Синхронизация

— Я не оставлю тебя здесь одну ждать этих ублюдков в черных машинах, — прошипел он мне в самое лицо. — Ты поедешь с нами. Даже если мне придется закинуть тебя на плечо и нести до самого пикапа. Ты меня поняла?

Я смотрела в его глаза, пытаясь найти в себе хоть каплю того страха, что испытывал он. Но там, где должна была быть паника, разливалось лишь ровное, холодное озеро расчетливости.

Мои шансы выжить в одиночку в пустом доме — пятнадцать процентов.

Мои шансы выжить в мобильной группе с транспортом — сорок два процента.

— Убери руки, — спокойно сказала я.

Джим словно очнулся. Он резко отдернул ладони, отступая на шаг, тяжело дыша через нос.

— Пять минут, — я повернулась к ним спиной и, хромая, направилась к лестнице. — Джаннет, в аптечке на кухне лежат остатки бинтов и антисептиков. Собери их в пакет.

Девочка ничего не ответила, но я услышала тихий шорох ее куртки — она послушно пошла выполнять команду, подчиняясь четкому, структурированному алгоритму действий.

Каждая ступенька наверх давалась с трудом.

Боль пульсировала в такт сердцу, но я блокировала ее, превращая в фоновый шум. В спальне я выдвинула нижний ящик комода. Там лежал плотный, матово-черный рюкзак из водонепроницаемой ткани. Мои руки двигались сами по себе, движимые мышечной памятью, природа которой оставалась для меня загадкой.

Что берет с собой человек, у которого нет прошлого?

Ни фотографий. Ни памятных безделушек. Ни дневников.

Я сгребла с полки две чистые футболки, пару плотных тактических носков, теплый флисовый свитер. Затем подошла к прикроватной тумбочке. Там, под стопкой глянцевых журналов, которые я никогда не читала, лежал тяжелый складной нож с прорезиненной рукоятью. Я взяла его. Металл привычно и комфортно лег в ладонь. Щелчок — и матовое лезвие хищно блеснуло в тусклом свете из окна. Я сложила нож и сунула его в карман спортивных штанов.

В ванной я сгребла с полки три упаковки мощных обезболивающих, купленных Джимом ночью, и бросила их в рюкзак на самый верх.

Застегнув молнию, я окинула взглядом спальню.

Серая, идеальная, пустая комната. Декорация. Моя жизнь здесь была лишь тонким слоем пыли на искусственной мебели. Мне не было жаль покидать это место. У меня не было к нему привязанности. Единственное, что связывало меня с реальностью — это пульсирующая пустота в голове и знание, что те, кто взорвал подстанцию, ищут именно меня.

Я спустилась вниз.

Джим мерил шагами гостиную, оставляя на идеальном паркете мокрые следы ботинок. Джаннет стояла у кухонного острова, сжимая в руках пластиковый пакет с медикаментами. Она неподвижно смотрела на стену, словно считая невидимые трещины на штукатурке.

— Я готова, — сухо произнесла я, закидывая рюкзак на левое, здоровое плечо.

Джим резко остановился. Он посмотрел на меня, на рюкзак, затем кивнул, и его челюсти упрямо сжались.

— Идем. Машина заведена.

Мы вышли на крыльцо. Ледяной дождь ударил по лицу мелкими, колючими иглами. Я достала ключи, вставила в замок и повернула два раза. Металлический щелчок прозвучал как выстрел в утренней тишине.

Дороги назад больше не было. Мой мозг уже выстроил прямую, математически выверенную траекторию от деревянного крыльца до припаркованной на подъездной дорожке машины. Но стоило мне сделать первый шаг под ледяные иглы дождя, как внутренний механизм дал сбой. Какая-то крошечная, иррациональная заноза в моем поврежденном сознании заставила мышцы замереть.

Я остановилась.

Вода мгновенно начала пропитывать серую ткань футболки на плечах, обжигая кожу холодом, но я не обращала на это внимания. Моя рука, все еще сжимавшая связку ключей, медленно поднялась. Я снова вставила ключ в замочную скважину. Повернула назад. Тяжелая дверь со скрипом приоткрылась, впуская в дом сырой уличный воздух.

— Кис, — мой голос прозвучал сухо, надтреснуто.

Я не помнила его клички. Не была уверена, что она вообще у него существовала в моей стертой реальности.

