Одна ложь для короля

— Готовил ли он королю состав, способный убить до рассвета. Знал ли король, что помощи не будет. Приказывал ли Раден готовить этот состав. И сделал ли ваш отец это добровольно.

— Последний вопрос его обвиняет.

— Последний дает ему возможность солгать.

Лин сжала губы и прижала свободную ладонь к дверце склепа.

— Мертвые не получают второго шанса.

Она сказала это не мне. Лучина у нее в пальцах подрагивала, и капля смолы упала на ступень, и масло под каплей мягко расплылось.

— Вы знаете, что они с ним сделали? Пришли в полдень, вчетвером, с описью. Сказали, что забирают журналы на хранение, потому что в них государственная тайна. Двадцать семь журналов, которые он вел с восемнадцати лет. Я сказала, что это его работа, его почерк, его сорок лет, а человек с описью ответил, что работа была по королевскому заказу и, стало быть, принадлежит короне. Они выносили их по четыре и считали вслух. Пес кусал им сапоги, а они считали вслух. — Она перевела дыхание. — Потом пришли за телом. И тот же человек, с той же описью, объяснил мне, что отец теперь тоже государственное имущество, потому что в нем четыре неотвеченных вопроса. Вот тогда я и купила масло. Три кувшина, у соседа, он мне еще скидку сделал.

— А лучина?

— Лучина у меня была своя, — сказала Лин. — Так что не рассказывайте мне про вред и пользу. Они выбирают, кому навредить последним словом, и выбирают не мертвые.

— Иногда этот вред можно проверить по тому, что осталось у живых.

— А если отец солжет именно в ответе про Радена, и вы выберете удобную версию?

— Тогда у нас останутся три правды. Я сверю каждую с его записями, с телом и с дворцовым протоколом. Пока доказательства не покажут ложь, ни один ответ я не назову установленным.

— Совет назовет. Им хватило четырех слов Хальдена, — с горечью бросила Лин.

— Поэтому вы будете рядом от первого вопроса до последнего и получите копию записи раньше дворцового писаря.

Она посмотрела на карету. Раден стоял у дверцы и не приближался. Ветер трогал его расстегнутый ворот и трепал полы мундира. Он мог приказать забрать тело. Древнее право позволяло изъять свидетеля, если семья мешала делу о наследовании. Лин это знала. Я тоже.

— Если я откажу, он заберет отца силой, — сказала она.

— Нет, не заберет.

— Вы можете за него ручаться? — Лин наконец повернула голову и посмотрела на меня прямо. — За человека, которого вы знаете два дня и который стоит у кареты в мундире, при страже, с правом Последнего слова в кармане?

— Ручаться за него я не могу. Я могу другое: если он попробует взять вашего отца силой, я выберу другое тело.

Раден услышал. Для человека, который так умело уходил от ответов, слух у него был слишком хороший.

— Она может, — подтвердил он, не повышая голоса.

Лин перевела взгляд на меня.

— И позволите ему умереть?

— Если ваш отец не причастен, его ответы Радена не спасут. А если причастен, вы имеете право узнать об этом раньше Совета.

Лин нуждалась в точности, и ее я могла ей дать.

— В склеп войдете только вы. Принц останется за воротами. После заката я прочту каждый вопрос, прежде чем вы коснетесь шва.

— Согласна. И оба писаря будут стоять там, где вы сможете видеть их руки.

— Даже если первый ответ окажется достаточным для дела, вы зададите остальные три и закроете ему рот белой нитью.

— Иначе ритуал останется незавершенным, а ваш отец — открытым для чужого вопроса.

— Порядок я знаю. — Лин погасила лучину о каменный столб, оставив на нем черную полосу. — Я проверяю, знаете ли вы цену.

В ее голосе звучало то же раздражение, которое час назад звучало в моем. Я прошла через ворота. Пес обнюхал подол моего платья и перестал рычать.

За спиной Раден негромко сказал Вареку:

— Никого не впускать.

— Даже Палату?

— Особенно Палату.

Лин закрыла дверь дома и положила передо мной журнал отца.

На последней странице стояла дата — за три дня до смерти короля. Под ней было выведено одно название: «белый мак».

Ниже строки бумагу прожгли насквозь.

Глава 5

Хальвен Рот оставил дочери двадцать семь лекарских журналов и ни одного честного признания. Все важное он записывал своим шифром, который знала только Лин. Белый мак встречался на пожелтевших страницах трижды: восемь лет назад — рядом с именем королевы Эйры, в перечне запрещенных составов и здесь, на последнем листе.

