Одна ложь для короля

Теперь с куска тусклого серебра на свой же труп взирал отчеканенный силуэт Хальдена. Мастер-резчик щедро одарил профиль короля тяжелой суровостью — той самой, которую настоящая смерть безжалостно стерла с его лица.

— Вам известно, какие вещества могли вызвать такую реакцию? — Я наклонила лампу, чтобы свет прошел вдоль серого края.

— Завтра мы узнаем, от чего умер король.

— Причина смерти и причина потемнения серебра могут быть связаны, но пока это два разных вопроса.

Ильвар медленно разгладил край полотна. В его руках все становилось ровным: ткань, записи, даже чужая вина.

— Вы здесь для подготовки тела, Вель.

— Тогда не задавайте мне вопросов о ходе работы, если заранее решили, какие ответы можно считать правильными.

Он поднял глаза. Два года назад такого взгляда хватило бы, чтобы я мысленно перебрала каждое произнесенное слово и нашла в нем ошибку прежде, чем Ильвар успел ее назвать. Лучшей из его учениц меня сделал страх: над каждой формулировкой я сидела дольше остальных, пока в ней не оставалось места для чужого толкования.

Теперь терять было нечего. Лицензию, как и жизнь, нельзя отнять дважды.

— Я верну серебро под язык, — предупредила я, подцепляя потемневшую монету плоским зондом. Инструмент тихо звякнул в напряженной тишине. — Но сначала возьму пробу с внутренней стороны губы.

— У вас нет права изымать образцы.

Ильвар произнес это ровно, без нажима, но все же придвинул лампу ближе. Резкий желтый свет выхватил глубокие, резкие тени на мертвом лице Хальдена.

«Нет права».

Моя челюсть сжалась так крепко, что заныли зубы. Какое восхитительное, абсолютное лицемерие. Значит, швырнуть лишенную звания девчонку к телу убитого монарха, чтобы она решала судьбу короны и чужую жизнь — это допустимо. А соскрести странный осадок с мертвых губ — страшное преступление против закона? Гнев горячей, колючей волной толкнулся в горло, но я заставила себя проглотить его. Я им не дамся.

— У меня нет права даже дышать рядом с государственным покойником, — ответила я, не поднимая на него глаз. — Но эту черту вы перешагнули сами, когда впустили меня сюда.

Ильвар промолчал. Его тишина давила тяжелее любых возражений.

Я осторожно разжала холодные, неподатливые челюсти Хальдена и вернула серебряник на место. Король был крупным, грузно сложенным мужчиной, хотя в последние месяцы почти не покидал своих покоев. Мои пальцы привычно скользнули по жесткой коже: на шее ни следа отеков, подъязычная кость цела, язык не прикушен. Но на слизистой проступал слабый белесый налет. Вино? Лекарство от боли? Зубной порошок или яд, не оставивший других следов?

Я провела тонким краем стекла по внутренней стороне щеки. Мертвая плоть неохотно подалась. Накрыв полученный мутный след второй пластиной, я плотно прижала их друг к другу.

— И это, по-вашему, тоже относится к подготовке ритуала? — осведомился Ильвар. Его тяжелый взгляд следил за каждым моим движением, пока я обматывала стекла плотной нитью.

— С этой секунды — да. — Я туго затянула узел, оборвала край и спрятала стеклянный сэндвич в кожаный футляр на поясе. — Если то, что было у него во рту, заставило серебро почернеть, Совету лучше узнать об этом до того, как они примут первый же ответ мертвеца за чистую правду.

Ильвар не стал меня останавливать. И до самого рассвета я делала то, что умела лучше всего: пыталась спасти правду, которую чужие руки так усердно стирали. Я промывала раны, меняла пропитанную запахом смерти соль под тяжелой спиной Хальдена и фиксировала каждую уничтоженную улику.

Королевскую рубаху содрали еще до моего прихода. Тело бесцеремонно перетащили. Кровь с каменного пола оттерли до блеска, словно здесь разлили дешевое вино, а не жизнь монарха.

На сгибе массивного локтя мое внимание зацепилось за свежий разрез. Грубые, кривые стежки стягивали плоть так небрежно, словно кто-то штопал холщовый мешок.

— Вену вскрывал новый лекарь? — мой голос прозвучал обманчиво спокойно. Я повернула тяжелую руку короля ладонью вверх. Кожа вокруг раны была неестественно чистой.