Из густых теней прихожей неслышно вынырнул тощий серый силуэт. Кот остановился на границе света и тени, не решаясь переступить порог. Его желтые глаза-блюдца настороженно уставились на меня, отражая бледное утреннее небо.

Джим, успевший сделать несколько шагов к машине, обернулся. Его тяжелые ботинки захлюпали по мокрому асфальту. Он остановился у подножия крыльца, прищурившись сквозь пелену дождя. Вода стекала по его лицу, смывая остатки больничной бледности, оставляя лишь суровое, напряженное выражение.

— Ты хочешь взять его с собой? — в голосе Джима скользнуло искреннее удивление, смешанное с тщательно подавляемым раздражением. Время уходило, каждая секунда могла стоить нам жизни.

Я посмотрела на животное.

В моей голове не вспыхнуло ни единого теплого воспоминания. Никакой привязанности. Только голый, непреложный факт, выуженный из пустоты: мы были абсолютно чужими друг другу.

Я медленно покачала головой.

— Он не мой, — ровно ответила я, глядя, как кот нервно дергает ухом. — Это уличный кот. Он просто изредка заходил сюда. Исключительно за порцией молока. Ему здесь ничего не принадлежит, как и мне.

В этом был холодный, математический смысл. Взять его с собой означало обречь на верную гибель в хаосе рушащегося города. Здесь, среди привычных дворов и подворотен, его инстинкты давали ему куда больше шансов на выживание, чем соседство с теми, за кем охотятся черные грузовики.

— Уходи, — тихо сказала я коту. — Больше ничего нет.

Кот моргнул, словно поняв окончательность этого короткого приговора, вальяжно переступил порог и скрылся в неизвестном направлении.

Я захлопнула дверь. Снова повернула ключ на два оборота и бросила связку прямо в мокрые кусты гортензии у крыльца. Мне больше некуда было возвращаться.

— Идем, — бросила я Джиму, сжимая лямку рюкзака на здоровом плече.

Мы молча направились к машине.

Это был старый, громоздкий пикап 'Форд' выцветшего темно-синего цвета, покрытый сетью мелких царапин и вмятин. Машина выглядела тяжелой и неповоротливой, как выброшенный на берег кит. Мой взгляд, работающий в режиме непрерывного сканирования, мгновенно оценил кузов. Он был под завязку забит тяжелым бытовым хламом: свернутый в рулон грязный брезент, пара массивных пластиковых ящиков с инструментами, длинные деревянные доски и покрытое ржавчиной запасное колесо. Свободного места там не осталось совсем. В кузове нельзя было ни сесть, ни спрятаться — это был памятник чужой, нормальной жизни, которая закончилась прошлой ночью.

Джим открыл водительскую дверь. Джаннет, двигаясь с пугающей, механической плавностью, скользнула на заднее сиденье, тут же забившись в самый угол.

Я с трудом забралась на переднее пассажирское место.

Мое правое бедро взорвалось новой, ослепительной вспышкой боли, когда мне пришлось согнуть ногу, чтобы протиснуться в салон. Я стиснула зубы так сильно, что в ушах зазвенело, но не издала ни звука. Тяжелая дверь захлопнулась, отрезая нас от шума дождя.

Салон встретил меня густым, устоявшимся коктейлем запахов. Пахло промокшей насквозь ворсистой обивкой сидений, застарелым табаком и дешевым картонным ароматизатором с резким, химическим запахом хвои. Но под этой обыденной оболочкой уже начал проступать другой аромат — металлический запах крови, пота и густого, невыносимого человеческого страха, который мы принесли с собой.

Джим повернул ключ зажигания.

Двигатель взревел не сразу, кашлянув пару раз, прежде чем заурчать ровным, глубоким басом. 'Дворники' с натужным скрипом поползли по лобовому стеклу, размазывая потоки грязной воды.

Внутри повисла тяжелая, плотная атмосфера. Тишина давила на барабанные перепонки. Единственным звуком было мерное, неестественно ровное дыхание Джаннет за моей спиной. Она дышала так, словно отсчитывала секунды по внутреннему метроному. Раз. Два. Три.

Я вытащила из кармана телефон.

Нажала на кнопку блокировки. Черный экран остался мертвым. Ни сети, ни индикатора батареи. Кусок бесполезного пластика и стекла в мире, где информация стала главной валютой выживания. Мои пальцы сжались на гранях аппарата с такой силой, что побелели костяшки.

