Циклоны

— Видимо, перепутал отделение. Извините за беспокойство.

Он вышел, сел в машину. Открыл блокнот на новой странице.

«Майор — НЕ сотрудник УВД "Пресненское". — В участке нет майоров, подходящих под описание. — Воронов: Степан был в камере всю ночь до утра. — Но я видел майора той ночью — в кабинете 207. — Степан встречался с "майором" после освобождения — много раз. — Воронов при мне звонил кому-то, доложил, что был я, что спрашивал про майора, и куда я поехал дальше. Не со злым умыслом — похоже, его просто попросили сообщать обо мне, и он не видит в этом ничего особенного.

ВОПРОСЫ:

Кто такой "майор"? Где Степан его встречал?

Мог ли я ошибиться той ночью? Принять кого-то другого?

Почему Степан называл его "майор", если тот не из полиции?

Связан ли майор с исчезновением?

Кто просил Воронова докладывать обо мне?

Игорь закрыл блокнот. Посмотрел в окно.

Я не ошибся. Я видел его. Точно видел.

Но если его не существует в участке...

Часовня. Может быть, монах знает больше.

Игорь завёл двигатель. Включил навигатор — храм Святого Николая Чудотворца. Машина тронулась с места.

Глава 4 Зуев

Телефон зазвонил, когда машина только выехала на Садовое кольцо. Номер на экране был незнакомым.

Игорь помедлил секунду, потом принял вызов и включил громкую связь.

— Игорь Сергеевич. — Голос был спокойный, чуть усталый, с той особой интонацией человека, привыкшего, что его слушают до конца. — Это Зуев. Виктор Аркадьевич.

Игорь не ответил сразу, перестраиваясь в правую полосу.

— Слушаю.

— Я звоню, чтобы сэкономить нам обоим время и нервы. Десять минут назад мне доложили, что вы были в УВД «Пресненское» и разговаривали с капитаном Вороновым. Он позвонил моим людям сразу после вашего ухода.

Игорь молчал, ведя машину и слушая одновременно.

— Изначально был план проще, — продолжил Зуев без малейшего смущения в голосе, как будто говорил о погоде. — Перехватить вас, привезти сюда без разговоров. Но один человек попросил меня сделать иначе. Позвонить вам и пригласить. Без силы. Добровольно. Тем более могли пострадать мои люди при встрече с таким человеком как вы.

— Кто попросил?

— Приезжайте — расскажу больше, чем по телефону. — В голосе Зуева впервые прозвучало что-то похожее на приглашение к торгу, а не к угрозе. — У меня есть разговор, который вам будет действительно интересен, Игорь Сергеевич. Не про акции, не про холдинг. Про Степана Андреевича.

— Я слушаю вас.

— Не по телефону, — мягко, но твёрдо повторил Зуев. — Тверская, офисная башня, вы знаете какая. Двадцать второй этаж. Охрана предупреждена — вас не досмотрят. Ни на входе, ни у меня в приёмной. Это моё слово, и оно будет держаться от начала до конца разговора.

— Зачем мне вообще к вам ехать?

— Потому что вы ищете человека, которого больше нет, — сказал Зуев так же ровно, без нажима. — И потому что то, что вы делаете сейчас, может разрушить планы очень многих людей, причём далеко не только моим. Вам стоит это услышать прежде, чем вы поедете дальше по своему списку.

— А если я просто продолжу ехать в часовню и забуду про этот звонок?

— Тогда мы встретимся всё равно, только уже не так, как вам бы хотелось, — сказал Зуев без всякой угрозы в голосе, скорее с усталой констатацией. — Игорь Сергеевич, поверьте, мне проще договориться. Мне не нужны лишние проблемы и лишние заголовки. Мне нужен тихий переход холдинга и спокойная жизнь дальше. У вас, полагаю, цели скромнее — узнать правду. Так приезжайте и узнайте её из первых рук, а не по обрывкам от капитанов и вдов.

Игорь чуть сбавил скорость, обдумывая.

— Хорошо. Еду.

— Разумно, — коротко ответил Зуев и первым дал отбой.

Связь прервалась. Игорь опустил телефон на пассажирское сиденье и несколько секунд ехал молча, глядя в одну точку перед собой. Часовня подождёт. Отец Епифаний подождёт. То, что предлагал Зуев, — не ждало.

Он развернулся на следующем перекрёстке и поехал на Тверскую.