— Здесь не хватает строк, — сказала я.

Лин поднесла журнал к самой лампе. Две строки под датой выгорели насквозь, а края дыры побурели и пошли пузырями, будто бумагу облили чем-то едким.

— Кислота, — тихо сказала она.

— Ваш отец сам уничтожил то, что записал?

— Отец дышал этими книгами. За кляксу бил меня по рукам линейкой. — Лин нахмурилась и перевернула журнал, разглядывая потертый корешок. Между форзацем и переплетом темнела узкая щель: кто-то вырвал лист, оставив у нитей лохматый бумажный край. — Дайте нож.

Я перехватила ее запястье.

— Подождите.

— Там может быть имя!

— Или яд для тех, кто полезет за ним голыми руками. Сначала думаем, потом режем.

До заката оставалось меньше часа, когда на пороге появилась Дорна Рей — в темно-лиловой мантии, в сопровождении двух писарей, со свитком под сургучной печатью. Ильвар, разумеется, вошел следом. Увидев масляные разводы на ступенях, он брезгливо подобрал полы черной мантии и посмотрел на Лин так, будто она лично пролила это масло ему на сапоги.

— Поразительно, — холодно заметил он. — Это все еще дом лекаря или нас уже осаждают?

— Сегодня разницы никакой, — бросила Лин, даже не повернув головы.

Раден все это время ждал снаружи. За несколько часов он ни разу не сдвинулся с места: Варек вынес ему стул, но принц молча отдал его старику-соседу с копьем, а сам так и остался стоять у кованых ворот, заложив руки за спину. Черный мундир потемнел от вечерней сырости, а в волосах блестели мелкие капли.

— Обвиняемый обязан присутствовать при ритуале, — напомнил Ильвар.

— В склепе сыро и тесно, — ответила я, не оборачиваясь от тела. — Четверо внизу уже стоят плечом к плечу. Пятый встанет на ступенях и услышит все то же самое.

— Закон не подстраивается под тесноту, Вель. Он называет: вопрошатель, судья, свидетель от Палаты и обвиняемый. Про ступени там ничего не сказано.

— Про ступени там ничего не сказано, — согласилась я. — Значит, и запрета нет. Тогда и вам придется потесниться: если спускается он, спускаетесь и вы, а не ваш писарь.

Дорна сухо кашлянула и сломала печать на свитке.

— Вопросы утверждены без правок, семья дала согласие. Присутствуют назначенная вопрошательница, наследник престола, представитель Палаты, двое писарей и ближайшая родственница покойного. Спускаемся.

Лин посмотрела на меня тяжелым, пугающе спокойным взглядом.

— Там правда не продохнуть.

— Потеснимся, — отрезала Дорна.

Узкая каменная лестница уходила под сад. С каждой ступенью становилось холоднее, а на нижней холод перестал быть просто холодом: он лег на лицо плотно, как мокрая ткань, и дышать пришлось мельче.

Роты никогда не были богаты, но Хальвен знал, как уберечь мертвых от сырости. Своды побелены известью, в нишах вдоль стен таблички с именами, на полу соль — она хрустела под ногами, как наст, и этот хруст был здесь единственным звуком, который мы приносили с собой.

Он лежал в глубокой нише, по плечи утопленный в крупной серой соли. Губы стягивали четыре неровных черных стежка, а горло прятал высокий ворот погребальной рубахи из небеленого льна.

Лин чиркнула кремнем и зажгла латунные лампы.

— Я сама его обмывала, — тихо сказала она. — Палате я не позволила к нему прикоснуться.

— Кто накладывал швы?

— Я.

Стежки легли неровно, но рот держали крепко, и язык остался на месте. Хорошая работа для девушки, чей единственный учитель прятал запрещенные книги под полом.

— Кто его нашел?

— Садовник. Отец висел в беседке, дверь была распахнута настежь, и дождь успел залить порог.

— Носки сапог касались пола?

— Нет. — Лин развела большой палец и мизинец. — Вот столько оставалось. Я спрашивала садовника трижды, в разные дни, и трижды он показывал одно и то же.

— Рядом что-нибудь лежало? Стул, табурет?

— Стул стоял ровно под ногами, аккуратно, как для портрета. Только садовник клянется, что сначала тот лежал на боку. А когда он привел стражу, стул уже стоял.

Ильвар шагнул ближе.