Эта тишина была неправильной. В ней не хватало одной критически важной переменной.

— Мы не знаем, где она, — мой голос разрезал полумрак салона, как скальпель.

Джим, уже переключивший передачу, замер. Его рука на мгновение повисла в воздухе.

— Элис...

— Мой телефон мертв, твой тоже, — я не смотрела на него, мой взгляд был прикован к струям дождя на стекле, искажающим очертания пригородных домов. — В госпитале ее не было. В такси мы обзвонили все доступные линии экстренной помощи. Сабрины нет в списках поступивших. Ее нет в списках погибших. Она не могла просто испариться.

Джим тяжело сглотнул. Я видела краем глаза, как его кадык дернулся. Он вцепился в руль обеими руками, побелев от напряжения.

— Взрыв был слишком сильным, Элис. Там была паника. Хаос. Люди бежали в разные стороны, — его голос звучал глухо, словно он пытался убедить не меня, а самого себя. — Может, ее подобрала другая скорая. Увезла в клинику на другом конце города. Может, она потеряла сознание, и у нее не было при себе документов, чтобы ее внесли в систему.

— Вероятность этого существует, — холодно констатировала я, хотя внутри меня, за глухой стеной подавленных эмоций, ворочалась ледяная, колючая тревога. Тревога не за себя, а за ту яркую девушку в желтом свитере, которая была моим единственным мостом к человечности. — Но отсутствие связи делает нас слепыми. Если мы не найдем ее сейчас, в условиях тотальной эвакуации, мы не найдем ее никогда. Город закроют.

В салоне снова воцарилось молчание. Только ритмичный скрип щеток по стеклу отмерял уходящее время.

— Мы поедем за мамой, — наконец произнес Джим, и в его тоне появилась стальная, непреклонная твердость. Он выстраивал маршрут, цепляясь за него, как за спасательный круг. — Это первоочередная цель. Дом в семи милях отсюда, если срезать через промышленные зоны. Мы забираем ее. Вывозим из этого сектора.

Он включил поворотник, и пикап медленно, с тяжелым хрустом шин по мокрому гравию, выехал на пустую улицу.

— А потом? — спросила я, поворачивая к нему голову.

Джим посмотрел на меня. В полумраке салона глубокая ссадина на его брови казалась черной.

— А потом мы едем в Центральный Мемориальный госпиталь. Он находится на границе безопасной зоны. Туда свозили самых тяжелых после первых часов катастрофы, — он сделал паузу, его челюсти сжались. — Мы не уедем из города, пока не проверим бумажные списки. Мы найдем ее, Элис. Живой или мертвой, но мы найдем ее.

Я кивнула. Алгоритм был принят. Точка невозврата пройдена.

Пикап набрал скорость, разрезая фарами густую серую пелену дождя, увозя нас прочь от моего фиктивного дома в самое сердце надвигающегося безумия.

Глава 7

Тяжелый кузов пикапа вздрогнул в последний раз, когда Джим заглушил двигатель. Гул мотора оборвался, и салон мгновенно заполнился монотонным, убаюкивающим барабаном дождя по крыше.

Мы приехали.

Дом семьи Джима стоял в конце типовой пригородной улицы. Обычный двухэтажный коттедж, обшитый бежевым сайдингом, с аккуратно подстриженным газоном, который сейчас превращался в грязное болото под натиском ливня. Мой мозг, привыкший работать как безостановочный сканер, мгновенно выделил аномалии. Соседние дома, хоть и казались брошенными, сохраняли в себе остатки жизни — где-то на крыльце валялся забытый детский велосипед, где-то горел забытый свет в коридоре. Но этот дом был другим.

Он выглядел абсолютно мертвым.

Окна зияли черными, непроницаемыми провалами, словно глаза выпотрошенного животного. Задернутые плотные шторы не пропускали внутрь ни единого фотона уличного света. Тишина, исходившая от этого здания, была не просто отсутствием звука — она была плотной, осязаемой, давящей на барабанные перепонки.

Я потянулась к ручке двери и толкнула ее.

Резкий порыв ледяного ветра ударил в лицо, бросая за шиворот пригоршню дождевых капель. Я попыталась спустить ноги на асфальт, но правое бедро тут же взорвалось сверхновой звездой боли. Мышцы свело судорогой. Я невольно зашипела сквозь стиснутые зубы, хватаясь побелевшими пальцами за край сиденья. Моя травма была якорем, который насильно удерживал мое рассыпающееся сознание в физическом мире.