Офисная башня встретила его стеклянным холодом и запахом дорогого клинингового средства. У турникетов на входе стояли двое охранников — крепкие, коротко стриженные, с виду из тех же структур, что и человек у пекарни Красновых. Один из них увидел Игоря, кивнул кому-то через плечо и молча пропустил, не потянувшись даже к металлодетектору.

— Проходите, вас ждут, — сказал охранник, не поднимая взгляда от планшета.

— Даже не проверите? — не удержался Игорь.

— Приказ. Вас не трогать.

Ни обыска. Ни проверки документов. Как и было сказано.

Лифт поднял его на двадцать второй этаж без остановок. Двери разъехались в приёмную, отделанную тёмным дубом и матовым стеклом. Секретарша — молодая женщина в строгом костюме — при виде него вскочила из-за стола так резко, что едва не опрокинула чашку с кофе.

— Игорь Сергеевич! — Она чуть склонила голову, почти поклонившись, и указала обеими руками в сторону короткого коридора. — Вас уже давно ждут. Прошу вас, проходите, пожалуйста, Виктор Аркадьевич распорядился сразу же вас проводить, без всякого ожидания.

Она поспешила вперёд, чтобы открыть перед ним дверь, будто он был не бывшим начальником охраны, а важным гостем, которого нельзя заставить ждать ни секунды.

— Виктор Аркадьевич ждёт.

Кабинет оказался просторным, с видом на крыши центра Москвы. Зуев сидел за столом — невысокий, плотный мужчина лет шестидесяти, в идеально сидящем костюме, с гладким, ничего не выражающим лицом человека, который давно научился скрывать любые эмоции за вежливостью.

— Игорь Сергеевич. — Зуев поднялся, коротко кивнул, не протягивая руки. — Спасибо, что приехали. Присаживайтесь.

Игорь остался стоять.

— Я вас слушаю. Вы сказали — про Степана Андреевича.

— Может, всё-таки кофе? Чай? — Зуев кивнул на кресло. — Разговор не быстрый.

— Я постою. И без чая.

Зуев вздохнул, обошёл стол и сел на его край, глядя на Игоря — не демонстративно, а как человек, которому так удобнее.

— Как хотите. — Он на секунду замолчал, будто подбирая слова, хотя, судя по гладкости фразы, они были заготовлены заранее. — Степана Андреевича больше нет в живых, Игорь Сергеевич.

Пауза повисла в комнате, тяжёлая, почти физическая.

— Откуда вы знаете, — сказал Игорь тихо, не как вопрос, а как требование.

— У меня надёжные источники, — продолжил Зуев, не дожидаясь дальнейшего. — Абсолютно надёжные. И нет, я не намерен называть их вам, и не намерен делать эту информацию публичной. Мне не нужен новый всплеск интереса к этому делу. Мне нужно тихо, без скандалов, без прокуратуры и журналистов, довести до конца сделку по «ВолСтрою». А ваши поиски, ваши визиты к свидетелям, ваши разговоры — это именно тот шум, которого я стараюсь избежать уже три месяца.

— Вы хотите сказать, что всё это время холдинг оставался без хозяина, а вы просто ждали, пока формальности догонят факт?

— Именно так, — не стал спорить Зуев. — Только формальности имеют свойство затягиваться на годы, а бизнес не может годами стоять на паузе. Люди без работы, контракты без исполнения, партнёры без ответов. Я делаю то, что должен был сделать кто-то ещё три месяца назад.

— Как он умер? — спросил Игорь, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Где?

Зуев чуть склонил голову, будто оценивал, стоит ли отвечать.

— Этого я вам не скажу. Не потому что не знаю. Потому что вам это знание ничего не даст, кроме новых проблем.

— Мне решать, что мне даст, а что нет.

— Не в этом случае. — Зуев выпрямился. — Игорь Сергеевич, я по-хорошему предлагаю вам остановиться. Прямо сейчас. Забыть про Красновых, про часовню, про майоров, про всё это. Двести пятьдесят тысяч долларов на счёт — сегодня же, наличными или переводом, как вам удобнее. И вы просто уезжаете. Куда угодно. Начинаете новую жизнь без всего этого.

— Нет, — сказал Игорь.

Он развернулся и пошёл к двери, не дожидаясь продолжения.

— Игорь Сергеевич, — голос Зуева догнал его у самого порога, спокойный, почти дружеский. — Подождите секунду. Не из-за денег. Из-за Вити.

Игорь остановился, не оборачиваясь.

