиться.

— Очухался? — знакомый голос, усталый и равнодушный.

Степан с трудом разлепил глаза. Серые стены, жёсткая лавка, привинченная к полу, стол у окна. На внутренней стороне двери белела эмалевая табличка: «207. Комната для составления протоколов». Но человек, сидевший за столом, совершенно не вписывался в унылый казённый интерьер. Высокий, статный, с правильными чертами лица и волосами такими светлыми, что они казались серебряными. Форменная одежда сидела на нём безупречно, словно только что из ателье — ни единой складки, ни пятнышка. Это резко контрастировало с обычным видом ночных дежурных и всей атмосферой отделения.

И голос. Какой знакомый голос.

За спиной майора было окно с решёткой. Ночной циклон ушёл на север, оставив после себя вымытое до синевы небо, и утреннее солнце вливалось в комнату почти отвесно. Металлические прутья дробили лучи причудливым узором, создавая эффект, какой бывает в старинных соборах, когда свет проходит через витраж. Это неожиданное сходство только усиливало странное ощущение нереальности происходящего. Силуэт майора на фоне света казался окружённым неземным сиянием, словно фигура с древней иконы.

— Где... — голос не слушался, в горле першило.

— УВД «Пресненское», — майор придвинул к себе бумаги. — Пятнадцатое мая, восемь утра. Патруль подобрал вас на Малой Грузинской в пять сорок. Нарушение общественного порядка, нахождение в общественном месте в непотребном виде. Документов при вас не было.

Степан попытался сесть. Мокрая пижама и куртка исчезли — вместо них на нём была безразмерная казённая роба, серая, застиранная, с чужим запахом хлорки.

— Я... — он прокашлялся. — Я Степан Андреевич Вол...

— Знаю, кто вы. Степан Андреевич Волков, — перебил майор, не поднимая глаз от бумаг. — Ваш адвокат уже здесь. И начальник службы безопасности рвёт и мечет у дежурного. Но порядок есть порядок, протокол нужно составить.

Степан откинулся на стену. В голове медленно всплывали события ночи: звонок, виски, дождь, лужа. От воспоминаний к горлу подступила тошнота.

— Можно воды?

Майор молча пододвинул пластиковый стакан. Степан жадно припал к нему, чувствуя, как прохладная жидкость смывает горечь во рту. Странно, но он не испытывал ни гнева, ни возмущения от своего положения. Только бесконечную усталость.

— Знаете, — вдруг произнёс майор, впервые подняв на него взгляд, — я двадцать лет в органах. Всякого навидался. Но чтобы человек вашего положения стоял на коленях в луже и рыдал... Должно было случиться что-то действительно страшное.

Степан молчал, глядя в пустой стакан.

— Для человека вашего масштаба такое поведение, скажем так, нетипично, — майор откинулся на стуле. — Владелец «ВолСтроя», контрольные пакеты в трёх девелоперских компаниях, торговые центры в семи городах. Тридцать процентов столичного рынка элитного жилья. Если не ошибаюсь, вы в первой сотне Forbes?

Степан поморщился. Небоскрёбы в деловом центре, жилые комплексы премиум-класса, торговые галереи — всё это приносило деньги, которые он давно перестал считать.

— Вы неплохо осведомлены, — хрипло произнёс он.

— Работа такая, — майор пожал плечами. — К тому же ваше имя часто мелькает в новостях. Особенно когда речь идёт о недружественных поглощениях.

В его голосе проскользнула едва заметная нотка презрения, от которой Степану стало не по себе. Ещё вчера он бы разъярился от такого тона, одним звонком уничтожил бы карьеру зарвавшегося мента. Но сейчас...

— Я ведь помню дело Карпова, — майор подался вперёд. — И Нижний. И пекарню на улице Мастеров. И ещё десяток похожих историй. Доказать ничего нельзя, конечно: у таких, как вы, лучшие юристы, связи, прикрытие. Тем более что все бумаги там чистые. Их писал очень хороший юрист. — Он помолчал. — Ваш брат.

