Синхронизация

Откуда я это знала? Почему мой мозг работал как хладнокровный медицинский сканер, пока я умирала от животного ужаса? Моя память снова играла со мной, подсовывая обрывки чужих знаний без контекста.

— Элис!

Голос прорвался сквозь плотную пелену надвигающейся паники.

Чьи-то сильные руки грубо, но спасительно схватили меня за плечи, не давая окончательно завалиться на спину в грязную лужу. Надо мной нависла знакомая темная фигура.

— Элис, смотри на меня! Только на меня, слышишь?

Это был Джим.

Его привычный, непробиваемый циничный фасад был снесен ударной волной. Очки исчезли. По левой щеке, от глубоко рассеченной брови до самого подбородка, змеилась толстая струйка крови, исчезая за воротником перепачканного серой пылью пальто. В его темных глазах плескался чистый, ничем не прикрытый страх.

— Джим... — мой голос прозвучал как шелест сухой бумаги. — Мне больно.

— Я знаю. Я знаю, держись. Не смей смотреть туда, — он резко перехватил мое лицо испачканными ладонями, заставляя смотреть прямо ему в глаза. Его пальцы ощутимо дрожали. — Скорая уже здесь. Половина квартала взлетела на воздух. Взрыв газа, или что-то замкнуло на подстанции... Они здесь, Элис. Держись, сейчас я позову помощь.

Я скосила глаза за его плечо, пытаясь осознать масштаб катастрофы.

Улица, еще недавно утопавшая во тьме и раздраженных гудках автомобилей, превратилась в филиал ада на земле. Мертвый город внезапно ожил, но это была агония. Вспышки стробоскопов машин экстренных служб — красные, синие, ослепительно-желтые — безжалостно резали густую темноту. Они выхватывали из нее искореженные, дымящиеся остовы машин и обрушенные фасады первых этажей.

Люди в неоновых жилетах парамедиков и тяжелой боевке пожарных метались в дыму, словно растерянные призраки. Воняло жженой резиной, разорванным бетоном и паникой. Никаких зловещих черных грузовиков, о которых кричали мои инстинкты. Никаких военных или оцепления. Только обычная, грязная, человеческая катастрофа. Обычный хаос.

— Сабрина... — я вцепилась ледяными, непослушными пальцами в рукав Джима. Ткань его пальто намокла от чужой крови. — Где Сабрина?

Джим замер.

Его зрачки расширились. Он резко обернулся, напряженно вглядываясь в мешанину из оседающей пыли, битого кирпича и кричащих, бегущих куда-то людей.

— Она была прямо за мной, — его голос предательски дрогнул, потеряв свою спасительную твердость. — Когда нас выбросило на тротуар ударной волной... Я был уверен, что она упала рядом.

— Найди ее, — я попыталась сесть, но разорванное бедро снова прострелило ослепляющим белым огнем, с силой отбрасывая меня обратно на асфальт. — Найди желтый свитер. Джим!

Он вскочил на ноги. Высокий, ссутулившийся от страха и собственной боли, он начал затравленно озираться по сторонам.

Я тоже искала. Сквозь слезы, выступающие от боли, сквозь едкий сизый дым, сквозь стремительно нарастающую слабость от потери крови. Мой взгляд отчаянно скользил по окровавленным лицам прохожих, по стонущим на асфальте телам, по суетящимся в панике спасателям.

Желтого цвета нигде не было.

Этот яркий, нелепый, режущий глаз оттенок ее свитера должен был светиться в ночной темноте. Он должен был стать спасительным маяком в этом пепельном хаосе. Но его не было. Как не было больше и приторно-сладкого запаха цитрусовых духов.

— Сабрина! — во весь голос заорал Джим, сложив перепачканные руки рупором.

Его отчаянный крик мгновенно потонул в оглушительном реве сирены подъехавшей вплотную пожарной машины.

Пустота. Зияющая, неправильная дыра в реальности.

Она сидела прямо напротив меня. Она смеялась и жаловалась на кофе буквально секунду назад. Люди не могут просто раствориться в воздухе, даже когда взрываются огромные окна. Их тела остаются. Их вещи остаются на земле.

— Эй! Сюда! У нас здесь тяжелая! — Джим внезапно отвлекся от поисков и замахал руками, бросаясь наперерез двум пробегающим мимо медикам с тяжелыми оранжевыми чемоданами.