— Вашему сыну одиннадцать в этом году, если я не путаю. — Зуев говорил размеренно, как человек, зачитывающий давно подготовленную справку. — Хорошая школа, потом институт — это ведь не бесплатно, даже с учётом того, что вы откладываете. А ваша Светлана... вы ведь до сих пор не развелись формально. Просто не живёте вместе, что — год, полтора?

Игорь медленно повернулся.

— Я узнаю про всех, с кем веду дела, Игорь Сергеевич. — Зуев пожал плечами, будто это было чем-то само собой разумеющимся. — Я не лезу в личное из праздного интереса. Просто говорю: четверть миллиона — это не только про то, чтобы вы уехали и забыли. Это ремонт, это школа для Вити, это, возможно, шанс снова сесть за один стол со Светланой и поговорить не о том, кто кому что должен, а о будущем. Вы ведь хотели второго ребёнка, я слышал. Может, сейчас как раз время.

— Вы говорите это, как будто действительно заботитесь о моей семье.

— Мне всё равно, честно говоря, — сказал Зуев без всякого стыда в голосе. — Но мне важно, чтобы вы приняли решение с открытыми глазами, а не из упрямства. Иногда упрямство мужчины стоит его собственной семье слишком дорого. Вы это лучше меня знаете, раз уже год живёте отдельно от жены.

Игорь стоял, глядя на него, и что-то в лице на секунду дало трещину — то ли усталость, то ли действительно колебание. Он подумал о Вите, о том, как давно не звонил ему сам, без повода. О Светлане, которая в последний раз говорила с ним по телефону сухо, по делу, ни слова сверх необходимого.

— Вы правда думаете, что деньги склеят то, что развалилось не из-за денег? — спросил он тихо, скорее себя, чем Зуева.

— Я думаю, что деньги дают время. А время иногда склеивает то, что сами люди склеить не успевают.

Игорь тряхнул головой, будто отгоняя наваждение.

— Нет, — сказал он твёрже, чем в первый раз. — Не так. Не за это.

Зуев помолчал секунду, будто пересчитывал что-то в голове.

— Хорошо. Полмиллиона, — сказал он без всякого перехода, тем же ровным деловым тоном, каким называл первую сумму. — Не двести пятьдесят, а пятьсот тысяч долларов. Это последнее предложение, Игорь Сергеевич, дальше я не подниму ни на копейку.

Игорь посмотрел на него долгим взглядом.

— Дело не в цифре, Виктор Аркадьевич. — Он покачал головой. — Это вопрос чести. Такое не покупается ни за двести пятьдесят, ни за пятьсот тысяч, ни за любую сумму, которую вы способны назвать.

— Честь, — повторил Зуев, будто пробуя слово на вкус. — Красивое слово для человека, у которого нет ни лицензии, ни служебного положения, ни единого рычага в этом деле, кроме упрямства.

— Возможно. Но это моё упрямство, и оно не продаётся.

Лицо Зуева изменилось. Вежливость сошла с него быстро, как краска под растворителем.

— Вы дурак, Брынза, — сказал он уже без всякого «Игорь Сергеевич». — Вы понимаете, что происходит, если вы продолжите? Про вас забудут не только в этом городе. У вас нет ни лицензии, ни оружия по закону, ни связей, которые вас прикроют. Один звонок — и вашего Витю в школу будут провожать совсем другие люди. Вам ясно, о чём я?

— Мне очень ясно, — тихо ответил Игорь.

— Тогда подумайте ещё раз, пока я вежлив...

— Вы уже не вежливы, Виктор Аркадьевич, — прервал его Игорь. — Вы просто пока не подняли голос.

— Хотите, чтобы я поднял?

— Хочу, чтобы вы поняли: угрожая моему сыну, вы уже проиграли этот разговор. Дальше можете говорить что угодно — слушать я не буду.

Игорь шагнул к нему одним движением и толкнул в грудь — не изо всех сил, но достаточно, чтобы Зуев, стоявший на краю стола, потерял равновесие и рухнул на пол, зацепив локтем стопку бумаг.

— Разговор окончен, — сказал Игорь и пошёл к двери.

— Стойте! — крикнул Зуев из-за спины, поднимаясь на одно колено. Голос сорвался, но в нём прозвучало что-то новое — не злость, а неожиданная поспешность, почти паника. — С вами хотят поговорить.

Игорь остановился у самой двери, но не обернулся.

— Кто хочет?

— Возьмите телефон — и узнаете, — быстро сказал Зуев, поднимаясь на ноги и попровляя пиджак.

Игорь помедлил, потом медленно повернулся.

