Одна ложь для короля

Я переводила взгляд с ее запястий на неподвижные руки Хальвена.

— Отец пришел сам. Велел собрать вещи и ждать дома. Я умоляла объяснить, куда мы едем, а он… — Она дернула рукав. — Он сказал, что объяснит, когда вернемся.

Раден шагнул от ниши, и его тень скользнула по влажной стене. Теперь Ильвар, стоявший в полумраке у самого входа, оказался прямо под его тяжелым взглядом.

— Кто открыл вам дверь? — спросил Раден.

— Незнакомец в сером плаще. Отец ждал в конце коридора. Тот человек отодвинул засов и велел уходить, не оборачиваясь.

— На двери была печать?

Лин опустила рукав. Взгляд ее остекленел.

— Четыре закрытых глаза. И один ровный разрез поперек.

Ильвар застыл. Его рука зависла над судебной чашей, совсем рядом с черной монетой. Я узнала этот знак. Так в Палате помечали комнаты для тайных допросов.

— Вы уверены? — спросила я.

Лин сжала ткань так, что побелели пальцы.

— Я просидела перед этой дверью всю ночь. Больше там смотреть было не на что.

Ильвар взял монету и провел пальцем по ободку — медленно, по всей окружности, как считают зазубрины на лезвии.

— Каждого задержанного заносят в книгу, — сказала я, уже не в силах молчать. — Значит, запись существует.

Он опустил монету в чашу. Звук металла о металл в тесном склепе прозвучал как удар молота. Лин вздрогнула и прижала руки к животу.

Ильвар поднес палочку воска к пламени. Лицо его в свете огня превратилось в маску из теней.

— Завтра проверим.

— Сегодня.

Расплавленная капля медленно сползла по стыку крышки. Ильвар дал ей дойти до низа и только потом ответил:

— Архив Палаты на ночь закрыт, Вель. Запирают в восемь, ключи у дежурного хранителя, хранитель живет за рекой. Вам придется подождать до утра, как ждут все остальные.

— До утра у нас останется восемь дней из девяти, а книга задержаний пролежит одна в запертой комнате целую ночь. — Я повернулась к нему. — Вы верховный вопрошатель. Назовите мне человека в этом городе, который может открыть архив, кроме вас.

Он поднял на меня взгляд, полный холодного высокомерия и ясного предупреждения: вернуться к своей роли и не забываться. Пальцы у меня снова свело, и я спрятала руки в складки юбки.

Раден шагнул вперед. Его плечо едва коснулось моего. Он не сказал ни слова, но тесное пространство склепа разом наполнилось напряжением.

Я выпрямилась и встретила взгляд Ильвара. Теперь ему приходилось смотреть мимо меня — прямо на Радена.

— Этот вопрос касается Палаты, — отчетливо произнес он, снова надевая маску беспристрастности.

— И незаконного задержания дочери человека, которого мы только что допросили, — возразила я. — Лин здесь. Дорна здесь. Что изменится к утру, кроме того, что мы потеряем время?

Ильвар посмотрел на судью. Тишина натянулась, как струна.

Дорна спустилась с последней ступени, забрала у писарей готовый акт, выровняла листы о колено и убрала их в папку. Кожаная обложка глухо хлопнула.

— Архив откроют. Рен, вы предоставите книги задержаний за три дня до смерти Хальвена Рота.

Лин отступила от тела отца так резко, что соль хрустнула под каблуком.

— Я пойду с вами.

— Исключено, — отчеканил Ильвар.

— Я пойду, — повторила она, не ему, а Дорне. — Я была в той комнате. Я знаю, сколько от двери до стола шагов, где стоял второй табурет и с какой стороны скрипит половица. Если мне покажут десять комнат, я укажу свою. А по книге вы будете искать ее до самого суда.

Дорна прижала папку к груди, как щит, — и кивнула.

Я торопливо собирала иглы и нити. Застежка футляра никак не попадала в паз, и я отвернулась, чтобы никто не видел, как дрожат пальцы. Раден уже ждал у лестницы и не сводил с меня глаз.

От этого взгляда хотелось одновременно пуститься бегом и велеть ему наконец отвернуться.

Мы поднимались из склепа гуськом. Впереди шел Варек, за ним писари, пряча записи под полами плащей. Я придерживала подол и жалась к сырой стене, где камень еще не стерли тысячи шагов.

Раден замедлил шаг у темной ниши на середине лестницы. Лин, шедшая следом, остановилась напротив него.

— Вы знали, что мой отец мертв? — прямо спросила она.

— Нет.

Я резко обернулась.

