Синхронизация

Им нужен я. Я должен быть там. Должен стоять в дверях, живой, пусть в грязном костюме и с разбитым лицом, но живой, чтобы доказать им, что мир не рухнул окончательно.

Я медленно, преодолевая ломоту в мышцах, спустил ноги с дивана.

Пол под тяжелыми ботинками скрипнул. Этот тихий звук в звенящей тишине гостиной прозвучал как выстрел.

Элис вздрогнула и медленно повернула голову.

Ее лицо в утреннем свете казалось полупрозрачным, выточенным из бледного мрамора. В ее глазах не было ни страха, ни растерянности. Только та самая пугающая, расчетливая пустота, за которой скрывался непрерывно работающий, анализирующий разум.

Я тяжело поднялся. Каждый шаг давался с трудом, словно я шел по дну океана, преодолевая колоссальное давление воды. Подойдя ближе, я остановился в паре метров от нее, не решаясь нарушить личное пространство, которое она так явно выстроила вокруг себя.

— Как нога? — мой голос прозвучал хрипло, чужеродно.

— Терпимо, — она ответила ровно, даже не взглянув на свои окровавленные джинсы. Ее взгляд снова скользнул за окно, на сонного соседа в велюровом костюме.

Она была здесь, со мной в одной комнате, но ментально находилась на световые годы далеко. Я понимал, что её амнезия и этот шок создали непробиваемый панцирь. Но мне было страшно оставлять её одну в таком состоянии. Страшно от мысли, что тени, которых она ждет, могут оказаться реальными.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как вина острыми когтями впивается в грудь.

Мне совсем не хочется её оставлять, но нужно пойти к родным — проведать маму и сестрёнку, заверить, что со мной всё в порядке. Увидеть своими глазами, что Джаннет в безопасности, что ее хрупкий мир не разрушен этим взрывом.

Я потер переносицу, собираясь с мыслями. Свел брови, стараясь придать голосу привычную твердость, хотя внутри все дрожало от усталости и страха.

Собравшись, я с грустью в глазах произнёс:

— Мне нужно домой, Элис...

Я тихо прикрыл за собой входную дверь, стараясь не скрипнуть замком. Щелчок механизма прозвучал в утренней тишине как ружейный выстрел, но дом Элис остался безмолвным. Я постоял на крыльце еще несколько секунд, глядя на матовое стекло двери, борясь с иррациональным, липким желанием вернуться. Оставить ее одну в таком состоянии казалось предательством. Ее разум балансировал на тончайшей грани, укрывшись за непробиваемой стеной холодного анализа. Но мой собственный мир, моя реальность, требовала моего присутствия в другом месте.

Я спустился по деревянным ступеням, чувствуя, как с каждым шагом тупая боль в шее отдает в затылок свинцовыми ударами.

Улица встретила меня промозглой, пробирающей до костей сыростью. Мелкий дождь наконец прекратился, но воздух был густым, тяжелым, пропитанным неестественным запахом. Смесь озона, влажного асфальта и той самой далекой, едкой гари, которая теперь навсегда въелась в поры этого города. Я засунул руки глубоко в карманы испорченного пальто, пытаясь унять мелкую дрожь, и быстро зашагал в сторону своего района.

Мои мысли напоминали растревоженный улей. Я шел, механически переставляя тяжелые, гудящие от усталости ноги, и абсолютно не замечал того, что происходило вокруг. В моей голове раз за разом, словно заевшая пленка, прокручивались события минувшей ночи. Вспышка. Грохот. Залитое кровью бедро Элис. И пустота на том месте, где секунду назад сидела Сабрина.

Я зажмурился на ходу, пытаясь отогнать это видение, но оно лишь ярче вспыхнуло под веками.

Город вокруг меня стремительно терял свой привычный, безопасный облик. Фасады домов казались серыми и враждебными, а редкие машины, проносящиеся мимо по мокрой дороге, воспринимались как потенциальная угроза. Я постоянно ждал, что из-за поворота вырулит один из тех слепых матово-черных грузовиков, о которых я столько слышал, но которых так и не увидел в эпицентре взрыва. Мое восприятие сузилось до размера тонкого туннеля, на конце которого пульсировала только одна цель — добраться до дома.

Улица вильнула, уводя меня в более старую, мрачную часть пригорода, где аккуратные лужайки сменялись покосившимися заборами и глухими, темными переулками.

— Эй... Эй, парень!