Они подбежали быстро, скользя ботинками по битому стеклу. Молодая девушка с бледным, перекошенным от напряжения лицом и крупный, тяжело дышащий мужчина. Свет их ярких налобных фонариков ударил мне прямо по глазам, заставив болезненно зажмуриться и отвернуть голову.

— Пульс нитевидный, тахикардия. Массивная кровопотеря, — голос девушки звучал отрывисто, сухо, сугубо профессионально. Она без колебаний опустилась на колени прямо в лужу моей крови. — Осколок не вытаскивать, фиксируем. Срочно давай жгут!

Чьи-то руки в плотных латексных перчатках грубо коснулись моей ноги.

Я закричала.

Звук собственного голоса показался мне абсолютно чужим. Это был чистый, неконтролируемый вопль животного, загнанного в жестокую ловушку. Боль окончательно затопила сознание, безжалостно смывая жалкие остатки рациональных мыслей.

— Держу тебя. Я здесь, с тобой, — Джим снова оказался рядом, падая на асфальт и крепко сжимая мою ледяную ладонь. Его костяшки побелели от напряжения.

— Где она? — прошептала я, чувствуя, как реальность начинает опасно крениться и расплываться серыми пятнами.

Мужчина-парамедик с силой затянул резиновый жгут высоко на бедре, над самой раной. Новая, удушающая волна агонии прокатилась по телу, выбивая из легких последние крохи драгоценного воздуха. В глазах потемнело.

— Мы найдем ее, Элис. Я обещаю, мы найдем, — быстро бормотал Джим, но его бегающий взгляд, безостановочно сканирующий дымную, кричащую улицу, говорил о совершенно обратном.

Сабрины нигде не было.

Среди тотального хаоса, криков раненых, воя сирен и липкой крови, среди тысяч осколков нашего разрушенного мира она исчезла абсолютно бесследно. Словно холодная корпоративная система, о которой она так много шутила утром, просто взяла и безжалостно стерла ее код из самой реальности.

Девушка-медик ловко вколола что-то мне в плечо.

Резкий холод химического препарата быстро пополз по венам, искусно гася белый пожар в разорванном бедре. Звуки улицы мгновенно начали вязнуть в густой, невидимой вате. Яркие вспышки мигалок слились в размытые, медленно пульсирующие неоновые пятна на фоне черного неба.

Последнее, что я помнила перед тем, как окончательно провалиться в мягкую, спасительную черную бездну, было измазанное кровью и сажей лицо Джима. Он продолжал что-то беззвучно кричать в пустоту мертвого города, зовя ту, которой, казалось, больше не существовало.

Глава 4

Рассвет пробился сквозь шторы бледной полоской света, окрасив комнату в холодные оттенки серого. Я открыла глаза — сон не принёс отдыха, лишь ненадолго приглушил тревогу. Тело ныло, нога пульсировала тупой, ритмичной болью, отзываясь на каждый тяжелый удар сердца в груди. Под тонким, пахнущим лавандой хлопковым одеялом мое правое бедро казалось чужеродным объектом, туго стянутым жесткими бинтами. Я уставилась на мелкие пылинки, лениво танцующие в бледном утреннем луче, и позволила вчерашней ночи обрушиться на меня лавиной.

Вспышки воспоминаний накатывали рваными, болезненными волнами. Стоило мне закрыть глаза, как серая спальня исчезала, уступая место слепящему, безжалостному свету больничных ламп.

Я помнила хаос приемного покоя. Запах едкой хлорки, жженой синтетики и густого, железистого человеческого страха. Мое тело неудержимо тряслось на узкой каталке, пока чьи-то руки в синих латексных перчатках методично и болезненно очищали рану от мелкой стеклянной крошки. Звуки сливались в одну оглушительную какофонию, но сквозь стоны раненых и резкие команды врачей мой мозг, словно высокоточный локатор, выхватил обрывок тихого разговора у моего изголовья.

— Глубокое рваное ранение. Мышца задета, но крупные сосуды, слава богу, целы, — монотонно диктовал невидимый мне хирург, пока его инструменты сухо лязгали о металлический лоток.

— Доктор, взгляните на это, — женский голос, принадлежавший медсестре, звучал напряженно и неуверенно. — У нее странная реакция. Посмотрите на слизистые. Это не похоже на обычное воздействие дыма от пожара.