Сжав челюсти так, что во рту появился металлический привкус, я перенесла вес на здоровую ногу и тяжело вывалилась из кабины.

Джим уже стоял на подъездной дорожке. Он не обращал внимания на дождь, который мгновенно промочил его одежду, прилепив ткань к плечам. Его взгляд был прикован к темным окнам гостиной. В его позе читалось напряжение натянутой до предела струны.

Джаннет выбралась с заднего сиденья бесшумно, как тень. Она остановилась рядом с братом, ее руки безвольно повисли вдоль туловища. Внутренний метроном, по которому она дышала всю дорогу, сломался. Ее грудная клетка вздымалась хаотично, рвано.

— Мам? — голос Джима прозвучал глухо, почти жалко, когда мы подошли к крыльцу.

Он поднял кулак и трижды ударил в деревянную дверь.

Стук разнесся по пустой улице, отразившись от фасадов соседних домов. Ответа не было. Ни шагов за дверью, ни скрипа половиц. Только шум дождя и гулкое биение моей собственной крови в висках. Моя интуиция, этот первобытный, еще не стертый амнезией инстинкт, вопила, требуя развернуться и бежать. За этой дверью не было ничего правильного.

— Наверное, спит. Или… или спустилась в подвал из-за сирен, — пробормотал Джим, лихорадочно роясь в карманах мокрых брюк.

Его пальцы дрожали, когда он достал связку ключей. Металл звякнул, и этот звук показался мне оглушительным. Джим вставил ключ в замочную скважину. Щелчок механизма прозвучал как выстрел стартового пистолета, запускающий отсчет до неизбежного.

Дверь медленно, со скрипом петель, отворилась внутрь.

Из зева прихожей на нас пахнуло устоявшимся, спертым воздухом. Под запахом старой мебели, какого-то освежителя и пыльного ковра скрывался другой аромат. Тонкий, едва уловимый, но от того не менее тошнотворный. Запах сырого мяса, оставленного на солнце. Запах сладковатой, разлагающейся меди. Мой желудок рефлекторно сжался.

— Мама? Это я, Джим! Мы приехали за тобой! — крикнул он, переступая порог.

Я последовала за ним, припадая на больную ногу. Джаннет зашла последней, инстинктивно прижимаясь к стене, словно пытаясь стать невидимой. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Тяжелые портьеры полностью отсекали бледный дневной свет.

Джим пощелкал выключателем на стене.

— Электричества нет. Линию обрубило, — сухо констатировал он, доставая из кармана небольшой светодиодный фонарик.

Луч белого, хирургического света прорезал густой мрак прихожей, выхватывая из темноты элементы чужой нормальной жизни: стойку с зонтами, ряды обуви, зеркало в резной раме, семейные фотографии на стенах. На одной из них улыбалась женщина с мягкими чертами лица, обнимающая подростка-Джима.

Мы медленно продвигались вперед по коридору, ведущему в гостиную. Мои шаги были тяжелыми, я волочила ногу, стараясь не издавать лишнего шума. С каждым метром тот тошнотворный, сладковатый запах становился гуще. Он оседал на языке, проникал в поры.

Внезапно из глубины гостиной донесся звук.

Это не было похоже на человеческий голос. Это был влажный, булькающий хрип, словно кто-то пытался дышать через трубку, заполненную густой слизью и битым стеклом. Звук был ритмичным. Вдох — скрежет. Выдох — влажное хлюпанье.

Джим замер, как вкопанный. Свет фонаря в его руке дрогнул, метнувшись по потолку.

— Мам? — его голос сорвался на отчаянный, ломкий шепот.

Он сделал еще один шаг, пересекая невидимую границу гостиной. Я остановилась в дверном проеме, вцепившись пальцами в деревянный косяк. Мое сердце билось где-то в горле. Пустота в моей голове, обычно спасающая от паники, сейчас трещала по швам. Страх, древний и липкий, заползал под кожу.

Луч фонаря скользнул по дивану, по перевернутому журнальному столику, осколкам разбитой вазы на ковре, и, наконец, уперся в дальний угол комнаты, рядом с погасшим камином.

Там кто-то был.