Голос прозвучал хрипло, надтреснуто, словно кто-то провел наждачной бумагой по ржавому металлу. Но я не остановился. Мой мозг, перегруженный адреналином и тревогой, просто отфильтровал этот звук, записав его в категорию белого шума.

— Парень! Я к тебе обращаюсь!

Внезапное движение сбоку вырвало меня из оцепенения. Я резко дернулся, инстинктивно отшатываясь в сторону и напрягая все мышцы, готовый к удару. Сердце совершило кульбит и забилось где-то в горле.

У обочины, привалившись спиной к грязной кирпичной стене, сидел бродяга. Его лицо терялось в тени глубокого, засаленного капюшона, а из-под кучи бесформенного тряпья торчали опухшие, замотанные в полиэтилен ноги. От него разило застарелой мочой, дешевым спиртом и гнилью.

— Монеткой не поделишься? — он протянул ко мне дрожащую, грязную руку с обломанными ногтями. — На еду... Трубы горят, сил нет.

Моя реакция была мгновенной и неконтролируемой. Страх, который я копил в себе всю ночь, ужас от потери подруги, тревога за Элис и паника за семью — все это мгновенно трансформировалось в чистую, концентрированную ярость. Забрало упало.

— Пошел к черту! — рявкнул я, делая агрессивный шаг в его сторону.

Мой голос сорвался на хриплый, злой рык. Я сам не узнал его. Это был голос человека, готового убивать за малейшее нарушение своих границ.

— Отвали от меня, ты понял?! Убери свои грязные руки!

Бродяга вздрогнул, инстинктивно втягивая голову в плечи и прижимая руку к груди. В его мутных, слезящихся глазах мелькнул испуг, который тут же сменился глухой, старческой обидой. Он медленно покачал головой, шамкая беззубым ртом.

— Никакого сердца у вас, молодых, — проскрипел он, отворачиваясь к стене. — Бежите куда-то, зенки вылупите... А внутри — пустота. Ни грамма человеческого. Только злоба одна.

Я пропустил его слова мимо ушей. Ни малейшего укола совести. Ни капли раскаяния за свою вспышку гнева. Этот старик был лишь досадной помехой, препятствием на моем пути к безопасности.

Я резко развернулся на каблуках и ускорил шаг, почти переходя на бег. Мое дыхание со свистом вырывалось из легких, образуя в холодном утреннем воздухе облачка белого пара. Мне нужно было укрыться от этого распадающегося мира. Запереть дверь. Отгородиться.

Оставив бродягу позади, в темном переулке, я свернул на свою улицу. Знакомый ряд домов вынырнул из утренней дымки. Наш дом — двухэтажный, с облупившейся краской на веранде и вечно скрипящей калиткой — сейчас казался мне самым прекрасным местом на планете.

Я взлетел по ступеням в два прыжка. Ключ лязгнул в замке, но руки дрожали так сильно, что я не смог повернуть его с первого раза. Выругавшись сквозь стиснутые зубы, я наконец распахнул дверь и ввалился в прихожую.

Пахло тостами, свежим кофе и старыми книгами. Этот запах был настолько нормальным, настолько домашним, что у меня на секунду потемнело в глазах от контраста с тем адом, из которого я только что вернулся.

— Джаннет? Я же просила не открывать... — голос мамы донесся из кухни.

Она вышла в коридор, вытирая руки о кухонное полотенце, и замерла на полуслове. Полотенце мягко выскользнуло из ее ослабевших пальцев и упало на паркет. Ее глаза расширились, а лицо стремительно потеряло все краски, став пугающе пепельным.

Я понял, как выгляжу со стороны. Высокий, ссутулившийся парень в разорванном, перепачканном серой пылью и засохшей чужой кровью костюме. На левой половине лица — от брови до подбородка — запеклась черная корка, а в глазах, наверное, все еще стоял тот первобытный ужас, который я безуспешно пытался подавить.

— Джимми... Господи боже мой, Джимми! — она бросилась ко мне, ее руки задрожали, не решаясь коснуться моей грязной одежды.

— Я в порядке, мам. Я жив, — я перехватил ее ледяные ладони и крепко сжал, стараясь говорить максимально спокойно. — Это не моя кровь. Со мной все хорошо.

— Новости... Мы смотрели новости, — ее голос дрожал, на глазах выступили слезы. — Там говорили, что центр взорван. Что связи нет. Я звонила тебе сотни раз, но автоответчик... Я думала... Я думала, что потеряла и тебя.