— Будьте осторожнее в словах, — предостерег он. — Это уже похоже на допрос.

— Я всего лишь осматриваю тело.

Я оттянула ворот. На шее темнел широкий багровый след, уходивший к левому уху, — от петли. Ниже, едва присыпанная солью, тянулась тонкая красная полоса. Два разных следа: один остался при жизни, второй — уже после смерти.

На запястьях Хальвена темнели замкнутые кольца. Лин проследила за моим взглядом и опустилась рядом на корточки.

— Утром, когда он уходил, их не было, — глухо сказала она.

— Почему вы молчали?

— Стража пришла раньше, чем я успела хоть что-то понять. Их командир заявил, будто отец сам себя связал, чтобы хватило духу.

Раден медленно перевел взгляд на Варека.

— Не мои люди, — глухо ответил тот. — В тот день дворцовая стража подчинялась напрямую королю.

Ильвар поднял руку.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы расследовать смерть лекаря.

— Его смерть и есть часть расследования, — возразила я.

Я закатала рукава погребальной рубахи до локтей. Следы врезались в кожу так, как бывает, когда руки стягивают за спиной. В таком положении затянуть на себе петлю невозможно.

Лин прислонилась спиной к холодному камню. Она не плакала. Просто перестала дышать. Я видела, как у нее под ключицей замерла и не двинулась жилка.

— Продолжаем? — Я держала серебряник над языком Хальвена, не позволяя металлу коснуться кожи, пока Лин не скажет.

— Да. Если я отступлю сейчас, мне с этим жить до конца дней.

— Пока я не задала первый вопрос, вы еще можете отказаться. Потом придется выслушать все четыре.

— Если я откажусь, у меня останутся только эта петля и дворцовая ложь, — тихо сказала она. — Кладите монету.

Я вытянула черную нить, придерживая Хальвена за подбородок. Челюсть подалась легко, сухая и чужая. Во рту было сухо, как в печи, и серебряник пришлось смочить каплей вина, иначе он прилип бы к слизистой и лишил нас ответа. Я уложила монету под язык и потянулась за полотном.

Тень Радена легла поперек лица покойного. Он стоял у его ног, слишком близко к лампе.

— Отойдите к стене, — сказала я суше, чем следовало. — Мне нужно видеть рот.

Раден подчинился молча. Места у стены хватало, чтобы пройти не задевая, — он прошел задевая.

Я не отняла пальцев от челюсти мертвеца. И все-таки почувствовала это сквозь грубую шерсть, и злилась на себя до конца второго вопроса.

Ильвар едва заметно приподнял бровь. Я сделала вид, что не заметила, и взяла у Дорны свиток.

Первый вопрос я прочла про себя. Потом развернула лист и произнесла его медленно, давая писарям поймать каждое слово:

— Хальвен Рот, ты приготовил королю яд, от которого он должен был умереть до рассвета?

Грудь мертвеца поднялась. Воздух с сухим скрежетом прошел сквозь горло, и Лин вздрогнула. Она так и стояла у отцовского плеча, вцепившись пальцами в собственный рукав.

— Да, — прошелестел Хальвен.

Перо писаря царапнуло бумагу.

Лин не шелохнулась. Только костяшки на рукаве побелели сильнее.

Я расправила свиток. Одного «да» мало.

— Король знал, что противоядия не будет?

Горло Хальвена судорожно дернулось.

— Да.

Лин зажмурилась. Я дала ей несколько ударов сердца, хотя она о них не просила.

Если оба ответа правдивы, ее отец отравил человека, которого клялся лечить, а король выпил это сам, зная.

Если нет — ложь где-то здесь, и у меня осталось два вопроса, чтобы ее найти.

Я опустила палец на следующую строку.

— Раден приказывал тебе приготовить этот яд?

На этот раз мертвец молчал дольше положенного. Я подалась ближе, вглядываясь в дрожь на его шее. Из ноздрей вырвался воздух и поднял над верхней губой крошечную песчинку соли.

— Нет.

Варек у стола переступил с ноги на ногу. Раден не шелохнулся.

Только когда он медленно выдохнул, я заметила, как туго все это время была натянута ткань мундира у него на плечах. Лин подняла голову и посмотрела на него — впервые за весь вечер прямо, — и он не отвел глаз.

Три ответа. Хальвен мог солгать о яде. Король мог не знать, что умирает. Раден мог отдать приказ.

Я перечитала строки. Наверху, в залах, за любой из этих ответов ухватились бы обеими руками — и те, кому нужна кровь, и те, кому нужна свобода.