Фигура сидела на корточках, отвернувшись к стене. Женщина в домашнем халате. Ее плечи судорожно вздрагивали в такт этому жуткому, булькающему хрипу.

— Мама… Господи, ты ранена? — Джим бросился к ней, забыв об осторожности.

— Стой! — мой крик разорвал тишину, но было слишком поздно.

Услышав шаги, фигура в углу замерла. Хрип оборвался. А затем женщина медленно, неестественно плавно повернула голову на свет.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя после себя лишь ледяной холод.

Это больше не была женщина с семейной фотографии. Ее кожа приобрела землисто-серый, пепельный оттенок, словно она была вылеплена из мертвой глины. Тонкие капилляры на щеках полопались, образовав уродливую черную паутину. Но хуже всего были глаза. Зрачки расширились настолько, что поглотили радужку целиком, превратив глаза в два бездонных, черных колодца, лишенных малейшего проблеска разума.

Изо рта, кривящегося в подобии звериного оскала, густыми, вязкими каплями стекала темная, почти черная жидкость. Она капала на воротник халата, оставляя жирные пятна.

Джаннет, стоявшая за моей спиной, издала тонкий, задушенный писк. Она застыла, ее глаза остекленели. Алгоритмы ее мира рухнули окончательно, рассыпались в пыль перед лицом этой первобытной мерзости.

Существо, которое когда-то было матерью Джима, издало низкий, гортанный рык. Звук завибрировал в груди. В следующее мгновение ее мышцы сжались, как стальные пружины, и она бросилась вперед.

Скорость была нечеловеческой. Невозможной для тела женщины ее возраста.

Она преодолела разделявшие их три метра за долю секунды. Джим даже не успел вскрикнуть. Он в панике отшатнулся назад, споткнулся о край перевернутого столика и с грохотом рухнул на спину. Фонарик вылетел из его руки, откатившись к стене, и теперь освещал сцену резким, боковым светом, отбрасывая на стены длинные, искаженные тени.

Зараженная нависла над ним. Ее костлявые пальцы, скрюченные, как птичьи когти, потянулись к лицу Джима. Темная слюна капнула с ее подбородка прямо на его тонкий свитер.

— Нет! Мама, нет! — Джим выставил руки перед собой, отчаянно пытаясь удержать бьющееся в конвульсиях тело.

И тут моя холодная, выверенная логика, мой защитный панцирь из амнезии и отстраненности, лопнул.

Я не была машиной. Я не была солдатом. Я была пустой, сломанной девчонкой, чья реальность только что окончательно провалилась в ад.

Я закричала.

Крик вырвался из самых недр легких, чистый, пронзительный вопль животного ужаса. Я начала пятиться назад, в коридор. Мое тело отказывалось слушаться. Здоровая нога скользила по паркету, больная волочилась следом, отзываясь вспышками агонии при каждом движении. Я споткнулась о тумбочку для обуви, больно ударившись бедром, и едва не упала.

Я хотела убежать. Раствориться. Исчезнуть из этого кошмара.

Мой крик и резкое движение в дверном проеме сработали как триггер.

Зараженная мгновенно замерла. Ее голова дернулась в мою сторону с отвратительным хрустом позвонков. Черные провалы глаз сфокусировались на мне. Она оставила Джима, отшвырнув его руки, как тряпичные, и, издав оглушительный визг, похожий на скрежет металла, сделала рывок ко мне.

Я вжалась спиной в стену. Воздух застрял в горле. Время замедлилось, превратившись в густую смолу. Я видела каждую деталь: перекошенный от ярости рот, капли темной крови, летящие с ее губ, грязные ногти, тянущиеся к моему горлу.

Я зажмурилась, готовясь к удару. К боли, которая разорвет мою плоть.

Но удара не последовало.

Раздался глухой, тошнотворный звук — влажный хруст проламываемой кости.

Тяжелое тело зараженной с размаху рухнуло к моим ногам, сбив меня на пол. Я больно ударилась затылком о стену, перед глазами вспыхнули белые искры.

Тяжело дыша, я приоткрыла глаза.

Женщина лежала на ковре лицом вниз. Ее тело дернулось пару раз в агонии и затихло.

Над ней, тяжело и хрипло втягивая воздух, стоял Джим. Его грудь ходила ходуном. В опущенной правой руке он судорожно сжимал массивную бронзовую статуэтку какой-то абстрактной птицы, которую, видимо, сорвал с каминной полки. Основание статуэтки было покрыто густой, черной кровью.