Степан вздрогнул.

— Но я всегда задавался вопросом: оно того стоит?

— Чего? — Степан поднял глаза.

— Такой цены. Когда каждый рубль прибыли измеряется чьей-то сломанной судьбой. Когда единственный по-настоящему близкий человек оформляет эти сделки своими руками, а потом не может с этим жить.

Степан напрягся. Что-то неуловимо странное было в этом разговоре, в этом майоре, в его осведомлённости.

— Откуда вы знаете про Карпова? — медленно произнёс он. — Дело не получало огласки. Даже в закрытых сводках его нет.

— А помнишь, что тебе сказал отец перед смертью? — майор словно не заметил вопроса. — «Стёпа, все твои деньги — это камни. Камни, которые тянут тебя на дно».

В той палате они были вдвоём. Никто больше этих слов не слышал.

И тут Степана словно ударило. Этот голос. Он слышал его сегодня ночью — там, на пустой улице, под ливнем, изнутри собственной головы. Как будто майор, точно радиоприёмник перед началом передачи, всё это время подстраивал звук: сперва был лишь похож, а теперь стал неотличим. Тот же бас, та же интонация, тихая, с едва заметной хрипотцой на выдохе — та самая хрипотца, что была у отца всегда, и в молодости, и в старости.

— Это невозможно... — Степан почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.

— Или тот случай с тётей Ниной, когда тебе было восемь. Помнишь, как она застала тебя плачущим в сарае? И что она тебе сказала?

— Хватит! — Степан ударил кулаком по столу. — Кто вы такой?!

— Майор полиции, — он пожал плечами. — Который, возможно, знает о тебе больше, чем ты сам.

— Это бред какой-то...

— Бред? — майор усмехнулся. — А может, самое время поговорить начистоту? Ты ведь никогда ни с кем не говорил о том, что действительно чувствуешь. Даже с Мишей.

— Вы не имеете права...

— Тебе снятся кошмары, Стёпа. Каждую ночь. Ты просыпаешься в холодном поту, но никому не признаёшься. Пьёшь снотворное, запивая виски.

Степан молчал, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— А ещё ты боишься, — майор говорил всё тише. — Боишься, что однажды проснёшься и поймёшь: всё было зря. Что твоя империя — замок из песка. И что самое страшное — ты сам стал тем, кого когда-то презирал больше всего.

— Зачем вы мне всё это говорите?

— Может быть, потому что впервые за много лет ты готов услышать.

— Готов услышать? — Степан горько усмехнулся. — Что именно? Что я чудовище? Что всё, чего я добился, — ложь?

— Нет, — майор покачал головой. — Что ты ещё можешь успеть.

— Успеть? — Степан рассмеялся, но смех больше походил на всхлип. — Вы хоть понимаете масштаб? Сотни сделок, тысячи людей, миллиарды... Это не детский конструктор, который можно разобрать и собрать заново.

— Всё не разберёшь, — согласился майор. — Начни с одного. Нижний. Двести человек на улице из-за подделанного банкротства, и там ещё можно всё вернуть: документы не уничтожены. Миша проверял в апреле и говорил тебе об этом. Ты его тогда ударил.

Степан опустил голову.

— И Мастеров, пятнадцать, — тихо добавил майор. — Анна Сергеевна Краснова второй год ходит по судам за пекарню, которую ваши юристы забрали в марте прошлого года. Через два месяца после этого её муж умер. Ровно год назад, кстати. Как раз в эти дни.

— Откуда... — Степан осёкся. Это дело нигде не фигурировало под его именем. Вообще нигде.

Он сел обратно на лавку, обхватив голову руками.

— Знаете, что странно? — вдруг произнёс он. — Я ведь помню каждую сделку. Каждое имя. Каждое лицо. Говорил себе: это бизнес, ничего личного. А по ночам... они приходят. Все они.