— Ожог?

— Скорее химическое поражение, — тихо ответила женщина, и я почувствовала, как холодный луч медицинского фонарика ударил мне в зрачок. — Микротравмы гортани и носоглотки. Как будто она дышала распыленной кислотой, а не гарью от газового взрыва. И ее пульс... он слишком быстро стабилизируется для пациентки с такой кровопотерей и травматическим шоком. Показатели регенерации аномальные.

— Не выдумывайте, сестра, — раздраженно отрезал хирург. — На улице взорвалась старая подстанция, там в воздухе сейчас висит половина таблицы Менделеева. Дайте ей убойную дозу антибиотиков широкого спектра и готовьте к наложению швов. У нас в коридоре еще тридцать таких 'аномальных' с осколочными ранениями.

Игла прошивала мою кожу. Раз. Другой.

Я смотрела в белый, покрытый трещинами потолок клиники, и моя память, зияющая гулкой пустотой, отказывалась подсказывать, нормально ли это — совершенно не чувствовать подступающих слез, когда твою живую плоть стягивают суровыми нитками. Мой разум отсек панику, заменив ее холодным, расчетливым оцепенением. Выживанием.

Потом был выход из госпиталя в промозглую ночь.

Джим крепко поддерживал меня за талию, практически неся на себе. Его привычный деловой костюм превратился в лохмотья, а длинное пальто окончательно пропиталось серой пылью и моей кровью. Город за стеклянными дверями клиники напоминал зону боевых действий: выли сирены, мигали стробоскопы полицейских машин, а небо над восточным районом все еще светилось тревожным багровым заревом. Нам чудом удалось поймать потрепанное желтое такси. Старый седан с прокуренным салоном и молчаливым водителем стал нашим спасательным капсюлем.

Мы ехали прочь из эпицентра катастрофы.

За залитым дождем стеклом мелькали размытые неоновые вывески и остовы брошенных в бесконечной пробке машин. Чем дальше мы уезжали от центра, тем тише становилось вокруг. Агонизирующий город постепенно сменялся ровными, темными рядами аккуратных американских пригородов, погруженных в глубокий, безмятежный сон.

— Тормозни у той аптеки, — хрипло бросил Джим водителю, указывая на яркую светящуюся вывеску 'CVS', разрывающую ночную темноту на углу улицы.

Машина остановилась.

Я осталась одна на заднем сиденье, прижимаясь горячим лбом к холодному стеклу. Джим вышел, ссутулившись под мелким, моросящим дождем, и скрылся за автоматическими дверями аптеки. Водитель нервно постукивал пальцами по оплетке руля, то и дело поглядывая на меня в зеркало заднего вида. А я просто смотрела на идеально подстриженные лужайки, белые почтовые ящики и ровные фасады двухэтажных домов. Это был мой район. Мой мир. То место, куда я должна была возвращаться каждый вечер после работы. Но сейчас он казался мне плоской, картонной декорацией, нарисованной кем-то, кто никогда не видел настоящей жизни.

Джим вернулся быстро.

В руках он сжимал белый бумажный пакет, туго набитый упаковками с антибиотиками, сильными обезболивающими, рулонами марли и пластырями. От него пахло мокрым шерстяным драпом, ментолом и глубокой, непроходящей усталостью.

— Порядок, — тяжело выдохнул он, садясь рядом и стряхивая капли ледяного дождя с плеч. — Два квартала прямо и направо, шеф.

Мой дом.

Спустя пять минут мы стояли на небольшой деревянной веранде. Уютный коттедж, обшитый светло-серым сайдингом, выглядел точно так же, как на тех немногих картинках, что всплывали в моем поврежденном сознании. Вторая ступенька крыльца привычно, протяжно скрипнула под ногами Джима. Я механически достала ключи из кармана уцелевшей куртки. Металл привычно и тяжело лег в ладонь, но когда я вставила ключ в скважину и повернула замок, внутри меня ничего не дрогнуло. Не было чувства возвращения в безопасную гавань. Я входила в чужое жилище, где кто-то неизвестный заботливо расставил мебель по моему вкусу, создавая иллюзию нормальности.

В прихожей пахло ванильным диффузором и застоявшимся, неживым воздухом.

Я тяжело привалилась спиной к стене, чувствуя, как действие больничного адреналина стремительно сходит на нет. На его место приходила сосущая, черная слабость, вытягивающая из мышц последние остатки сил.