Лин вцепилась в отцовскую руку. Рукав ее платья задрался, обнажив на внутренней стороне запястья желто-синие полукружья — старые, страшные следы чужих пальцев. Она торопливо одернула ткань, но руку отца не выпустила.

Я посмотрела на последнюю строку. Четвертый вопрос должен был расставить все по местам. Для Лин он значил больше, чем смерть.

— Хальвен Рот, ты отдал яд по доброй воле?

— Да.

Монета почернела.

Лин разжала пальцы. В тишине склепа слышно было только, как потрескивают фитили. Я вынула серебро. Чернота легла на металл ровно, без того серого матового ободка, что проступил у Хальдена еще до первого вопроса. Я показала монету писарям и Дорне. Ильвар осмотрел ее последним.

— Четыре ответа получены. Один из них — ложь, где именно, не установлено. — Ильвар произнес это так, как читают по строке, которую читали триста раз.

— Я слышала.

— Эту формулу внесут в протокол, Рот. Она войдет во все выписки, которые вы потом получите на руки, и будет стоять в каждой бумаге про вашего отца до конца ваших дней. Советую привыкнуть к ней сейчас.

— Я привыкну, — сказала Лин. — Я ее еще и в свой журнал впишу. У отца двадцать семь журналов, в них много всякого записано, найдется место и для вашей формулы.

Ильвар протянул мне монету. Я отступила на шаг.

— Семье.

По древнему обычаю черный серебряник принадлежал тем, кто брал на себя погребение. По закону Права он становился доказательством короны. Ни один свод не объяснял, как быть, когда эти правила сталкиваются лбами.

Дорна решила первой:

— Монета остается у Лин Рот под судебной печатью. На рассвете ее перенесут в Палату.

Писари отошли к лестнице, где было посветлее, и принялись составлять акт на ступенях, подстелив под бумагу полы плащей. Дорна встала рядом, диктуя. Ильвар остался у стены, будто его там приколотили.

Лин снова опустилась на колени, взяла безвольную руку отца и попыталась большим пальцем стереть желтый след с его запястья. Пальцы у нее сводило от холода мертвой кожи.

— Он солгал в четвертом ответе, — прошептала она, и голос сорвался на сухой кашель.

— Скорее всего. Но суду нужны улики, а не наша с вами уверенность.

— «Скорее всего»! — Лин вскинула голову, и слезы наконец пошли, и она даже не стала их вытирать. — У него веревка на запястьях. У меня синяки до локтя. Что вам еще нужно, чтобы вы перестали говорить «скорее всего»? Вы осторожничаете ради параграфов или вам просто все равно?

— Мне не все равно. — Я положила иглу, потому что с такими словами в руках иглу не держат. — Мне настолько не все равно, что я не стану называть установленным то, что развалится в первом же зале. Один раз я уже так сделала. Мне тогда тоже все было ясно.

— Меня держали взаперти в Палате! Отец пришел за мной, вывел, а потом велел бежать. Сколько вам еще нужно доказательств?

— Официальная запись о вашем задержании и что-нибудь, что свяжет ее с ядом. Иначе Ильвар назовет синяки случайностью, а состав — обычной лекарской микстурой.

— А веревку на его руках он тоже назовет случайностью?

— Веревка доказывает, что его связали. Но молчит о том, кто затягивал узлы.

Лин склонилась над телом, уткнувшись лицом в грубый лен воротника.

— Отец никогда не умел признаваться в страхе, — глухо сказала она. — Когда я была маленькой, он называл его осторожностью. Когда выросла — расчетом. Если четвертый ответ ложь, значит, он впервые в жизни сломался. И перед смертью опять оставил все мне.

Я знала это желание: заставить мертвого ответить за всю жизнь сразу, за четыре слова. На этом месте семьи и ломаются.

— Вы можете верить, что он солгал ради вас, — тихо сказала я. — Только не позволяйте Палате прикрыть этой верой настоящих палачей.

Лин вскинула голову. По щекам у нее текли слезы, но голос не дрогнул.

— Вы ведь и сами когда-то так поступили с Сеной, правда?

После того как у меня отняли лицензию, мое имя заучивали послушники Палаты — как предостережение о том, что бывает с вопрошателем, поставившим живую правду выше буквы закона.

Ложь я тогда увидела верно. Ошиблась я в другом: думала, что для правды хватит одной точной строки.