— И Миша тоже придёт, — тихо сказал майор.

Степан поднял глаза. Он уже не удивлялся тому, что человек напротив знает о смерти брата — о ней ещё не знал никто, кроме Григория Павловича.

— Я хотел доказать. Всем. Себе. Что смогу. Что я не тот мальчишка из провинции, над которым смеялись. Что я...

— Что ты сильный, — кивнул майор. — И как? Доказал?

Он протянул Степану простой белый прямоугольник картона. Когда их пальцы соприкоснулись, Степан почувствовал лёгкий озноб, и в спёртом воздухе комнаты вдруг остро потянуло свежестью — так пахнет воздух после грозы, озоном и мокрым камнем.

— Ты готов, — сказал майор и улыбнулся.

Дверь с грохотом распахнулась. В комнату ворвались сразу несколько человек: Игорь с перекошенным от волнения лицом, Аркадий Семёнович, неизменный адвокат холдинга, и грузный мужчина с погонами полковника.

— Что здесь происходит?! — полковник багровел на глазах. — Немедленно освободить Степана Андреевича! Никаких протоколов, никаких записей!

Степан незаметно сжал визитку в кулаке.

— Степан Андреевич, ради бога, простите это недоразумение, — частил полковник. — Я лично прослежу, чтобы инцидент остался в стенах отделения.

Он обернулся к столу — и запнулся. За столом никого не было. Стул стоял ровно придвинутым, а на столешнице лежал чистый, незаполненный бланк протокола.

— Кто это был? — резко спросил полковник у дежурного, застывшего в дверях.

— Не знаю, товарищ полковник. Сказал, из главка, с проверкой. Я его раньше не видел.

Полковник открыл рот, закрыл и махнул рукой: были дела поважнее. Про запись в книге учёта задержанных, которую дежурный внёс в базу ещё в пять сорок пять, никто в тот момент не подумал.

Игорь бросился к Степану, помогая ему подняться. Тот пошатнулся — головокружение ещё не прошло.

— Спасибо, Игорь, — тихо произнёс Степан, опираясь на его руку.

Игорь застыл, удивлённо моргая. За десять лет службы он впервые слышал это слово от шефа.

— Машина у входа, — справившись с замешательством, доложил он.

Степан обернулся у порога. Комната была пуста, и в столбе солнечного света, разрезанном решёткой, медленно плавала пыль.

Уже в машине, когда адвокат и полковник остались позади, Игорь достал из внутреннего кармана куртки что-то плотное, обмотанное в полиэтиленовый пакет.

— Степан Андреевич. Пока вы... там были, мне передали из Видное, личные вещи из кабинета Михаила Андреевича — вы распорядились через Григория Павловича. Ребята привезли, среди папок на столе нашли это. — Он протянул свёрток. — Следователю не показывали. Внутри не только личное, там записи по внутренним делам, которые вёл Михаил Андреевич — конфиденциальная информация холдинга. Решил, что это должно попасть сначала к вам, а не в материалы дела.

Степан развернул пакет. Толстая тетрадь в потрёпанной зелёной обложке легла ему в руки — та самая, углы обмахрились, корешок треснул и был неровно стянут пожелтевшим скотчем. Он не сразу вспомнил, где видел её прежде, а когда вспомнил — на столе брата, три недели назад, когда швырял в него кулаками, — что-то дёрнулось внутри, коротко и болезненно, как задетый нерв.

Степан свернул тетрадь в тугую трубку — так, что скотч на корешке протестующе хрустнул — и убрал во внутренний карман куртки.

Утренняя Москва просыпалась, умытая ночным ливнем. Дворники сгребали к бордюрам сорванную листву, люди спешили на работу, объезжая лужи, и никто из них не знал, что для кого-то эта ночь стала переломной.

— Как ты меня нашёл? — не поворачиваясь от окна, спросил Степан.

Игорь помолчал.

