Одна ложь для короля

— Вы едва перекинулись с ним парой фраз.

— Мне хватило его шрамов и стоптанных сапог. — Голос Мейды упал до зловещего, звенящего шепота. — И того, как он смотрел на тебя над остывающим телом короля. Поверь старой калеке, для меня это говорит обо всем.

Она ушла, оставив во дворцовой комнате запах уксуса и соль на полу.

До первого осмотра нас отвели в бывшую библиотеку.

Книги вывезли. Остались пустые полки, длинный стол и карта столицы с выцветшими от солнца улицами. На карте еще не было Нижнего соляного дома. На его месте синела старая гавань.

Гвардейцы встали у дверей. Один из них был тем самым командиром, который забирал меня у Мейды. Раден назвал его Варек. Варек сделал вид, что не услышал.

Я опустила на темное дерево стола идеально чистый лист — белый, как простыня на смертном одре.

— Сколько теней знали, что твой путь лежит к королю?

Раден криво усмехнулся, медленно откидываясь на резную спинку стула:

— И это твой первый вопрос, птичка?

— Это моя работа, ваше высочество. И пока я ее делаю, у вас все еще есть призрачный шанс сохранить голову на плечах.

— Тогда трое. Я сам, мой венценосный отец… и тот, кто принес печать.

— Ее доставил ваш адъютант.

— Запечатанную сургучом, — глухо вмешался Варек. До этого он недвижно стоял у высоких дверей, пальцы привычно гладили тяжелую пряжку меча. — О содержании приказа он узнал лишь тогда, когда король уже остыл.

Я резко развернулась к нему, не сводя глаз с наемника:

— Посыльного он хотя бы запомнил?

— Дворцовая ливрейная форма, наброшенный капюшон, серое лицо. Пустота. Таких теней в столице легион.

— А королевская печать?

— Подлинная.

— Я спросила о человеке, Варек. Старый металл и воск не делают живым того, кто их коснулся.

Палец Варека замер на стали. Ему претила моя прямота, но правда кусала больнее любых слов.

— Мои люди уже прочесывают Нижний город. Сразу после вестник растворился в сточных трущобах.

— Найдите его живым. Мне нужны ответы, а не остывший кусок мяса с четырьмя досками гроба.

— Если искра еще теплится, мы приведем его.

Раден плавно, по-кошачьи выпрямился. Взгляд фиолетовых глаз резал острее любого кинжала.

— Ты хочешь сказать, что записку написал не отец?

— Печать была его. Но чья рука сжала ее в тот проклятый вечер — вот над этим нам и придется поломать головы.

В душной тишине библиотеки отчетливо и громко потрескивал лишь фитиль оплывающей свечи за спиной Варека.

— Значит, кто-то искусно заманил меня в западню, — выдохнул Раден.

— И заранее позаботился, чтобы свидетель превратился в дым.

Он обошел массивный стол. Лишенный цепей и охраны, сейчас он казался куда опаснее — даже шестеро вооруженных стражей инстинктивно отпрянули назад, давая дорогу. Раден наклонился над развернутой картой, и в призрачном свете ламп его глаза потемнели до цвета грозового неба.

— Я не прошу верить, что я невиновен, Найра.

Он впервые произнес мое имя. И в его устах оно прозвучало не как милость, а как смертный приговор.

— Чудесно. На поиски святых у нас все равно не хватит оставшихся девяти ночей.

— Тогда найди, где солгал отец, — Раден властно придвинул ко мне потрепанное дело, но пальцы не отпустили обложку.

— А что, если ложь прячется не в четвертом ответе? Что, если это ваша рука обагрена его кровью? — мой голос прозвучал тише, чем задумывалось, но в звенящей тишине кабинета каждое слово падало на стол, словно капли расплавленного свинца.

— Тогда вы явитесь в Совет и вернете себе эту проклятую лицензию, — холодно парировал он, не моргнув.

— А вас отправят на плаху. Не слишком ли щедрая плата за мой дорожный футляр?

— Меня казнят и без вашей помощи, если мы не найдем истину, — в его взгляде мелькнула опасная искра. — Не тешьте себя иллюзиями, птичка. Молчание еще никому не спасло жизнь.

— Тогда ответьте прямо. Сейчас. Вы убили короля?

— Я не коснулся фолианта, пока его пальцы еще сжимали обложку.

Варек зашелся в глухом, надрывном кашле, мгновенно разрушившем хрупкое напряжение. Писарь у дальней стены замер, боясь шевельнуться. Раден медленно подался вперед, навалившись тяжелыми ладонями на растрепанную карту Империи, и между нами осталась лишь пропасть из невысказанных подозрений.

— Спросите меня об этом после моей смерти, Вопрошательница.

— Мертвые редко бывают столь многословны.

— Потому живые и лгут куда чаще.

Я резко опустила перо, оставляя на чистом листе первую кляксу, и демонстративно проигнорировала его реплику. Позволить ему укутать правду в кружева красивых фраз было бы непростительной роскошью.

— Я здесь не затем, чтобы доказывать вашу невиновность. Я ищу причину, — чеканила я слова.

— Именно поэтому мой выбор пал на вас.

— Вы едва знали меня.

— Знания измеряются не часами, а глубиной пропасти между нами.

Он выпрямился, отчего тени на его плечах качнулись живыми крыльями, и отрывисто кивнул Вареку. Командир тяжело вздохнул и извлек из потертой папки тощее дело, стянутое тугой петлей серой ленты.

Я узнала этот узел раньше, чем успела разобрать выцветшие буквы на обложке.

Дело Сены Орт.