Джим медленно разжал пальцы.

Бронзовая птица с глухим стуком упала на пол, покатившись по паркету. Он посмотрел на свои дрожащие, испачканные руки, затем на неподвижное тело у моих ног. Его лицо исказила гримаса такой невыносимой, всепоглощающей боли, что мне захотелось отвернуться.

В гостиной повисла абсолютная, звенящая тишина, прерываемая лишь шумом дождя за наглухо закрытыми окнами.

Время потеряло свою линейность. Оно свернулось в тугую, липкую спираль, бесконечно прокручивая один и тот же момент.

Вдох — скрежет. Выдох — влажное хлюпанье. Звон падающей бронзовой птицы.

Прошло несколько часов. Или вечность.

За окнами, наглухо закрытыми плотными портьерами, продолжал монотонно шуметь дождь, смывая следы нормальной жизни с асфальта. Внутри гостиной царила гнетущая, токсичная тишина. Она оседала на мебели, на пыльном ковре, на моих плечах тяжелым свинцовым покрывалом. Воздух пропитался запахом медной крови и дешевого цветочного освежителя, создавая тошнотворный контраст, от которого у меня сводило желудок. Но я не двигалась.

Я сидела на полу, привалившись спиной к стене в коридоре, и смотрела в одну точку.

Мое сознание превратилось в разбитое зеркало. В каждом его осколке отражалось только одно: яркое, режущее глаз пятно. Желтый свитер. Запах цитрусов. Смех Сабрины, который оборвался так внезапно, словно кто-то выдернул шнур питания из самой реальности. Мой мозг, лишенный собственных воспоминаний, отчаянно цеплялся за нее, как за единственный якорь. Где она? Что с ней случилось в том пепельном хаосе? Эта мысль крутилась по кругу, вытесняя первобытный ужас от того, что лежало сейчас посреди гостиной.

Там, на полу, под наскоро наброшенным клетчатым пледом, лежало то, что еще недавно было матерью Джима и его сестры.

Джим сидел в кресле напротив, сгорбившись, спрятав лицо в испачканные запекшейся кровью ладони. Он не издавал ни звука. Его грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась. Он казался пустой оболочкой, из которой выкачали всю волю к жизни.

Джаннет стояла у окна. Она нервно теребила край тяжелой шторы, чуть приоткрывая щель, чтобы впустить в комнату полоску тусклого, угасающего серого света. Ее профиль был острым, напряженным.

Тишина становилась невыносимой, пока, наконец, она не раскололась.

— Нам нужно уходить, — голос Джаннет прозвучал сухо, безжизненно, но в нем лязгнула сталь.

Джим не шелохнулся. Казалось, он даже не услышал ее.

— Джим, ты слышишь меня? — она отпустила штору и повернулась к брату. — Мы не можем здесь оставаться. Скоро стемнеет окончательно.

Он медленно поднял голову. В полумраке его глаза казались ввалившимися, обведенными глубокими черными тенями. Взгляд был пустым, как у человека, только что пережившего ампутацию без наркоза.

— Уходить? — его голос был хриплым, сорванным. — Куда, Джаннет? Куда нам уходить? Оставь меня в покое.

— Ты хочешь сидеть здесь и ждать? — Джаннет сделала шаг к центру комнаты, старательно обходя темную лужу, расплывшуюся из-под клетчатого пледа. — Ждать чего? Пока приедет полиция? Или скорая помощь? Ты видел улицу? Никто не приедет.

— Заткнись, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

— Нет, это ты послушай! — ее голос сорвался, выдавая тщательно скрываемую панику. — Если мы останемся, мы трупы. Ты знаешь это не хуже меня. Ты видел, во что она превратилась! А если она не мертва? Если она... если это снова встанет? Или если за ней придут другие такие же?

Я смотрела на них сквозь невидимую толщу воды. Их слова долетали до меня приглушенными, лишенными эмоционального веса. Моя правая нога пульсировала горячей, тупой болью, напоминая о разорванной плоти, но я лишь плотнее прижала к груди здоровое колено.

Никаких скрытых резервов. Никаких вспышек украденной памяти. Ничего, что могло бы подсказать мне, что делать. Я была абсолютно пуста.