Вчера на мой четвертый вопрос — знал ли он, что Хальвен Рот умер за три дня до короля, — он ответил так же. Но знать о смерти и знать самого человека — разные вещи.

— Вы лжете? — Лин вцепилась в край ниши, оставив на пыльном камне четыре белесые полосы.

Раден посмотрел на меня. Я стояла на ступень выше и впервые за весь этот бесконечный день могла встретить его взгляд вровень, не задирая подбородка.

Он помнил наш разговор. Каждое слово.

— О смерти вашего отца я не знал, — четко ответил он Лин.

Она коротко кивнула и пошла дальше.

Я пропустила ее вперед. Раден двинулся следом, но рядом со мной вдруг остановился. Несколько мгновений мы стояли на узкой ступени, пропахшей солью и смертью. Я ждала, что он скажет хоть слово — для меня одной.

Он молча прошел мимо. У ворот я догнала его и вцепилась пальцами в рукав мундира.

— Откуда вы знали Хальвена?

Раден остановился. Под моими пальцами напряглись мышцы предплечья, и я ослабила хватку, оставив на черном сукне серый след склепной пыли.

— Это пятый вопрос.

— Теперь можете ответить.

— Могу.

Его взгляд опустился на мои пальцы. Я медленно разжала ладонь.

Раден открыл дверцу кареты и подал руку Лин. Она поднялась на подножку, задела плечом косяк, но даже не поморщилась. Дождавшись, пока она скроется в темноте экипажа, он повернулся ко мне.

Во дворе ветер кусал злее, чем сырость склепа. Ледяные порывы задували под воротник, пряжка плаща впивалась в горло. Над крышами квартала лекарей висела низкая, тяжелая луна, и в ее свете связки трав над дверями казались повешенными птицами. Я скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь в замерзших пальцах.

— За неделю до смерти Хальвен просил о встрече, — тихо сказал Раден. — Я отказал.

— Почему?

— Потому что ко мне в тот месяц просились все подряд. Два купца, один епископ и человек, который называл себя моим двоюродным дядей. Отец любил присылать людей с хорошими причинами. Я решил, что старик — очередная проверка, и велел передать, что занят.

Он ответил сразу, не подбирая слов. Значит, и вчера, и позавчера, и три дня назад — все это время у него было, чтобы сказать мне то же самое. Я медленно опустила руки.

— Я назвала вам его имя в первый же вечер. В библиотеке, при Вареке. Я написала «Хальвен Рот» на чистом листе и спросила, говорит ли вам это что-нибудь, и вы смотрели на лист добрых пять секунд.

— Я помню.

— И промолчали. Потом я полдня выясняла, чем лекарь был связан с дворцом, и вы стояли рядом и смотрели, как я это выясняю. — Голос у меня поднялся выше, чем следовало, и Варек у кареты повернул голову. — Вы сегодня целый вечер простояли под воротами на сырости, лишь бы не мешать мне работать. Очень трогательно. А одну фразу сказать было нельзя?

Раден провел большим пальцем по полированному краю дверцы.

— Нельзя, — сказал он. — Скажи я вам в первый вечер, что лекарь ко мне просился, — и вы бы искали не причину его смерти, а мою связь с ним. Вы так устроены, Найра, вы идете на ближайший след. Я выбирал между вашим доверием и вашей работой и выбрал работу. Сегодня вижу, что зря.

Мне до боли хотелось, чтобы он начал спорить. Любая вспышка гнева заглушила бы память о том, как он только что встал рядом со мной перед Ильваром.

— Хальвен объяснил, зачем ему эта встреча?

— Сказал, что король готовит последнее лечение. Для всего государства. — Раден произнес это ровно, как цитируют заученное. — Я переспросил дважды. Больше он ничего не прибавил и ушел раньше, чем я успел задержать.

— И вы решили, что это ловушка.

— Я решил, что это отец. Он любил действовать чужими руками и никогда не предупреждал прямо: сначала к тебе приходит кто-нибудь третий с красивой фразой, а через неделю ты уже стоишь там, где тебе велели стоять. Я ждал удара и готовил свой. О том, что старик к тому времени сам доживал последние дни, мне не сказали.

Раден говорил, не сводя глаз с Лин. Она сидела в карете вполоборота и машинально разглаживала складку на колене, хотя ткань и так лежала ровно.

— Этот лекарь просто надеялся, что вы его выслушаете, — тихо сказала я.

Пальцы Радена впились в дерево дверцы. Он не ответил.

Добавить к тому, что уже слышала Лин, мне было нечего. Я шагнула к карете, собираясь захлопнуть дверцу, но низкий голос прямо над ухом заставил меня замереть.

— Запишите.

Я вскинула голову.