— Он пытался выпустить дурную кровь. — Ильвар даже не поднял головы от пергамента, принесенного писарем. Но его взгляд на один короткий удар сердца — едва уловимый, но заметный для меня, — скользнул к изуродованному локтю.

Я замерла. Зонд в моей руке завис в дюйме от шва. — Кровопускание? Человеку, у которого к тому моменту уже остановилось сердце?

Какая абсолютная, непростительная некомпетентность. Они подпустили к королю мясника.

Скрип пера Ильвара резко оборвался. — Таково было решение лекаря, — отрезал он тоном, не терпящим возражений.

— В таком случае, в официальный протокол войдут последствия его гениального решения, — я безжалостно указала кончиком зонда на расползающиеся края раны. — Кровь из вены почти не вышла — мертвые сердца ее не качают, Ильвар. Зато нить вошла слишком глубоко. Этот лекарь повредил ткани сильнее, чем само лезвие.

Ильвар медленно сложил лист пополам. Идеально, уголок к уголку. Этот жест всегда означал, что он теряет терпение. — Опишите состояние тела без ваших толкований, Вель.

Я выпрямилась, встречая его тяжелый, давящий взгляд. Мой пульс участился, но рука, открывшая рабочий журнал, даже не дрогнула. — Я всегда записываю исключительно то, что вижу перед собой. — Я с силой обмакнула перо в чернильницу, и чернила хищно блеснули в свете лампы. — Проблемы начинаются не здесь. Они начинаются в кабинетах, когда кто-то позднее решает изменить в моей записи одно неудобное слово.

В прохладном воздухе повисло звенящее напряжение. На этот раз бывший наставник проглотил выпад молча.

Я склонилась над бумагой, вписывая каждую деталь чужого вмешательства. Чернила впитывались в пергамент, намертво фиксируя правду, пока она еще была привязана к мертвому телу, а не к чьей-то лживой, удобной памяти.

Ильвар почти не отходил от окна. За стеклом ночь понемногу серела, но дождь не ослабевал: вода стекала по свинцовым переплетам и собиралась на каменном подоконнике. Каждый раз, когда открывалась дверь, сквозняк пригибал пламя ламп, а в комнату входил очередной писарь с листом, прижатым к груди.

Ильвар читал быстро. Иногда вычеркивал слово, иногда оставлял на полях короткое замечание и возвращал лист. Писари принимали исправления с одинаковыми лицами и исчезали в коридоре, но ни один не подходил к столу, на котором лежал король Хальден.

Футляр с вопросами к королю находился рядом с чернильницей. Темное дерево блестело от воска, государственная печать на крышке оставалась целой.

Я провела иглу через край нижней губы Хальдена. Мертвое тело за ночь стало жестче, и вощеная нить шла с сопротивлением. Пришлось придержать подбородок ладонью, чтобы последний стежок лег ровно.

— Кто писал вопросы?

Ильвар дочитал принесенный лист до конца. Писарь возле двери переступил с ноги на ногу, но поторопить Верховного вопрошателя не решился.

— Совет их утвердил.

— Совет всего лишь поставил печати. — Я протянула нить до упора и отрезала ее у самого узла. — Чья рука составляла эти вопросы?

Перо Ильвара задержалось над полем. На кончике набухла черная капля и упала рядом с уже написанным словом. Он посыпал пятно песком, сложил лист и только тогда вернул его писарю.

— Это меняет суть вашей работы?

— Завтра из-за чужой формулировки правда может прозвучать как обвинение. Мне полезно знать, чьей рукой они написаны.

Дверь закрылась. В наступившей тишине потрескивал фитиль, от нагретого воска пахло медом, который здесь казался неуместным.

Ильвар подошел к столу и проверил шов. Его палец остановился возле последнего узла, однако придраться было не к чему.

— Вопросы составляли те, кому это поручили.

— Вы были среди них?

Он снял с манжеты прилипшую песчинку.

— Был.

Большего Ильвар не отдавал даже под угрозой застать рассвет в этой комнате. Он вернулся к окну, а я накрыла инструменты полотном. За весь разговор он ни разу не солгал. Для этого ему пришлось вычистить бы из ответов почти все, о чем я спрашивала.