Она прижалась ко мне, уткнувшись лицом в мое жесткое, грязное плечо, и тихо заплакала. Я обнял ее, чувствуя, какая она хрупкая, и вина снова кольнула меня в грудь.

— Все закончилось. Я здесь. Где Джаннет?

— У себя в комнате. Она... она очень напугана, Джимми. Новости выбили ее из колеи. Она уже три часа сортирует карандаши.

— Я поднимусь к ней. Только сначала приведу себя в порядок.

Я отстранился, поцеловал маму в макушку и медленно, тяжело ступая по деревянным ступеням, поднялся на второй этаж. Зашел в свою комнату и плотно закрыл дверь. Тишина ударила по ушам.

Я подошел к зеркалу над комодом и включил бра. Оттуда на меня смотрел незнакомец. Под глазами залегли глубокие, черные тени. Рассеченная бровь воспалилась, края раны были красными и припухшими. Я стянул с себя испорченный пиджак, затем галстук, который теперь больше напоминал удавку. Рубашка прилипла к телу.

Двадцать пять лет. Мне двадцать пять, а я все еще живу в этой комнате, где на стенах остались следы от старых постеров. Я должен был съехать три года назад. Должен был снять крошечную студию в центре, гулять ночами, строить свою жизнь. Но потом случился тот звонок. Инсульт. Отец рухнул прямо на лужайке перед домом, не успев даже выпустить из рук шланг для полива. Похороны, тишина, повисшая в доме, и сломанная горем мать, которая не могла справиться с Джаннет одна.

И я остался. Пожалел их. Пожалел свой хрупкий, рассыпающийся мирок. Я стал их якорем, их защитником, принеся свою молодость в жертву этой стабильности. И я никогда не жалел об этом вслух. Но сейчас, глядя на свое разбитое лицо, я вдруг остро осознал, как сильно эта ответственность сковала меня.

Я быстро умылся ледяной водой в примыкающей ванной, смывая с себя сажу и кровь. Ссадина на брови отозвалась резкой болью, но это отрезвило меня. Переоделся. Выбросил изодранный костюм в мусорную корзину. Натянул плотные черные джинсы, тяжелые ботинки и темную водолазку. Сверху накинул плотную куртку из кордуры. Ощущение чистой, сухой одежды на мгновение подарило иллюзию комфорта.

Теперь мне нужно было вернуться. Я не мог бросить Элис. Не после того, как увидел ее пустые, анализирующие глаза. Она была сломана, но в ней скрывалась какая-то пугающая, первобытная сила, которая не давала мне покоя.

Я вышел из комнаты и толкнул дверь в спальню Джаннет.

Она сидела на полу, скрестив ноги. На пушистом ковре перед ней были разложены десятки разноцветных деревянных кубиков. Но она не строила из них башни. Она выстраивала их в идеальные, математически точные ряды, группируя по оттенкам. Красный к красному. Синий к синему. Ее пальцы двигались быстро, ритмично, словно лапки механического паука.

— Джи? — тихо позвал я.

Она не вздрогнула. Ее взгляд оставался прикованным к кубикам. Она была одета в свою любимую флисовую пижаму, застегнутую на все пуговицы до самого горла.

— Двадцать семь красных. Четырнадцать синих. Восемь зеленых. Асимметрия, — пробормотала она ровным, абсолютно лишенным интонаций голосом. — Взрыв разрушил симметрию города. Нарушена структура.

— Джи, посмотри на меня. Со мной все хорошо. Я вернулся.

Ее рука замерла над синим кубиком. Она медленно подняла голову. Ее светлые глаза, обычно блуждающие, сейчас смотрели прямо сквозь меня, с пугающей, нечеловеческой концентрацией.

— Ты вернулся, — констатировала она. — Но твой алгоритм не завершен. Твои зрачки расширены на три миллиметра больше нормы. Твой пульс неровный. Ты собираешься уйти снова.

Я тяжело вздохнул и присел перед ней на корточки, стараясь не нарушать границу ее идеальных рядов.

— Мне нужно поехать за одним человеком. Моя коллега, Элис... она пострадала. Ее дом небезопасен. Этот город сейчас небезопасен для нее одной. Я должен забрать ее и привезти сюда. Здесь мы сможем все обдумать.