Зуев подошёл к столу и взял телефон — с активным вызовом, который был на линии всё это время. Протянул его Игорю через комнату, держа на вытянутой руке, как будто сам не хотел приближаться.так и

— Возьмите телефон, — повторил он, и вежливость снова, будто по команде, вернулась на его лицо.

Игорь посмотрел на трубку, потом на Зуева, всё ещё поправляющего пиджак. Потом подошёл и взял телефон.

Он слушал долго. Несколько секунд — молча, потом бросил короткое:

— Как?..

Снова пауза, дольше первой.

— Но зачем?

Ещё пауза — самая долгая. Игорь стоял неподвижно, с телефоном у уха, и лицо его медленно менялось: недоумение, потом что-то похожее на растерянность, потом усилие, с которым человек заставляет себя принять услышанное.

— Хорошо, — сказал он наконец, тихо, почти шёпотом.

Он опустил телефон, не отключая звонок, и протянул его Зуеву. Взгляд у него был отсутствующий — как у человека, которому только что перевернули представление о вещах, казавшихся незыблемыми.

Зуев забрал трубку, поднёс к уху, коротко произнёс «да, конечно» и отключил вызов. Потом посмотрел на Игоря с той же вежливой невозмутимостью, с какой встретил его в начале разговора.

— Так что насчёт денег, Игорь Сергеевич?

Игорь молчал несколько секунд, глядя куда-то в сторону окна, за которым простиралась равнодушная летняя Москва.

— Хорошо, — повторил он глухо. — Я согласен.

Зуев коротко кивнул, без улыбки, без видимого удовлетворения — как человек, который просто закрыл очередной пункт в списке дел.

— Вот и славно, — сказал он, садясь за стол и придвигая ежедневник, будто разговор уже стал для него прошлым. — Секретарь вас проводит.

Игорь развернулся и вышел из кабинета. Голова была странно лёгкой, будто из неё вынули что-то важное, что раньше держало все мысли на своих местах. Он прошёл через приёмную, спустился в лифте, минул охранников у турникетов — те же двое, всё так же не глядя в его сторону, — и вышел на Тверскую, в шум и суету дня.

Он остановился у входа в бизнес-центр, не двигаясь с места, и просто дышал. Толпа обходила его, кто-то толкнул плечом, извинился на ходу, не оборачиваясь. Игорь этого почти не заметил.

Правильно ли я поступил?

Вопрос всплыл сам, без усилия, и тут же потянул за собой другие. Он отказался от денег ради чести — а потом согласился на них после одного звонка, содержание которого сам не мог толком объяснить. Разве это не то же самое предательство собственных слов, только отложенное на пять минут? Или согласие было продиктовано чем-то более весомым, чем деньги, и тогда вопрос не в том, взял он их или нет, а в том, что заставило его сказать «хорошо» голосу в трубке?

Он вспомнил вдруг одну историю — где-то слышанную, кажется, ещё в отряде, от старого сапёра, который рассказывал её новобранцам перед первым выездом. Про человека, который шёл по узкой тропе вдоль обрыва и увидел на пути голодного тигра. Отступить было нельзя — тигр уже заметил его. Броситься в обрыв означало верную смерть. Человек заметил куст, вцепился в него руками и повис над пропастью, а тигр наверху рычал, ожидая, когда он ослабнет и упадёт сам. И тогда человек увидел, что корень куста, за который он держится, подгрызают две мыши — чёрная и белая, день и ночь, без остановки. А чуть в стороне, на выступе скалы, рос дикий земляник, и несколько спелых ягод свисали совсем рядом, только руку протянуть. Человек протянул свободную руку, снял ягоду и съел её. И она показалась ему самой сладкой ягодой, какую он пробовал в жизни.

Тогда, слушая эту притчу зелёным двадцатилетним пацаном, Игорь не понял в ней ничего, кроме назидания в духе «цени момент, потому что жизнь коротка». Сейчас, стоя на Тверской с чужими деньгами, которые скоро упадут на его счёт, и с обещанием, смысла которого он до конца не понимал, притча читалась иначе. Мыши грызли корень его собственных принципов — чёрная мышь была страхом за сына, белая мышь — тем голосом в трубке, который заставил его отступить от только что произнесённых слов о чести. И тигр наверху не собирался никуда уходить, что бы он ни выбрал. Вопрос был не в том, упадёт он или нет. Вопрос был в том, что он выберет съесть, пока падение не случилось: горечь или сладость, стыд или прощение самому себе.