К утру я заменила размокшую нить на губах короля и закрыла рану чистым льном. Служители обтерли Хальдена уксусной водой, облачили в темно-синий камзол и расчесали седые волосы. Руки уложили поверх живота, скрепив большие пальцы тонкой серебряной цепочкой. Корону оставили рядом, на бархатной подушке: мертвому королю запрещалось надевать ее до определения наследника. В законе не нашлось строки о короне, соскользнувшей с мертвой головы.

Меня отвели в комнату для служителей и заперли снаружи. Узкая кровать, таз с водой, табурет и зеркало, предусмотрительно закрытое тканью. Я сняла ее и попыталась заново заплести волосы. Средний палец сводило после ночи с иглой, пряди цеплялись за влажную кожу и дважды выскользнули из косы.

Черная коса стянула осунувшееся лицо, подчеркнув бледность и синеву под глазами. В голубых радужках лопнули тонкие красные сосуды. Платье успело высохнуть на худых плечах, но ворот оставался холодным и натирал шею. Я отмыла руки от воска и уксуса, легла поверх покрывала, не раздеваясь, и до полудня слушала шаги за дверью. Одни замедлялись у замка, другие проходили дальше. Ключ повернулся лишь после третьего колокола.

К нашему приходу Большой зал уже был полон. Тепло от сотен людей поднялось к сводам и смешалось с паром от непросохших плащей. Внизу, у самых ног, каменные плиты продолжали тянуть ночным холодом сквозь подошвы. Пахло мокрой шерстью, чадящим ламповым маслом и сургучом, который писари размягчали над свечами. Шепот перекатывался между скамьями, поднимался к темным балкам и возвращался глухим гулом.

На нижних рядах теснились главы гильдий, судьи и приглашенные свидетели. Широкие рукава цеплялись за соседей, тяжелые печати постукивали о деревянные спинки. В проходах дежурили служители с кувшинами воды, однако никто не просил пить. Все ждали, когда мертвый король заговорит.

Над скамьями полукругом расположился Совет девяти. Между советниками и собравшимися оставили широкую полосу пустого камня, словно закон нуждался в собственном воздухе. Единственным незанятым местом оставался трон.

Королева Сарра стояла справа от него. Черное платье без вышивки и камней плотно облегало тонкую фигуру, рукава были застегнуты до запястий. В желтом свете ламп ее лицо выглядело почти бескровным, но следов слез на нем не осталось. Одну ладонь она держала на плече Тавина. Всякий раз, когда за дверями раздавались шаги и младший сын порывался обернуться, ее пальцы сжимали ткань его камзола.

Тавин был на девять лет моложе брата. Светлые волосы тщательно зачесали назад, хотя одна прядь уже упала на лоб. Он стоял слишком близко к матери, напряженно вытянув шею к дверям. Сарра туда не смотрела. Все ее внимание принадлежало Радену.

Наследника поставили перед помостом, на виду у Совета и нижних скамей. Серебряную цепь с запястий сняли, оставив на коже красные полосы, однако четверо гвардейцев окружили его так плотно, что при каждом движении их ножны задевали друг друга.

На Радене оставался вчерашний мундир, смятый на широких плечах и расстегнутый у горла. Кровь с рукава пытались оттереть мокрой тканью. Манжета еще не просохла, а темное пятно расползлось почти до локтя. Волосы высохли беспорядочными прядями; одна легла поперек виска, другую он время от времени сдувал со лба. На рассеченной губе запеклась кровь. Вся ночь под стражей осталась серой усталостью под глазами и едва заметной скованностью движений, но спину Раден держал прямо.

Двери за нашими спинами распахнулись.

Хальдена внесли на открытых носилках. Темно-синий камзол скрывал рану, седые волосы были расчесаны, руки сложены поверх живота. Черный шов на губах резко выделялся на выбеленном воском лице. Корону несли следом на бархатной подушке, и люди поднимались со скамей один за другим, провожая ее глазами.

Тавин качнулся к отцу. Пальцы Сарры снова стиснули его плечо, удерживая на месте. Теперь младший принц смотрел только на тело. Королева продолжала следить за старшим сыном.

Когда носилки поравнялись с Раденом, он поднял голову. Его взгляд задержался на черных стежках, скользнул по сложенным рукам Хальдена и остановился на мне. Фиолетовые глаза сузились, будто среди всего зала он искал именно мое лицо.

Он узнал меня.

Я почувствовала это по тому, как внезапно изменился воздух между нами — он натянулся и стал густым, тяжелым, словно перед грозой.