Джаннет замерла. Ее лицо, обычно непроницаемое, вдруг напряглось. Она резко смахнула идеально выстроенный красный ряд кубиков. Деревяшки с сухим стуком разлетелись по ковру.

— Ошибка переменной! — ее голос внезапно стал громче, резче. — Ты внедряешь неизвестный элемент в стабильную среду. Элис — аномалия. Аномалии притягивают хаос.

— Джаннет, успокойся, послушай...

— Нет. Слушай алгоритм, Джим, — она вдруг подалась вперед и вцепилась тонкими, цепкими пальцами в рукав моей куртки. Ее хватка была неожиданно сильной. — Система сломана. Оставлять неизвестную переменную вне поля зрения — фатальная ошибка. Она не может быть там. Мы не можем быть здесь. Если ты едешь за аномалией, я еду с тобой.

Я опешил. Это было совершенно нетипично. Обычно Джаннет впадала в панику от малейшей мысли о том, чтобы покинуть свою комнату в момент стресса. Улица была для нее хаосом, который она не могла контролировать.

— Джи, исключено. На улицах полиция, пожарные. Там небезопасно. Ты останешься с мамой, закроете все двери и...

— Я еду с тобой, — ее тон не терпел возражений. Это не была истерика или каприз. Это было холодное, непоколебимое заявление факта, продиктованное ее искаженной, но железобетонной логикой. — Если я останусь, моя функция наблюдения отключится. Я должна интегрировать переменную в систему. Иначе система рухнет.

В дверях появилась мама. Она нервно теребила край фартука, переводя испуганный взгляд с меня на сестру.

— Джимми, не бери ее. У нее начнется приступ. Ты же знаешь, как она реагирует на сирены и толпу.

— Если он не возьмет меня, приступ начнется здесь, — совершенно спокойно ответила Джаннет, глядя на мать своими немигающими, прозрачными глазами. — И он будет разрушительным. Уровень стресса превысит критическую массу.

Я смотрел на сестру и понимал, что она не блефует. В ее глазах не было страха перед внешним миром — там горела маниакальная потребность восстановить контроль над ситуацией. Если я оставлю ее сейчас, она может причинить себе вред, а мать с ней не справится.

Мой мозг, и так работающий на пределе, судорожно просчитывал варианты. Оставить Элис? Невозможно. Оставить Джаннет, зная, что она на грани срыва? Тоже. Моя жизнь, мой тщательно оберегаемый карточный домик рушился, и правила игры менялись прямо на ходу.

Я медленно кивнул, чувствуя, как тяжесть принятого решения ложится на плечи.

— Хорошо, Джи. Одевайся. Мы едем за Элис.

Джаннет мгновенно отпустила мой рукав и одним плавным, роботизированным движением поднялась с ковра. Она ни разу не оглянулась на разрушенные ряды кубиков.

Старая «Форд» Джима ворчала, как раненое животное, когда он выкатывал её из гаража. Запах бензина смешался с утренней сыростью, проникая сквозь щели в стеклах дома. Я стояла у окна, чувствуя, как внутри меня медленно, но верно разрастается ледяная пустота. Вчерашний взрыв не закончился. Он всё ещё продолжался в моей голове, вибрируя осколками чужих воспоминаний, которые я не могла присвоить. Джим возился с мотором, и каждое движение его рук казалось мне механическим, почти нереальным.

Джаннет стояла рядом. Ее поведение изменилось так резко, что я невольно вздрогнула. Больше никаких кубиков, никаких странных монологов о симметрии. Она поправила волосы, расправила плечи и посмотрела на брата с такой пугающей ясностью в глазах, что мне на мгновение стало не по себе. Она говорила с ним о маршруте, о маме, о бензине. Это была нормальность, граничащая с безумием, словно она надела маску, которая вот-вот должна была треснуть по швам.

Мама вышла на крыльцо проводить их. Ее руки нервно перебирали подол халата. Когда Джим подошел, чтобы обнять ее на прощание, она вдруг зашлась тяжелым, лающим кашлем. Этот звук был неестественным, глубоким, словно ее легкие были полны не воздуха, а мелкого песка. Джим лишь нахмурился, не глядя на нее, его мысли были уже далеко — там, где ждала я. Он отстранился, коротко бросил обещание вернуться к вечеру и подтолкнул Джаннет к машине.