Игорь сел в машину, но не завёл двигатель сразу. Он сидел, глядя перед собой на поток машин на Тверской, и мысли крутились по кругу, не находя опоры.

Рука сама потянулась к папке на заднем сиденье. Он вытащил распечатку разговора Зуева с Громовым, ту самую, что получил от товарища из Анд, и перечитал последние строчки — про звонок, про короткое громовское «да», про фразу Зуева «значит, мы с вами не одни в этом понимании ситуации».

— Теперь понятно, кто звонил Громову, — тихо произнёс Игорь, глядя на лист.

Он опустил распечатку на колени. То, что несколько часов назад казалось ему загадкой — кто-то, чьё имя заставило опытного следователя просто сказать «да» и больше не задавать вопросов, — теперь выстраивалось в цепочку с тем звонком в кабинете Зуева.

Он резко встрепенулся, выпрямившись на сиденье.

— Нехрена себе, — глухо произнёс он себе под нос, глядя в одну точку на лобовом стекле.

Рука снова потянулась к папке, теперь — к другой стопке. Игорь торопливо перебирал сканы дневника Михаила, уже не тем скучающим, беглым взглядом, каким смотрел на них утром, а жадно, ищущим что-то конкретное.

Пальцы замерли на одной из последних страниц перед обрывом. Он снова и снова возвращался к строчкам о голосах, о людях, о словах, которые были мыслями Михаила до последней запятой.

— Быть не может, — пробормотал он, и в его голосе теперь не было прежней уверенности человека, который списал всё на стресс и совесть. — Быть не может.

Он захлопнул папку, кинул её на пассажирское сиденье и наконец завёл машину, но с места не тронулся — сидел, стиснув руль, и смотрел прямо перед собой, будто пытался увидеть сквозь стекло что-то, чего там точно не было.

Глава 5 Осень

За городом, там, где асфальт кончался и начиналась разбитая грунтовка, раскинулся полигон — официально «объект по обращению с твёрдыми бытовыми отходами», а по-простому свалка, куда с сентября начали вывозить листву целыми "камазами". Город каждый год выгребал парки и бульвары под зиму, паковал в чёрные мешки и отправлял сюда, на дальний участок, где земля уже давно перестала быть землёй, а превратилась в слоёный пирог из полиэтилена, гнили и всего того, что Москва не хотела видеть у себя на глазах.

Мешки сваливали грудами, и под ярким октябрьским солнцем, неожиданно тёплым для этого времени года, груды дышали слабым паром — листва внутри уже начинала преть.

На свалке жили бездомные. Их было немного, человек семь-восемь, они держались своих углов, своих маршрутов и своих правил, которые не записывались, но которые все знали лучше уголовного кодекса. Утром, едва отъезжали машины, они выходили с мешками и палками с крючками и начинали разбирать привезённое — искали металл, стекло, иногда попадалась бытовая техника, выброшенная зря, иногда — то, что можно было сдать за настоящие деньги.

Дядя Толя, самый старый на полигоне, когда-то работал инженером на заводе, а теперь ходил в трёх куртках сразу, потому что снимать их было опаснее, чем носить. Рядом с ним, чуть позади, всегда держался Серёга, помоложе, глаза у которого уже давно смотрели не на людей, а сквозь них.

Утро начиналось привычно. Первый «камаз» разгрузился ещё в семь, пока туман не сошёл с оврага, и водитель, не выходя из кабины, махнул рукой куда-то в сторону новой кучи — мол, здесь, разгружайте, вон отсюда до забора. Второй приехал через час, третий — уже к десяти, когда солнце окончательно разогнало сырость и залило полигон тем неуместно ярким светом, каким осень иногда прощается перед тем, как окончательно съехать в слякоть.

— Гляди, машину зацепил, это моё — сказал Серёга, кивая в сторону, где грузчик со второй смены выгружал мешки.

Они разошлись по своим участкам — так было заведено: каждый разбирал свою гряду, чтобы не путаться под ногами и не спорить из-за находок. Дядя Толя пошёл проверять мешки со стеклотарой у дальнего края, а Серёга свернул к привезённой куче.

Он работал методично: подцеплял мешок крюком, тянул на себя, если чувствовал вес больше обычного — разрезал сбоку и просматривал содержимое, если пустой на ощупь — откидывал сразу. Ворона кружила над кучей, время от времени садилась на соседний холм мусора и косилась на него блестящим глазом, дожидаясь, когда он что-нибудь оставит без внимания.