Под ногтем застрял застывший воск. Я попыталась его выковырять, но только вдавила глубже. Лин смотрела на меня поверх тела отца.

— Вы даже имен их не помните? — процедила она.

— Помню, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Сена и Лисса Орт. Я однажды уже позволила удобной лжи закрыть чужие грехи. Больше не позволю.

Раден стоял у нижней ступени лестницы, в стороне от писарей. Оттуда ему было хорошо видно мое лицо. Я чувствовала его взгляд кожей, хотя смотрела на Лин, и это злило. Он слишком цепко подмечал каждую трещину.

Лин бережно опустила руку отца вдоль тела.

— Мы найдем эту запись, — сказала она.

Я забрала из-под медного основания лампы свой лист с вопросами. На пергаменте остался жирный полукруг копоти.

Раден подошел к нише.

— Первые три ответа говорят одно: король принял яд добровольно.

Я прижала ладонь к исписанному листу.

— Вы хватаетесь за удобную версию, потому что она снимает с вас петлю.

Он остановился по другую сторону ниши. Лампа подсвечивала его лицо снизу, обтачивая скулы резкими тенями, и фиолетовые глаза тонули в темноте.

— Яд существовал. Хальвен знал состав до последней крупинки. Этого хватит, чтобы докопаться до правды.

— Докопаться — да. Но утверждать, что король сам захотел умереть, пока рано.

— Вы сами видели налет у него под языком. И строку о белом маке.

Раден оперся о каменный край ниши. На сгибе его указательного пальца багровела свежая ссадина — кожа лопнула, сочилась кровь, и еще мгновение, и он запачкал бы лист.

Я перехватила его запястье, прежде чем успела подумать. Он замер.

— Вы испачкаете улику, — сказала я.

Раден опустил взгляд на мои пальцы. Я держала его там, где цепь стерла кожу, и уже собиралась отпустить.

Он повернул руку. Моя ладонь сползла на чистую, горячую кожу.

Движение было почти незаметным. Почти.

Я схватила с края ниши чистую салфетку и прижала к ссадине.

— Держите.

Он накрыл ткань пальцами поверх моих. Я отдернула руку и уткнулась в записи.

— Строку о маке выжгли кислотой. Налет мог остаться от любого зелья. Хальвен мог лгать в любом ответе. Если я приму вашу версию только потому, что она…

Я осеклась. Раден вскинул голову.

— Мне?..

— Поможет нам всем выпутаться, — быстро закончила я.

Он смотрел на меня долго. Я чувствовала, как горят уши, и ненавидела себя за эту оговорку.

— Совет тоже выбрал самую удобную версию, — выпалила я. — Будь их воля, вы бы уже лежали на соседнем столе. Хотите, чтобы я рассуждала так же, как они?

Раден опустил глаза на мертвеца и сильнее прижал салфетку. Сквозь белую ткань проступила алая капля.

— Вы никому не верите, Найра. Даже мертвым. Хотя они сказали нам больше, чем все живые при дворе.

— Я проверяю их слова. Иначе зачем вам понадобился вопрошатель?

Он обошел нишу и встал рядом — так близко, что между нами почти не осталось воздуха. Я отодвинула лампу, но руку с листа не убрала.

Раден мог бы попросить меня подвинуться. Вместо этого он наклонился и стал читать строки поверх моих пальцев.

Его плечо задело мое. Отступать было некуда: позади был холодный камень, а сбоку Лин шуршала, собирая отцовские вещи в дорожный футляр.

— И мои ответы вы проверяете так же пристрастно? — тихо спросил он. Так тихо, что услышать могла только я.

Я повернула голову. Его лицо оказалось совсем близко.

— Ваши — особенно.

Теперь свет падал ему прямо в глаза. Фиолетовые. Цвета грозового неба перед первым ударом.

Я замечала этот оттенок и раньше, но вблизи он держал. У зрачка — глубокая, почти черная синева; к краю радужка светлела и делалась прозрачной, и свет проходил ее насквозь.

Ни у Хальдена, ни у Тавина. Ни у кого из Кернов.

Раден перестал делать вид, что читает.

Я могла бы спросить. Вопрос был разумный — в этой семье прятали и не такое.

Но он уже поймал меня на том, как я его разглядываю.

— Что? — едва слышно спросил он.

Я сглотнула и уставилась на окровавленную салфетку.

— Вы убрали ее слишком рано.

Он не отвел глаз.

