НЕМЬ. Тот, кто ест голоса

Я оделась в её вещи.

Рейтузы под джинсы, два свитера, поверх свою куртку, шерстяные носки в два слоя, валенки не стала. На голову платок. Через голову уходит четверть.

Стало терпимо.

Я стояла посреди кухни в одежде мёртвой матери, в её платке, и пахло от всего этого нафталином и ещё чем-то, и это второе я никак не могла опознать, пока не сообразила.

Мазью. Разогревающей мазью для суставов.

Она пахла ею последние лет десять, и я думала, что это старость.

***

В кармане мужской телогрейки, кроме платка, лежала бумажка.

Сложенная вчетверо, затёртая на сгибах до дыр, из тех, что носят в кармане годами и достают часто.

Я развернула её на кухонном столе и разгладила ладонью.

Сверху печатными буквами стояло:

«ЧТО ДЕЛАТЬ ЕСЛИ ОТОЗВАЛАСЬ».

Дальше шли пункты, крупно, чтобы читать без очков.

«1. Не реви. От рёва теплеешь.

2. Сядь и проверь, что ушло. Сразу, пока помнишь, как было.

3. Запиши в тетрадь. Число, время, сколько слов сказала.

4. Три дня не отвечай ни разу. Совсем. Даже мычать нельзя.

5. На третий день отпустит и станет легче.

6. Если на третий день не легче, значит, ты сказала больше, чем думаешь. Считай заново».

***

Внизу, другим карандашом и другим годом, было приписано:

«7. Не обещай себе, что это в последний раз. Не надо».

Я стояла на кухне и держала эту бумажку двумя руками.

Бумага была в клетку, вырванная из тетради, и вырванная неаккуратно, с бахромой по левому краю. Она пожелтела пятнами, как желтеет то, что долго лежит у тела. На сгибах она протёрлась до дыр, и в двух местах дыры были заклеены с изнанки полоской скотча, а скотч успел состариться и отойти по краям, и это значит, что бумажке дали протереться, потом починили, потом продолжили носить.

Она таскала её в кармане телогрейки.

Доставала, разворачивала, читала. И не один раз и не десять.

Я стала считать сгибы. Их было три поперёк и один вдоль, и вдоль он был самый глубокий, и по нему бумага уже почти разошлась надвое. Чтобы протереть тетрадный лист по сгибу до дыры, его надо сложить и разложить тысячу раз. Может, две.

Я держала в руках инструкцию по обращению с собой, написанную человеком, который знал, что сорвётся снова. И приписку под номером семь она добавила потом, другим карандашом, в другой год, когда уже перестала себе врать.

Ей было чуть за сорок, когда она написала первые шесть пунктов. Мне сейчас тридцать четыре.

Я сложила её обратно по тем же сгибам, стараясь попасть точно в них, и положила в свой карман.

***

Про колодец я в тот же день выяснила окончательно.

Он стоял за домом, метрах в двадцати, с воротом и с крышкой, и в понедельник я к нему подходила и подёргала цепь, и цепь шла свободно.

***

В четверг я сняла крышку и посветила телефоном.

Воды не было.

Метрах в трёх от края торчали брёвна сруба, а ниже шёл завал: земля, доски, что-то белёсое, и всё это было вбито в шахту плотно, как забивают пробку.

Ведро я туда опустила и оно встало на этом на глубине четырёх метров.

***

Я стояла над колодцем и понимала, что его не завалило.

Завалившийся сруб уходит внутрь кусками, с провалами и перекосом.

Тут перекоса не было.

Пробка стояла плоско, поперёк всей шахты, и её край шёл по кругу, и она была вдавлена сверху вниз.

Я закрыла крышку и придавила её кирпичом, и потом всё лето пила из бочки.

Ещё до обеда я обошла дом снаружи.

Мне надо было понять, куда уходит тепло, и я подошла к этому как к работе: если в помещении при плюс двадцати четырёх снаружи держится четырнадцать, значит, где-то дыра.

Фундамент был бутовый, на растворе, с продухами.