Этой мимолетной заминки и едва заметного изменения в его позе хватило, чтобы гвардеец слева проследил за взглядом принца. Стражник угрожающе шагнул вперед, с тяжелым металлическим лязгом положив ладонь на навершие меча.

Наследник даже не соизволил повернуть голову. Между ними не осталось и дюйма: серебряная пряжка гвардейского ремня жестко впилась Радену прямо под ребра.

Но вместо того чтобы отстраниться, Раден лишь слегка склонил голову к плечу. Уголок его рта медленно пополз вверх, изгибаясь в темной, порочной усмешке. В ней не было ни тени раскаяния или страха — лишь дьявольский, хищный вызов человека, который искренне наслаждается чужой яростью.

Я заняла место у головы Хальдена, на шаг позади Ильвара. Иглы мне вернули, зато пустой футляр от лицензии велели спрятать под воротом. Металлический край упирался в ключицу всякий раз, когда я наклонялась к телу.

Совет доверил мне подготовить короля к Последнему слову. Теперь те же люди рассчитывали, что собравшиеся не станут спрашивать, чьи руки выполнили эту работу.

Верховный судья Дорна Рей поднялась со своего места. Высокая и сухая, она держалась так прямо, что меховая отделка мантии нигде не собиралась складками. Почти бесцветные брови терялись на светлом лице, отчего ее неподвижный взгляд казался еще пристальнее. Дорна положила судейский молоток на подлокотник и стала ждать.

Тишина собиралась медленно. Сначала смолкли главы гильдий в первом ряду. За ними притихли свидетели, перестали шуршать протоколами писари. Последний шепот оборвался под галереей, когда Дорна повернула голову в ту сторону.

— Хальден Керн, девятый король Лестана, умер в ночь на двадцать третий день позднего лета. На его теле обнаружена рана от клинка. В кабинете вместе с ним находился старший сын, Раден Керн. Клинок нашли при наследнике, а кровь короля — на его одежде.

Гул поднялся с задних скамей и быстро докатился до помоста. Женщина из ткацкой гильдии наклонилась к соседу, прикрыв рот ладонью, однако ее вопрос услышали сразу трое: почему наследника до сих пор не заковали? Сосед ответил слишком громко. Один из судей шикнул на них, но сам не сводил глаз с пятна на рукаве Радена.

Никто не узнал ничего нового. Теперь слухи прозвучали из уст Верховного судьи, и люди приняли их охотнее, чем принимали бы доказательства.

— По Праву Последнего слова королю зададут четыре вопроса. На три он ответит правдой, на один — ложью. Какой ответ исказить, выбирает сам умерший. Пока ложь не установлена доказательствами, каждое слово Хальдена имеет силу королевского свидетельства.

Последняя фраза еще гуляла под сводами, когда с нижней скамьи выкрикнули: «Даже против наследника?» Несколько человек обернулись, вытягивая шеи над чужими плечами.

Дорне Рей хватило одного взгляда, чтобы найти смельчака.

— Особенно против наследника. А теперь немедленно сядьте, — произнесла судья, не отводя взгляда от присяжного.

Мужчина опустился на место. Скамья под ним протяжно скрипнула, и этот звук оказался последним, который позволил себе зал.

Я посмотрела на футляр в руках Ильвара. Государственная печать на крышке оставалась целой. Он поднял футляр, давая Совету рассмотреть оттиск, поддел край воска коротким ножом и сломал печать. Внутри лежал сложенный вдвое лист. На обращенной к нам половине темнели три ровные строки. — Вы действительно видите их впервые?

Его большой палец лег поверх сгиба и укрыл конец третьего вопроса. — Следите за телом, Вель. Здесь достаточно людей, желающих следить за мной.

Имя прозвучало тише, чем полагалось в таком зале. Стоявший у помоста гвардеец все равно посмотрел в мою сторону. Ильвар уже отошел к изголовью, оставив мне предупреждение вместо ответа.

Я подставила чашу и перерезала первый стежок. Пропитанная уксусом черная нить затвердела и с влажным звуком выходила из губ Хальдена, оставляя в бледной коже темные следы. Деревянный клин присох к языку; мне пришлось раскачивать его пальцами, пока он не поддался. Под языком лежал серебряник, чей серый ободок уже занимал почти половину окружности.

Я придержала край листа, мешая Ильвару поднять его. — Монета темнеет быстрее, чем ночью. Если сплав испорчен, Хальден может не выдержать все четыре ответа.