— Я постелю себе на диване в гостиной, — безапелляционно заявил Джим, стягивая испорченное, грязное пальто и бросая его прямо на пуф у двери.

— Джим, не нужно, — мой голос прозвучал так слабо, словно это был лишь шелест сухой листвы на ветру. — Тебе тоже нужно домой. Тебе нужно переодеться. Отдохнуть.

— Исключено, — он резко повернулся ко мне.

В тусклом свете настенного бра его лицо казалось осунувшимся, постаревшим на добрый десяток лет за одну ночь. Глубокая царапина, пересекающая левую бровь, воспалилась и зловеще потемнела.

— После того, что мы видели сегодня... — его голос предательски дрогнул, но он тут же взял себя в руки, сжав челюсти. — После того, что случилось с Сабриной, я ни за что не оставлю тебя одну в пустом доме. Возражения не принимаются, Элис. Даже не пытайся со мной спорить. Тебе нужно принять эти таблетки и спать. Точка.

Я была слишком измотана для сопротивления.

Моя воля рассыпалась в серый прах. Я лишь безвольно кивнула, позволяя ему довести себя до спальни на втором этаже, принять горькие пилюли и провалиться в тяжелое забытье.

И вот теперь наступило утро.

Я сглотнула вязкую слюну, поморщившись от неприятного ощущения. Во рту стоял стойкий, едкий привкус металла и химикатов — то самое 'поражение слизистых', о котором вчера шептались врачи. В горле першило, словно я проглотила горсть мелкого песка.

Осторожно, стараясь не тревожить зашитую мышцу, я села на краю кровати. Босые ноги коснулись мягкого, пушистого ворса ковра. Комната вокруг меня была идеальной. На комоде стояла пара рамок с фотографиями — безликие пейзажи, какой-то абстрактный, ничего не значащий арт. Ни одного человеческого лица. Ни одного снимка с друзьями, родителями или бывшими любовниками. Словно человек, живущий здесь, намеренно стер свою собственную историю еще до того, как потерял память физически.

Сабрина.

Ее имя резануло по сознанию тупым, ржавым ножом. Девушка в нелепом желтом свитере, пахнущая цитрусами. Девушка, которая еще вчера утром звонко смеялась над файрволами и пила странные синие таблетки. Ее не нашли.

Джим без остановки звонил в полицию, прозванивал справочные всех городских госпиталей, пока мы ехали в такси. Нигде. Ни в списках поступивших раненых, ни в коротких, страшных списках погибших. Она просто испарилась в эпицентре взрыва, стертая из реальности, как программный код с отформатированного жесткого диска.

Я прижала ледяные ладони к лицу, глубоко вдыхая.

Что со мной не так? Почему вместо истерики, вместо нормального человеческого горя по исчезнувшей без следа подруге, внутри меня пульсирует лишь этот холодный, расчетливый анализ? Мой мозг, словно идеальная вычислительная машина, безжалостно отсекал любые эмоции, способные помешать выживанию. Я не плакала. Я анализировала.

Крепко опираясь рукой о стену, я заставила себя встать на ноги.

Бедро мгновенно обожгло вспышкой огня, но мощные обезболивающие, щедро выданные Джимом с вечера, превратили острую агонию в терпимое, тупое давление. Я похромала к двери спальни, волоча за собой правую ногу.

В доме стояла абсолютная, звенящая тишина.

Я медленно спустилась по деревянной лестнице, намертво вцепившись побелевшими пальцами в перила. Гостиная на первом этаже встретила меня бледным утренним светом, который ровными, геометрически правильными полосами ложился на пол сквозь полузакрытые пластиковые жалюзи.

Джим спал на узком кожаном диване.

Он неловко подогнул свои длинные ноги, пытаясь уместиться на короткой подушке. Он даже не снял свои тяжелые, испачканные бетонной пылью ботинки, лишь накинул сверху тонкий флисовый плед, который я обычно держала в кресле. Его лицо во сне казалось удивительно беззащитным, напряженные морщины вокруг губ разгладились. На стеклянном журнальном столике рядом с ним сиротливо стоял недопитый стакан воды и лежал телефон с потрескавшимся экраном.

Я долго смотрела на него.