Продухов было шесть, по три с длинных сторон, обыкновенные прямоугольные отверстия в двадцать на тридцать, ничем не закрытые.

Я присела у первого и подставила ладонь.

***

Оттуда шло.

Тёплый воздух, медленный, без напора, с тем же сладковатым запахом, что стоял в сенях у люка.

Я проверила все шесть.

Из всех шести шло одинаково, и это было неправильно вдвойне: подполье летом холоднее улицы, оттуда должно тянуть погребом.

Дом дышал наружу тёплым.

Трава вокруг фундамента стояла полосой в две ладони шириной.

Жёлтая, лежачая, сухая, и полоса шла по всему периметру, повторяя обвод дома в точности.

Я обошла его дважды и нашла одно место, где полоса была шире.

У восточного угла она выходила от стены метра на полтора и там кончалась овалом, будто там что-то стояло.

Я померила шагами и записала.

***

Трещину я осмотрела после обеда.

Ту самую, в комнате, из которой во вторник ночью вышел отросток и постоял в сантиметре от моего лица.

При дневном свете это была обыкновенная щель в бревенчатой стене: сруб сел, конопатка вылезла, между венцами идёт зазор. Такие есть в любом старом доме.

Я померила её штангенциркулем.

Штангенциркуль лежал в машине в наборе, я его вожу для работы и в жизни не думала, что буду мерить им стену.

***

Четыре и шесть.

Я записала на косяке карандашом: «чт 13:40, 4,6», и поставила рядом чёрточку, чтобы мерить каждый раз в одном месте.

Потом померила ещё три щели в других комнатах, для контроля.

Кухня, у окна: три и один.

Коридор, над плинтусом: два и восемь.

Сени: одна и девять.

***

Вечером я померила всё заново.

Кухня: три и один.

Коридор: два и восемь.

Сени: одна и девять.

Комната: пять и четыре.

Восемь десятых за шесть часов.

Я стояла с штангенциркулем в руке и пересчитывала, и трижды переставляла губки. Не поверила.

Сруб не расходится на восемь десятых миллиметра за полдня. Он садится годами, по миллиметру в десятилетие, и садится равномерно, а не одной щелью из четырёх.

Расширялась только эта.

Та, из которой оно ко мне выходило.

***

В промежутках между всем этим я вынесла на крыльцо коробки с посудой и разбирала их. Снаружи было плюс двадцать четыре и потому что солнце меня грело.

Это оказалось системой.

Утро в доме, потом два часа на крыльце на солнце, потом снова в дом. Мать наверняка делала так же тридцать лет, и в её тетрадях, когда я до них добралась, я это нашла: «14.06.11. Грелась снаружи 11:00–13:30. Внутри с 13:40. Нормально».

Грелась снаружи.

Она вела этому учёт.

***

Тетради я вытащила на крыльцо и читала их на солнце.

Три штуки за первые годы, чтобы понять систему.

Система была простая и страшная.

На каждый день одна строка. Дата, время прихода голоса, отвечала или нет. Отдельной графой источники, что работало и что кончилось.

И третья графа, которую я поняла не сразу: «Т». С цифрой.

«Т 14», «Т 13», «Т 15».

Температура в доме.

Она мерила её каждый день двадцать девять лет и записывала.

***

Летом стояло тринадцать-пятнадцать.

Зимой я пролистала до января девяносто пятого и нашла: «Т 4». Потом «Т 3». Потом, шестого января, «Т 1, вода в ведре с коркой».

Она жила при плюс одном.

В доме, в январе, в валенках и двух телогрейках, при плюс одном градусе, и вела дневник карандашом. Паста замерзает.

Я сидела на крыльце на солнце, в её свитерах, и у меня тряслись руки, и уже не от холода.

***

К вечеру я нашла в тетрадях то, что искала.

Не то, что хотела найти. То, что занимало меня тогда.

«08.09.96. Проверила. Оно идёт на тёплое, но не сразу. Сначала долго на месте. Просыпается от звука, потом ищет».