— Хальден Керн, приходил ли к тебе старший сын Раден в ночь твоей смерти?

Под ладонями у меня дрогнула грудная клетка короля.

Голос мертвеца не имел ничего общего с голосом живого. Я помню Хальдена на площади: он говорил низко и размеренно, привычно растягивая окончания так, что толпа замирала, вслушиваясь в тишину между его словами. Сейчас же из его горла вырвался лишь сухой, безжизненный звук.

— Да.

Тавин вцепился в край собственного камзола. Сарра надавила на его плечо, удерживая рядом, хотя младший принц пока даже не пытался сдвинуться. Королева все также наблюдала за Раденом.

Раден не сводил глаз с Хальдена. Лишь пальцы его правой руки едва заметно сжались у бедра. Заметив это движение, ближайший гвардеец положил ладонь на эфес, но наследник разжал руку прежде, чем сталь успела покинуть ножны.

— Держал ли Раден клинок, которым тебе нанесли рану? — произнес Ильвар. Он дождался, пока писари закончат записывать первую строку, и только после этого задал второй вопрос.

— Да.

Слева резко заскрипело первое перо, затем второе, третье — вскоре за работу взялись все. Согласно правилам, следовало зафиксировать длительность паузы, состояние тела, чистоту голоса и цвет монеты, но большинство писарей даже не поднимали головы, чтобы проверить последнее. С нижней скамьи донеслось: «Клинок нашли у него». Сосед поправил: «При нем».Кто-то третий бросил, какая теперь разница. Разница же стояла прямо перед ними в окружении четырех вооруженных мужчин. Раден услышал это. Его взгляд скользнул к говорившим, а рассеченная губа дернулась так, что ранка снова открылась.

— Хотел ли Раден получить корону против твоей воли?

Ильвар произнес третью строку без запинки.

На этот раз мертвый ответил сразу:

— Да.

По залу прошел шепот. Дорна Рей ударила молоточком, но первые ряды уже пересказывали три ответа сзади сидящим, складывая из них преступление.

Я взглянула на Радена. Он казался слишком неподвижным и спокойным для человека, которого только что трижды едва не принесли в жертву. По меньшей мере два из его ответов были правдой: он пришел до рассвета, он держал клинок или же жаждал короны вопреки воле отца. Присутствующих в зале различий больше не волновали — в их сознании наследник уже вошел в кабинет с обнаженным оружием, чтобы силой потребовать трон.

Ильвар перевернул лист. Обратная сторона оказалась пустой.

Я заметила безупречную белизну плотной бумаги прежде, чем он успел опустить руку: ни единой лишней строки, ни призрачного следа стертых чернил. Свой последний допрос Ильвар принес с собой, как затаенное проклятие.

— Где четвертый? — сорвалось с моих губ едва слышным шепотом.

Ильвар неспешно сломал сгиб листа, пряча его в темный бархатный футляр, и холодно бросил:

— Смотрите на короля.

— Умер ли ты от руки старшего сына?

Серебряная монета звякнула под языком, пробуждая мертвых.

Мертвенно-бледная голова Хальдена качнулась всего на дюйм, скользнула мимо Ильвара и замерла, уставившись прямо на Радена.

— Да.

И чистое серебро вмиг покрылось смертной чернотой.

Знакомый медный ободок исчез навсегда, растворившись в густой, удушливой черноте, вмиг захлестнувшей холодное серебро. Последний вздох короля сорвался с губ, и безвольная челюсть тяжело осела на зазубренное лезвие.

Тавин резко вскочил, но Сарра молниеносно перехватила его запястье, впившись пальцами в кожу.

Зал взорвался зловещим, рокочущим гулом.

— Тишина! — Дорна Рей звонко ударила молоточком, но ее окрик утонул в безумии толпы, достигнув лишь первых рядов.

Гвардейцы сомкнули тесное, ощетинившееся железом кольцо вокруг Радена. Один попытался грубо схватить его за руку, но наследник бросил на стражника один-единственный тяжелый взгляд — и тот замер в леденящем оцепенении, не смея даже вздохнуть.

Радену не нужно было повышать голос, чтобы подчинить себе эту тишину.

— Довольно. Вы услышали короля. А теперь позвольте Совету услышать собственный страх.

Первым подчинился гвардеец — безупречный механизм, обученный не думать, а исполнять. Следом затихли люди в первых рядах, за ними главы гильдий, и последним шлейфом оборвались испуганные шепотки под высокими галереями.