Странное, тяжелое чувство зарождалось где-то глубоко в груди. Джим был моей единственной живой ниточкой, связывающей меня с ускользающей реальностью. Единственным надежным якорем в мире, который рушился прямо на глазах. За его ворчливостью и цинизмом скрывалась преданность, природу которой я, с моей стертой памятью, пока не могла до конца понять.

Стараясь не шуметь, я отвернулась от спящего коллеги и прихрамывая подошла к большому окну, выходящему на улицу.

Город за стеклом просыпался.

Сосед напротив — тучный, лысеющий мужчина в сером велюровом спортивном костюме — неспешно вышел на свой идеальный, ярко-зеленый газон, чтобы поднять брошенную курьером утреннюю газету. По мокрому асфальту медленно, с тихим шуршанием шин, проехал белый фургон службы доставки. Нормальность и повседневность этой картины была тошнотворной.

Они ничего не знали.

Эти люди спали в своих теплых постелях, пока центр их города взлетал на воздух. Они не видели тех огромных, матово-черных грузовиков без номеров, скользящих во тьме мертвых улиц, как голодные хищники. Не чувствовали этого густого, удушливого запаха озона за секунду до того, как ударная волна превратила витрину кофейни в смертоносную шрапнель.

Мои пальцы мягко коснулись холодного оконного стекла.

Пустота в моей голове — та самая черная, идеально гладкая стена, наглухо закрывающая мое прошлое, — вдруг начала мелко, ощутимо вибрировать. По ее монолитному основанию побежала едва заметная, но болезненная трещина. Я по-прежнему не помнила, кто я такая. Не знала, почему мое тело так быстро регенерирует после шока, и почему мой разум блокирует панику, заменяя ее тактическим расчетом.

Но, глядя на этот сонный, ничего не подозревающий пригород, я абсолютно точно осознала одну вещь.

Взрыв на подстанции не был случайностью или банальной техногенной катастрофой. И те люди, что сидели за рулем слепых черных грузовиков в оцепленном районе, обязательно вернутся, чтобы закончить начатое.

Глава 5

Джим.

Сон не принес облегчения. Он был похож на падение в густую, удушливую смолу, из которой я вынырнул с отчаянным, беззвучным криком, так и не сорвавшимся с губ.

Мое тело протестовало против пробуждения. Боль в шейных позвонках вспыхнула с такой силой, словно между ними за ночь вбили ржавый гвоздь. Кожаный диван подо мной издал протяжный, жалобный скрип, когда я попытался изменить положение. Я лежал, уставившись в незнакомый потолок, и несколько долгих секунд не мог собрать воедино осколки реальности. Где я? Почему во рту такой стойкий, едкий привкус пепла и старой меди?

А потом вчерашняя ночь обрушилась на меня бетонной плитой.

Взрыв. Ослепительная вспышка, выжигающая сетчатку. Ужас, разорвавший тишину кофейни на миллион звенящих осколков.

Я резко сел, сбросив на пол тонкий флисовый плед. Грудь тяжело вздымалась. Сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее, перегоняя по венам остатки ночного адреналина. Мой взгляд метнулся по комнате и тут же наткнулся на неё.

Элис.

Она стояла у большого окна в дальнем конце гостиной. Тонкий, хрупкий силуэт на фоне безжалостно нормального утреннего света, пробивающегося сквозь жалюзи. Она опиралась рукой о стену, перенеся вес на здоровую ногу. Правое бедро, туго перебинтованное поверх джинсов, выглядело неестественно утолщенным.

Я смотрел на её напряженную спину, и по моей коже полз липкий холодок.

Она не плакала. Ни разу за всю эту бесконечную, проклятую ночь она не сорвалась на истерику. Даже там, в больнице, когда хирург стягивал ее разорванную плоть жесткими нитями, она смотрела в потолок пустым, анализирующим взглядом. Будто все это происходило не с ней. Будто она была лишь сторонним наблюдателем в собственном искалеченном теле. Эта ее холодность, эта пугающая, животная способность к адаптации пугала меня едва ли не больше, чем сами черные грузовики, о которых она бредила.

Я с трудом оторвал от неё взгляд и посмотрел на свои руки.

Под ногтями запеклась темная грязь вперемешку с её кровью. Мой любимый пиджак, висящий сейчас на спинке стула, превратился в грязную половую тряпку, а на левой брови стягивало кожу глубокая, пульсирующая жаром ссадина.