Два года назад ее истерзанное тело нашли в грязи за игорным домом, с раной под сердцем. Она цеплялась за жизнь еще целый час, успев назвать имя того, кто принес ей смерть. Я задала тогда четыре вопроса: один оказался изощренной ложью, три подтвердились железными уликами. Корвен Даст должен был захлебнуться петлей на эшафоте.

Но высокий суд зачитал совсем другой протокол.

Я потянула за шелковую ленту — ткань поддалась неохотно. На первой странице чернело имя Ильвара, выведенное размашистым почерком проверяющего. На последней — мой собственный старый знак, выжженный на памяти и бумаге: идеальный круг с четырьмя точками. Подделка была безупречна. Когда-то я сама учила дворцового писаря ставить эти точки едва заметно ближе к нижнему краю.

— Откуда у вас мой протокол? — Лента зацепилась за заусенец на ногте, и мне пришлось повозиться, пока Раден молча наблюдал за мной из полумрака.

— После второго убийства Даста я потребовал все дела, проходившие через его руки, — его голос прозвучал тихо, но в тишине кабинета отозвался гулко. — Ваше оказалось среди них.

— Вы тогда командовали королевской стражей. Почему подмена не стала поводом для расследования?

— Стала. На одно утро.

— И что же произошло до полудня?

— Хальден запретил даже прикасаться к архивам Палаты. Ильвар принес три идентичные копии, а у вас оставалось лишь собственное имя — к тому моменту уже растоптанное и дискредитированное судом.

Я нашла четвертый вопрос.

Моя рука помнила его лучше, чем лицо Сены. «Корвен Даст нанес тебе рану, от которой ты умерла?»

В протоколе между зловещим «ты»и роковым «умерла»притаилось чужое, чужеродное слово.

«Корвен Даст нанес тебе рану, от которой ты могла умереть?»

Могла.

Чертово слово. Ответ «да»больше не устанавливал причину. Только зыбкую, удобную для палачей возможность. Защита мгновенно заявила, что вторую смертельную рану нанес кто-то впотьмах на улице, а Даст лишь махал кулаками в пьяной драке. Его отпустили на свободу. Через одиннадцать дней он прирезал тем же ножом другую женщину.

— Это всего лишь копия, — бросила я, не поднимая глаз.

— Да.

— Она ничего не доставит палачам. Ничего не докажет.

— Пока что.

Я перечитала проклятую строку. Чужой, чумазый почерк придворного писца. Всего пять букв, вписанных тонким пером между человеческой жизнью и бесславным концом.

— Почему вы показываете мне это только сейчас? — я придерживала хрупкий пергамент за самый край, боясь стереть пальцем чужую ложь.

— Потому что вы по-прежнему видите во мне меньшее из зол. Во время ритуала забудьте о коронах и титулах, взгляните на человека, которого уже однажды вплели в чужую смертельную паутину.

— Я вас не выбирала. Вы сами назвали мое имя перед Советом, не спрашивая моего согласия.

— И тем не менее вы здесь. Вы согласились, хотя вполне могли позволить им увести меня на плаху.

— Ради одного-единственного вопроса в этом протоколе. Он существовал задолго до нашей встречи.

— Для девяти отпущенных нам дней мне хватит и такой верности.

Я резко захлопнула папку с делом.

— Ваша первая ложь, Раден.

Он нахмурился, в уголках его рта залегла резкая тень.

— Мы еще даже не начинали игру.

— Вы уверяли, что знали меня достаточно. На деле — два долгих года хранили копию моего дела и палец о палец не ударили.

— Это чистая правда.

— Тогда ваша ложь куда страшнее молчания.

У тяжелой дубовой двери Варек тревожно переступил с ноги на ногу. Раден задумчиво смотрел на серую ленту в моих руках.

— Хорошо, — наконец произнес он глухо. — Четыре вопроса. На один из них я имею полное право солгать. И ты даже не попытаешься узнать, на какой именно.

— С какой стати мне соглашаться на ваши условия?

— Потому что всей правды я тебе сегодня все равно не вывалю на стол. Так ты хотя бы будешь знать меру.

Честный довод для грязной, отчаянной игры.

Я развернула перед собой абсолютно чистый лист, оставив старый протокол лежать в темноте.

— Начнем с того, что уже успел услышать перепуганный зал. Вы пришли к отцу до рассвета?

— Да. Он сам прислал черную записку и велел явиться одному.

— Клинок был при вас, когда вы переступили порог его кабинета?

— Да. Самый обычный поясной меч, а вовсе не тот тяжелый тесак, что позже нашли у его остывшего тела.

— Вы потребовали корону против его воли? — я вскинула голову, вглядываясь в его лицо: сейчас было важнее поймать тень на его скулах, чем услышать сухой ответ.

Раден даже не взглянул на притаившихся писарей.

— Да.

Три ответа короля. Три ответа убийцы и сына.

Я занесла замерзшее перо над четвертой строкой. Самый очевидный вопрос мне уже задавали однажды, уставившись в глаза и обещая в награду лишь сырую могилу. Он ждал именно его — о крови, о боли, о предательстве.

— Вы знали, что Хальвен Рот был мертв за три долгих дня до короля?

Пауза повисла между нами, густая и звенящая, но на этот раз исходила она не от него.

— Нет.

Я твердой рукой записала ответ.

— Так где была ложь? — тихо спросил Раден, подавшись вперед.

— Вы сами запретили мне это выяснять.

— Быстро же ты учишься, пташка.

— У меня был превосходный наставник.

Я резко перевернула дело Сены лицом к нему, так, чтобы слово «могла»укололо его прямо в сердце.

— А теперь найдем лекаря.

Глава 4