— Найра…

От того, как он произнес мое имя, у меня внутри что-то оборвалось и полетело вниз. Я резко выпрямилась и потянула к себе лист, хотя пальцы все еще прижимали его к камню.

Бумага зацепилась за выщербину.

Раден придержал край двумя пальцами, чтобы лист не порвался. Его мизинец прошел по моей коже.

Мы оба замерли.

У противоположной стены Лин со щелчком захлопнула футляр. Звук хлестнул по склепу, и я отпрянула.

Раден отпустил лист и отступил на шаг — ровно на столько, чтобы между нами снова появилась безопасная пустота. С глухим раздражением я отметила, как быстро он вернул мне свободное место.

— Вот здесь, — холодно сказала я, разглаживая смятые края. — Читайте. И перестаньте выдавать желаемое за истину.

Он взял лист здоровой рукой. Салфетку продолжал прижимать к ране — так, как я велела.

— Постараюсь.

Я вскинула подбородок, выискивая в его взгляде насмешку.

Раден просто смотрел на меня. К записям Хальвена он вернулся, только когда я сдалась и отвернулась первой.

— Значит, солгал он в четвертом ответе, — сказал он через минуту.

— Похоже на то.

— Но вы только что сами объяснили…

— Почему я чувствую фальшь. Доказать пока не могу. — Я требовательно протянула руку за листом. — Вы сами просили проверять все. Даже то, что приятно слышать.

Он неохотно отдал бумагу.

— Именно этого я от вас и добивался, — хмыкнул он.

Раден отступил, и я снова увидела тело. Взяла иглу. Белая нить послушно обвила указательный палец, но стоило мне начать ее распутывать, как пальцы свело судорогой, и узел затянулся намертво.

В груди мертвеца стояла ледяная тишина. А у меня под ребрами все еще отдавался его последний, долгий, мучительный вдох.

Так бывает всегда, если задержаться на грани слишком долго: мертвый затихает, а ты еще дышишь за него. В трактатах Палаты об этом нет ни слова. Я проверяла.

Я тяжело оперлась локтем о край ниши, стряхивая с пальца проклятую петлю. Раден не сводил с меня глаз.

— Нить отсырела, — сказала я в пустоту, опережая вопросы.

Он медленно перевел взгляд на сухой моток у лампы, потом снова на меня. Я ждала отповеди, но Раден молча подвинул ко мне чистое полотенце.

Я свела холодные губы Хальвена и сделала первый стежок.

Лин подняла лампу повыше. Мне пришлось работать медленнее: под кожей еще пульсировало эхо чужого вдоха, и я ждала, пока оно утихнет, прежде чем снова воткнуть иглу. Торопиться у лица ее отца было бы жестоко.

Когда последний белый стежок лег в уголок бледных губ, Лин спросила — глухо, не своим голосом:

— Что докажет ложь?

Я отложила костяную иглу. Холод камня просачивался в ладони.

— Нам нужно понять, кто заставил его действовать против себя. И чем ему пригрозили. Следы на запястьях — это улика, а не ответ. Если Хальвен солгал о своей воле, значит, он до последнего кого-то защищал.

— Меня, — выдохнула она.

Лампа в ее руке качнулась. Я перехватила горячее стекло, пока огонь не лизнул рукав Хальвена, и поставила лампу на камень.

Лин смотрела отцу в лицо и искала там живого.

— Он защищал меня.

Она резко закатала рукав. На бледной коже расплывались желтые полукружья, кое-где еще багровые и злые.

— За два дня до его смерти меня схватили у ворот дворца. Я шла с корзиной, я несла отцу обед, у меня в корзине была вареная курица и две репы, я это помню лучше, чем их лица. Сказали: отравление. Я спросила, чье, и мне не ответили ни тогда, ни потом, ни разу за всю ночь. Я отдала им бумаги. Отдала деньги. Отдала слово, что никуда не уеду, — я повторила его четыре раза, вслух, под запись, как они велели.

Она коснулась одного из синяков, и плечи у нее дрогнули.

— Комната была без окон. Там стоял стол и два табурета, и я сначала считала, сколько раз меняются люди за дверью, а потом перестала, потому что сбилась. Они не били, вы не думайте. Они просто заходили, садились напротив и молчали. Один раз минут десять. Другой — я не знаю сколько. Потом уходили, а через время заходил следующий. К утру я была готова подписать что угодно, и самое страшное, что я до сих пор не знаю, что именно они хотели услышать, — меня ведь так ни о чем и не спросили.