Я наблюдала за ними из окна. Пикап тронулся с места, оставляя после себя облако сизого дыма. Тишина в доме стала оглушительной. Я прижала ладони к оконному стеклу, чувствуя его холод, проникающий в кости. Где-то там, в лабиринте пригорода, они ехали ко мне. Или к тому, что от меня осталось.

Джим вцепился в руль так, что костяшки побелели. Дорогу перекрыла бесконечная лента автомобилей — люди бежали, увозя с собой свои жизни, свои страхи, свои телевизоры и кофейные аппараты. Стальные коробки на колесах создали непроходимый барьер, парализуя город. Джим выругался — это был рык, полный бессильной ярости. Он резко крутанул руль, бросая машину на встречную полосу, игнорируя сигналы встречных водителей.

— Ты с ума сошел? Мы же разобьемся! — голос Джаннет прозвучал пронзительно, но в нем не было страха. Только холодное недоумение.

— Я рассчитывал срезать через трассу! Кто же знал, что весь город решит эвакуироваться одновременно? — Джим не отрывал взгляда от дороги, его лицо исказила гримаса злости.

Джаннет внезапно замолчала. Она смотрела не на дорогу, а на людей в соседних машинах. Их лица были масками ужаса, их движения — хаотичными попытками спастись от чего-то, что они видели за горизонтом. Она вгляделась в лица, в дым над городом, в то, как неестественно быстро пустеют целые кварталы. Ее губы едва заметно дрогнули.

— Джим, — прошептала она, и в этом шепоте не было ни капли прежнего безумия, только горькое осознание. — Ты хоть понимаешь, почему они бегут? Что еще успело произойти, пока мы спали? Город умирает, а ты пытаешься проехать сквозь его труп.

Она замолчала, глядя на бесконечный поток фар, отражающихся в лужах. Я чувствовала этот поток каждой клеткой своего тела, хотя находилась за мили от них. Что-то приближалось. Нечто огромное и черное, что вытесняло саму жизнь из этих улиц. Мои пальцы, до сих пор прижатые к стеклу, дрожали. Я знала: скоро они приедут, и эта иллюзия нормальности, в которой мы пытались спрятаться, рассыплется, как битое стекло под колесами их пикапа.

Глава 6

Элис.

Я сидела на диване, укутавшись в плед. Кот, которого я так и не удосужилась как‑то назвать, устроился рядом — его мерное мурлыканье почти заглушало стук дождя за окном. Экран телефона по‑прежнему светился мертвым, издевательски ровным светом. Ни единой палочки сети. Ни сообщений. Ни ответов на те вопросы, что рвали мой поврежденный разум на части. Только черное зеркало, в котором отражалось мое собственное, чужое мне лицо.

Я отложила бесполезный кусок пластика на стеклянный столик.

Мое тело было заковано в просторные серые спортивные штаны и безликую черную футболку, найденные в шкафу на втором этаже. Ткань пахла кондиционером с ароматом 'альпийских лугов' — химическим, плоским запахом искусственного уюта. Мои волосы были туго стянуты на затылке в высокий хвост. Я затянула резинку так сильно, что корни волос слегка саднило. Эта мелкая, контролируемая боль на коже головы помогала мне заземлиться. Она была противовесом той другой, глубокой и пульсирующей агонии, что тлела в зашитом правом бедре под слоем тугих бинтов.

Кот внезапно перестал мурлыкать.

Его уши нервно дернулись, локализуя источник звука, которого я еще не слышала. Он спрыгнул с дивана, растворившись в серых тенях коридора. И только спустя секунду тишину дома разорвал стук.

Три тяжелых, ритмичных удара в парадную дверь.

Мой пульс не подскочил в панике. Вместо нормального человеческого испуга, в кровь хлынул ледяной, концентрированный адреналин. Мой мозг, словно идеальная боевая машина, мгновенно просчитал варианты. Расстояние до кухни, где в ящике лежал тяжелый топорик для мяса — восемь шагов. Слепая зона у окна — два шага вправо. Нога повреждена, скорость снижена на сорок процентов. Маневренность критически низкая.

Стук повторился. Более настойчивый, срывающейся на агрессию.

Я сбросила плед и медленно поднялась. Боль в бедре вспыхнула белым огнем, но я легко загнала ее в дальний угол сознания, хромая к двери. Мои босые ступни бесшумно ступали по паркету.

Я прильнула глазом к холодному стеклу дверного глазка.