Один мешок сразу показался неправильным. Обычная листва, даже сырая, поддавалась крюку легко, мешок проминался, шуршал, играл под рукой. А этот отозвался тупо и плотно, будто внутри было что-то набитое всерьёз, а не насыпанное лопатой. Серёга потянул сильнее — мешок сдвинулся с трудом, как мешок с песком, и цвет у него был чуть другой: не тот сизоватый пластик, каким комбинат закупал мешки для листвы, а плотная строительная плёнка, перевязанная скотчем крест-накрест, а не просто узлом сверху.

— Толян, тут не листва, — сказал Серёга, ощупывая мешок с недоверием. — Тяжёлый какой-то. И ещё два таких же рядом лежат, вон, прямо друг к другу подсунуты.

Он присмотрелся. Действительно, среди десятка обычных пузатых мешков с листвой затесались три других — компактных, туго стянутых, будто их специально подложили в общую кучу уже здесь, на полигоне, или перед погрузкой, воспользовавшись тем, что никто из грузчиков не станет разбирать содержимое каждого мешка по отдельности.

Дядя Толя подошёл, кряхтя, потрогал один из трёх мешков ногой.

— Строительный, — сказал он. — Такие для щебёнки берут, для боя кирпичного. В листве такому не место.

Один из мешков был порван сбоку, видно, зацепился при погрузке или при перевозке. Из прорехи высовывался край чего-то тёмного, а рядом с ним, там, где солнце пробивало щель, тускло сверкнула точка.

— Толян, — позвал Серёга, не сразу решаясь подойти ближе. — Гляди-ка.

Дядя Толя наклонился, посветил себе рукой от солнца.

— Кольцо, что ли?

Серёга сунул руку в прореху, раздвинул плотную, слипшуюся плёнку — и вытянул то, на чём это кольцо сидело.

Кисть руки. Только кисть, без предплечья — срез был ровный, гладкий, почти хирургический, ничем не напоминающий рваную рану. Бледная кожа, не тронутая тем, чем должна была быть тронута плоть, пролежавшая среди мусора хотя бы сутки. На безымянном пальце — тонкое золотое кольцо, простое, без камня.

Серёга отступил на шаг, но взгляд его уже зацепился за то, что виднелось глубже в той же прорехе — что-то округлое, светлое, наполовину закрытое обрывком плёнки.

— Толян... там ещё что-то. — Голос у него дрогнул. — Похоже на... — он не договорил, только мотнул подбородком в сторону мешка.

Дядя Толя подошёл ближе, отогнул край плёнки палкой, не решаясь трогать руками, и оба замерли.

Из той же прорехи, рядом с местом, где была кисть, на них смотрело лицо.

Бледное, без кровинки, глаза закрыты, но неожиданно, вопреки всему, что должно было случиться с головой, пролежавшей среди мусора невесть сколько дней в одном мешке с остальным, — молодое. Не постаревшее ни на день. Кожа гладкая, без единой морщины, без того сизого налёта, которым тронуты все мёртвые лица на второй-третий день. Только у самого виска — тонкая тёмная полоса, как след от удара, и всё.

Оба отскочили одновременно, будто сговорившись. Серёга выронил крюк, дядя Толя перекрестился — привычка, оставшаяся от матери, хотя в церковь он не ходил уже лет тридцать.

— Мертвяк, — сказал Серёга шёпотом, хотя рядом никого не было. — Толян, там мертвяк. Голова прямо тут, с рукой вместе.

Ворона, будто почувствовав неладное, слетела с холма мусора и убралась подальше, каркнув напоследок.

Они постояли так с минуту, не решаясь ни подойти, ни уйти. Дядя Толя достал из внутреннего кармана мятую сигарету, попытался закурить — руки заметно тряслись, спичка гасла одна за другой, пока он наконец не прикрыл огонёк ладонью.

— Три мешка, — сказал он глухо, обходя находку по кругу. — Не просто выкинули труп в парк вместе с листвой. Это подготовили. Разделали, упаковали, а потом среди листвы подсунули в кучу — чтобы с грузовиком уехало само, чтобы никто искать не стал.

— А почему тогда порвался? — спросил Серёга, всё ещё глядя на лицо в прорехе, не в силах отвести взгляд.

— А чёрт его знает. Может, крюком зацепили на погрузке, может, ещё где. Расчёт был на то, что довезут целиком и здесь всё само в землю уйдёт, никто разбирать такую гору не станет. Кто ж знал, что мы тут ходим и каждый мешок щупаем.