Спустя мгновение тишину разорвал лишь мерный, сухой звук: один из писарей торопливо посыпал песком свежую запись.

Ильвар извлек монету и поднял щипцы, являя Совету обугленный кругляш.

— Все четыре ответа даны. Последнее слово короля услышано, — глухо бросил он, вознося почерневшее серебро над застывшим телом.

Сарра отпустила запястье Тавина и ступила к самому краю помоста. На монету она даже не взглянула — все ее яростное внимание с самого начала было приковано к Радену.

Она заговорила впервые, и ее обманчиво тихий голос заставил огромный зал вслушиваться, затаив дыхание.

— Вы все слышали моего мужа. Хальден назвал своего убийцу, и я требую исполнить закон прежде, чем армия обвиняемого перешагнет порог столицы.

— Моя армия стоит на северной границе, — Раден медленно повернул к ней голову, оставаясь неподвижным, как изваяние. — Если вы ждете штурма ворот, леди, вам придется поискать других солдат.

— Твои люди уже у каждого входа и называют себя стражей порядка.

— Они служат короне. Приказы мертвого короля рассыпались прахом вместе с его последним вздохом.

Сарра едва коснулась пальцами резного подлокотника пустого трона, и в ее взгляде вспыхнула холодная сталь:

— Корона лежит рядом с мертвецом. И пока Совет не вынес решения, твои псы подчиняются лишь собственному голоду.

Тавин резко выдернул руку из пальцев матери, но остался рядом, впитывая каждый вздох надвигающейся бури. Дорна Рей с вековой неторопливостью перевернула пергамент Книги Закона, и ее голос прозвучал сухой, безжалостной щебенкой.

— Три ответа из четырех истинны, и каждый скреплен королевской волею. До разоблачения лжи Совет вправе принять свидетельство во всей его тяжести и с уликами впридачу. Обвиняемый обнаружен у тела, его оружие…

— Найдено при мне, — холодно бросил Раден. Он вскинул связанные запястья, позволяя серебряным путам грубо врезаться в кожу и оставляя багровые рубцы. — Я и не отрекаюсь от стали. Или вам так отчаянно хочется свести счеты, что обладание клинком теперь заменяет причину смерти?

— Ты признаешь, что обагрил руки в крови короля? — Дорна безжалостно придавила пальцем строчку закона, намертво перекрывая Радену путь к отступлению.

Он бросил долгий, злой взгляд на черную монету.

— Я признаю лишь то, что четвертый вопрос написан тем, кто заранее подогнал под него свою правду. Моя рука и смерть отца — две разные пропасти, как бы вы ни пытались замостить их готовым приговором.

Ильвар тяжело качнул ладонью, и черная монета сорвалась вниз, гулко и обреченно звякнув о стеклянное дно чаши.

Я не удержалась — слова сорвались с губ прежде, чем рассудок успел остановить меня:

— Зато вопросы подчиняются тому, кто их составляет.

Несколько голов качнулись в мою сторону. Ильвар замер изваянием, но кожа под скулами натянулась до звенящей белизны.

Дорна Рей резким движением развернулась ко мне, и в ее взгляде мелькнуло опасное любопытство, мгновенно сменившееся презрением.

— Назовитесь и объясните, по какому праву вы вмешиваетесь в прения Совета.

— Найра Вель. Я бальзамировала тело короля и удерживала его голосовой проход открытым во время дознания.

— Та самая Найра Вель, изгнанная Палатой за подделку посмертных протоколов?

— Меня лишили лишь права формулировать вопросы, Ваша Милость. Но слух, способный различить треск истины от фальши в обвинительном приговоре, лицензированию не подлежит.

— В таком случае вы слышали все четыре ответа и видели, как почернело ритуальное серебро.

— Слышала. И заметила, что оно начало темнеть еще до того, как прозвучал первый вопрос.

— И несмотря на это, вы смеете утверждать, будто монарх солгал именно на последнем вопросе?

— Я утверждаю лишь то, что покойный Хальден был обязан солгать хотя бы единожды. Слишком искусно петли этого дознания затягивались вокруг фигуры Радена.

В дальних рядах зябко кашлянули, но звук тут же затих. Дорна подалась вперед, инстинктивно накрыв ладонью тяжелый фолиант, словно опасаясь, что я способна переписать его строки одним лишь взмахом ресниц.