— Что?

Он повернулся. Свет масляного фонаря выхватил из темноты резкие черты его лица; у рта залегла жесткая складка, которую я до сих пор видела только в мгновения сдержанной ярости.

— Еще одну причину не считать меня хорошим человеком.

Я с размаху положила ладонь на шершавую обшивку дверцы — рядом с его пальцами.

— Для этого у меня давно закончилась бумага.

Раден чуть наклонил голову. Его пальцы сдвинулись, освобождая мне место, и случайно — или нет — скользнули по моей коже.

Он замер.

— У вас ледяные руки.

— Мы только что вылезли из склепа.

— Там вы прятали пальцы точно так же.

Я посмотрела на него в упор. Раден стоял слишком близко, и воздух между нами загустел, как перед грозой. Я все-таки оглянулась на карету. Лин отрешенно смотрела в темное стекло.

— После ритуала это обычное дело, — сказала я.

Он протянул здоровую руку ладонью вверх. И ждал. Во мне еще клокотала злость на его вчерашнее умолчание, но измученное тело меня предало.

Пальцы снова свело. Чужой вдох, холодный и липкий, прошел у меня под ребрами и выбил воздух из легких.

Я сдалась и вложила онемевшую ладонь в его руку.

Раден взял ее очень осторожно. Даже сейчас он не сжал пальцы сразу — ждал, пока я сама не перестану тянуть руку назад. Кожа у него была горячая, а у основания пальцев прощупывались твердые мозоли от рукояти меча.

— Что происходит? — тихо спросил он, и его низкий голос отозвался у меня в горле.

Я попыталась распрямить сведенные пальцы.

— Иногда после четвертого ответа я продолжаю слышать их дыхание. Тело уже остывает, а мне кажется, что оно все еще пытается вдохнуть. И руки сводит, пока это не пройдет.

Раден перевел тяжелый взгляд с моей ладони на лицо.

— Еще один ответ?

— Нет. Только эхо. — Я прислушалась к гулу в ушах. — Мне нужен живой пульс. Чтобы вернуться.

Он повернул запястье и свободной рукой отвернул манжету сам. Открыл мне жилку и ждал.

Я скользнула под край рукава двумя пальцами и нащупала.

Сердце у него било ровно и тяжело, толкаясь мне в подушечки, и я начала считать — так же монотонно, как считаю собственные удары после тяжелых ритуалов. На двадцати ребра отпустило. На тридцати я вдохнула полной грудью.

Пальцы уже слушались. Я могла отпустить.

Раден накрыл мою руку своей и оставил там, где она была.

Сделал он это спокойно, без нажима, и не сказал ни слова, и в этом молчании было куда больше власти, чем во всем, что он успел наговорить мне за три дня. Я могла высвободиться в любую секунду. Он позаботился о том, чтобы я это понимала.

Я не высвободилась.

В зыбком свете фонаря фиолетовый цвет его глаз казался почти колдовским. У остальных Кернов глаза самые обычные. Я помнила об этом и не спросила — под пальцами у меня в эту минуту сбился с ровного счета его пульс.

— Лучше? — Он отвел с моего лба выбившуюся прядь, не торопясь и не спрашивая.

— Да.

Его большой палец прошел по моей ладони — медленно, от запястья к основанию пальцев. Я почувствовала это движение до самого локтя.

— Об этом знают в Палате?

Я отдернула руку и спрятала ее в складку плаща, хотя прятать было уже поздно.

— В Палате об этом не знает никто. Четыре года не знали, и еще сорок не узнали бы. Теперь знаете вы, и я очень надеюсь, что вам хватит ума не делать из этого ничего.

Раден бросил короткий взгляд на ворота, где Ильвар о чем-то спорил с Дорной, и опустил мне манжету на запястье.

— Он не заметил. Варек не заметил. Писари смотрели в бумагу. — Он сказал это ровно, по пунктам, как докладывают обстановку. — Я проверил, прежде чем взял вас за руку.

Зачем тогда проверял ты, чуть не спросила я. Вместо этого вцепилась в ручку дверцы.

— Это ничуть не отменяет того, что вы мне солгали.

— Не отменяет, — согласился он и отступил на шаг. — И вы мне это еще припомните. Я бы на вашем месте припомнил.

Я захлопнула дверцу и еще мгновение стояла, вжимая пальцы в холодный металл ручки. Кожа на руке горела от его тепла. Раден уже уходил в тень, к Вареку, а я все еще чувствовала под пальцами его пульс — тяжелый, живой и совершенно лишний.

В архив Палаты мы добрались за полночь.

Книги задержаний за нужный день на полке не оказалось. Ее украли.