Оптика исказила перспективу, но я сразу узнала широкие плечи. Джим. Он выглядел совершенно иначе, чем пару часов назад, когда спал на моем диване. Исчезли грязные, пропитанные моей кровью лохмотья костюма. Сейчас на нем была плотная непромокаемая куртка цвета хаки и чистые темные джинсы. Лицо умыто, ссадина на брови обработана и заклеена пластырем. От него веяло обманчивой, пугающей свежестью человека, который собрался на войну. Но он был не один.

Рядом с ним стояла девочка.

Я медленно повернула замок и приоткрыла дверь, оставив накинутой страховочную цепочку. В щель тут же ворвался запах мокрого асфальта, сырой земли и нарастающей городской паники.

— Пусти, Элис. Быстро, — голос Джима был низким, рубленым, лишенным привычных успокаивающих интонаций.

Я сбросила цепочку и отступила на шаг, опираясь рукой о стену прихожей. Джим шагнул внутрь, втягивая за собой свою спутницу.

Мой взгляд мгновенно сфокусировался на ней.

Девочка-подросток. Худая, почти ломкая, словно птица, состоящая из острых углов и скрытого напряжения. Ее русые волосы были стянуты в тугой, математически идеальный пучок на макушке — ни одна прядь не выбивалась из этой строгой конструкции. На бледном, заостренном лице рассыпалась россыпь блеклых веснушек, но главной деталью были глаза. Огромные, неестественно спокойные.

Она не смотрела на меня, как смотрят обычные люди при знакомстве.

Она не искала зрительного контакта. Ее взгляд, цепкий и холодный, словно сканер, скользил по контурам моего тела. Она изучала угол, под которым я опиралась на стену. Затем ее глаза опустились на мое бедро, зафиксировав неестественное утолщение под спортивными штанами. На долю секунды ее зрачки микроскопически расширились — она вычисляла характер травмы.

В ней было что-то глубоко, пугающе неправильное. Что-то, что парадоксальным образом отзывалось в моей собственной, сломанной психике.

— Это Джаннет, — отрывисто бросил Джим, запирая за собой дверь на два оборота. — Моя сестра.

Джаннет. Та самая 'шизоидная инвазия', о которой он вскользь упоминал в такси.

— Асимметрия стойки, — вдруг произнесла Джаннет. Ее голос был ровным, лишенным эмоциональной окраски, как у диктора в терминале аэропорта. — Смещение центра тяжести на левую ногу составляет около семидесяти процентов. Потеря крови. Вероятность быстрого перемещения стремится к нулю. Она не сможет бежать, Джим.

Я прищурилась.

— Я умею компенсировать боль, Джаннет, — тихо ответила я.

Девочка впервые подняла глаза на мое лицо. В ее взгляде не было страха или смущения от того, что ее поймали на бестактности. Только чистый, не замутненный эмпатией анализ.

— Элис, нам нужно уходить, — Джим шагнул ко мне, разрушая наше странное визуальное противостояние. Его руки нервно сжимались и разжимались в кулаки. — Прямо сейчас.

— Ты должен был остаться с семьей, — я посмотрела на него снизу вверх, фиксируя учащенное дыхание и капельки пота на висках, несмотря на холод с улицы. — Ты забрал сестру. Где твоя мать?

— Дома. И мы едем за ней, — его голос сорвался на рык. Он с трудом сдерживал панику, бьющуюся под ребрами. — Ты не понимаешь, что там происходит, Элис. Трасса мертва. Люди бегут из города. Там пробка на десять миль, и все они стоят, как мишени в тире. Город закрывается. Если мы останемся здесь, нас сожрут живьем. Собирай вещи.

Я не сдвинулась с места.

Мой внутренний калькулятор мгновенно начал просчитывать вводные данные. Эвакуация. Закрытые трассы. Массовая паника. Черные грузовики, которые я видела в дыму, наверняка уже перекрыли периметр. Джим предлагает бежать.

— Мое присутствие снизит вашу мобильность, — холодно констатировала я. — У меня рваная рана бедра. Я буду обузой для вас и для твоей матери. Тебе логичнее оставить меня здесь.

— Я сказал, собирай вещи! — Джим внезапно подался вперед и тяжело, болезненно сжал мои плечи. Его пальцы впились в ткань футболки.

В его темных глазах плескалось отчаяние. Это был не приказ командира. Это была мольба человека, чей мир рушился, и который отчаянно пытался спасти хоть что-то, что имело для него смысл.