Мы выжили. Каким-то чудовищным, невероятным чудом мы выбрались из этого ада.

Но мы выбрались не все.

Тишина этого идеального, пахнущего ванилью пригородного дома вдруг показалась мне невыносимой. В ней слишком громко звенело отсутствие одного конкретного голоса.

Сабрина.

Мое горло сжалось от спазма. Я крепко зажмурился, и в темноте под веками тут же вспыхнул ее образ. Но моя уставшая, травмированная психика подкинула мне не вчерашнюю Сабрину в ее режущем глаз желтом свитере. Мозг заботливо выудил из недр памяти совершенно другой, тихий день.

Это было около полугода назад, в дождливый вторник. В то утро она пришла в офис удивительно спокойной, лишенной своей привычной, искрящейся суетливости. На ней не было ярких цветов — лишь простая, пастельно-голубая хлопковая блузка с чуть засученными рукавами. Волосы не рассыпались по плечам, а были небрежно заколоты на затылке. Она подошла к моему столу тихо, почти неслышно, и осторожно поставила на край распечаток маленький пластиковый горшок. Внутри торчал нелепый, кривобокий кактус с редкими, агрессивно торчащими иголками.

— Что это за уродливый зеленый еж, Саб? — спросил я тогда, не отрываясь от монитора.

— Это наш талисман, Джим, — ее голос прозвучал необычно мягко, без привычного сарказма. Она коснулась кончиком пальца колючки и едва заметно улыбнулась. — Он неубиваемый. Ему не нужен идеальный климат, частый полив или особый уход. Он просто цепляется корнями за то немногое, что у него есть, и живет вопреки всему. Прямо как мы с тобой в этой корпоративной мясорубке. Пусть стоит здесь.

Этот чертов кактус.

Он, скорее всего, все еще стоит на моем столе в обесточенном, мертвом офисе. А девушки в голубой блузке больше нет. Она испарилась, стертая ударной волной. Растворилась в облаке битого стекла и кирпичной пыли, не оставив после себя даже крика.

Дышать стало тяжело. Я с силой потер лицо ладонями, пытаясь физически стереть это воспоминание, затолкать его в самый дальний угол сознания, чтобы не сойти с ума прямо сейчас.

Мой взгляд упал на стеклянный журнальный столик. Рядом с недопитым стаканом воды лежал мой телефон. Экран покрывала густая паутина трещин, а в правом верхнем углу издевательски горел значок перечеркнутой батареи. Мертв.

Паника, которую я так старательно давил в себе последние часы, вдруг поднялась из живота ледяной волной.

Моя семья.

Мама. И Джаннет.

Боже, Джаннет.

Моей младшей сестренке семнадцать. Тот самый возраст, который должен состоять из первых влюбленностей, глупых секретов с подружками и бунта против правил. Но реальность Джаннет была скроена из совершенно другой материи. В ее пухлой медицинской карте сухим, машинописным текстом был выведен диагноз: 'легкая шизоидная инвазия'. Для посторонних это звучало как заумный термин. Для нашей семьи это означало жизнь на постоянном минном поле.

Джаннет воспринимала мир через строгие, нерушимые алгоритмы. Ей была жизненно необходима рутина. Она могла часами сидеть на ворсистом ковре в своей комнате, методично расставляя книги по цветовому спектру обложек или выстраивая идеальные геометрические фигуры из карандашей. Малейшее нарушение привычного порядка, неожиданный громкий звук или изменение расписания вызывали у нее глубокую, бессловесную панику. Она не кричала. Она просто закрывалась в себе, раскачиваясь из стороны в сторону, бормоча под нос бесконечные ряды простых чисел, чтобы вернуть себе контроль над разваливающимся миром.

Что с ней будет сейчас?

Если мама включила утренние новости. Если они увидели эти кадры — пылающий восточный район, перекрытые улицы, дым, поднимающийся над городом черным столбом. Мама знает, где я работаю. Она знает, что кофейня, разлетевшаяся на куски, находится ровно в двух кварталах от моего офиса.

Я представил мамино побелевшее лицо. Представил, как она дрожащими руками раз за разом набирает мой номер, слыша лишь механический голос автоответчика. Представил, как Джаннет, почувствовав повисший в доме животный ужас, забивается в угол дивана и начинает монотонно отсчитывать секунды.