— Метки в подкладке, Степан Андреевич. Во всей верхней одежде в прихожей. Два года как. Я вам не докладывал.

Адвокат заметно напрягся, ожидая грозы.

— Телефон где?

— Ваш аппарат мы не нашли, вы его выбросили где-то по дороге. Тут новый, номер тот же, — Игорь протянул трубку. — Насчёт меток... я готов написать заявление.

Степан взял телефон и впервые за утро посмотрел ему в глаза.

— Не надо. Спасибо, что нашёл.

Второе «спасибо» за час. Игорь молча отвернулся к дороге: он не знал, что с этим делать, и на секунду ему стало по-настоящему страшно — так, как не было ни при одной угрозе за десять лет.

— Отмени все встречи на сегодня.

— Но у вас в двенадцать совет директоров, в три...

— Отмени всё.

— Куда прикажете? — спросил водитель.

Степан на секунду задумался. Домой, в пентхаус, где каждая вещь напоминает о прежней жизни? В офис, где его ждёт привычная роль?

— В Филёвский парк.

— В парк? — переспросил Игорь. — Но...

— К главному входу. Высадите и езжайте. Все.

Они с Мишей часто гуляли там в детстве, когда приезжали в Москву к тёте Нине. Сколько лет прошло? Когда он последний раз просто шёл по парку — без охраны, без цели, чтобы подумать?

Машина остановилась. Утреннее солнце пробивалось сквозь мокрую листву, рисуя на асфальте дрожащий узор.

— Степан Андреевич, — Игорь обеспокоенно повернулся к нему. — Может, всё-таки охрану?

— Нет. Я позвоню.

Он дождался, пока машина скроется за поворотом, и только тогда достал визитку. Простой белый картон, никаких имён и должностей. Одна фраза, написанная каллиграфическим почерком: «Иногда нужно потерять всё, чтобы найти себя».

Степан перевернул карточку. На обратной стороне тем же почерком: «Краснова Анна Сергеевна» и номер телефона. Ниже, мельче: «ул. Мастеров, 15».

Он смотрел на цифры минуты три. Потом набрал.

— Анна Сергеевна? — голос слегка дрогнул. — Это Степан Волков. Пожалуйста, не бросайте трубку. Нам нужно поговорить. Дело в том, что... я хочу вернуть пекарню.

На том конце повисла тяжёлая тишина.она. Ниже, мельче: «ул. Мастеров, 15».

Он смотрел на цифры минуты три. Потом набрал.

— Анна Сергеевна? — голос слегка дрогнул. — Это Степан Волков. Пожалуйста, не бросайте трубку. Нам нужно поговорить. Дело в том, что... я хочу вернуть пекарню.

На том конце повисла тяжёлая тишина.

Глава 4 Москвичка

Солнце поднималось над Филёвским парком, пробиваясь сквозь мокрую после ночного ливня листву и рассыпая по асфальту дрожащие светлые пятна. Пахло размокшей землёй и корой. Дорожки были завалены сорванными ветками, у поворота к пруду лежала поперёк аллеи расколотая надвое липа, и вокруг неё уже топтались двое рабочих в оранжевом.

Степан шёл медленно, глубоко вдыхая холодный утренний воздух. После разговора с Анной Сергеевной на душе стало немного легче. Она молчала так долго, что он успел решить: бросила трубку. Потом сказала: «Приезжайте завтра. В десять. Только не с юристами». И отключилась первой.

Парк постепенно оживал. Молодые мамы катили коляски по сухим участкам, объезжая лужи, пенсионеры шли под руку, вдоль пруда бежал мужчина в наушниках. На человека в мешковатой серой робе с чужого плеча косились: кто-то принимал его за рабочего, кто-то за пьяного, одна женщина заметно ускорила шаг и подтянула коляску поближе. Степану было всё равно. Впервые за много лет никто не смотрел на него так, как он привык, — и это оказалось почти облегчением.