Одна ложь для короля

— Вы изощряетесь в софистике перед лицом усопшего, девочка.

— Я лишь указываю на швы, миледи. Первые три вопроса лишь подтвердили очевидное: Раден явился в покои, сжимал клинок и жаждал короны. И лишь четвертый касался самой смерти. Но если правда искривилась в финале, вся конструкция рушится: нас искусно подвели к убийству, которого эти ответы так и не доказали.

Сарра плавно ступила на шаг ниже, оставляя за собой едва уловимый холодок северной ночи:

— Допустим, ложь вплелась узелком в один из первых трех ответов. И что это меняет, если четвертый оказался правдивым?

— Это меняет суть ловушки, в которую нас ведут, — парировали из полумрака. — Даже абсолютная правда четвертого ответа не доказывает, что короля оборвала именно рана.

— При любом раскладе мой пасынок переступил порог Хальдена с обнаженным клинком, потребовал корону и захлебнулся собственной кровью в статусе убийцы. Какое из этих слов вы предлагаете Совету счесть невинным шепотом? — Сарра вклинилась в беседу, острая и непреклонная, словно сталь.

— Никакое. Я лишь учу не натягивать три ложных нити на четвертый узел только ради желанного приговора.

Лицо королевы застыло белой алебастровой маской, не выдав ни единого движения.

— Почему эта женщина вообще здесь дышит? — бросила она Ильвару, демонстративно стирая меня из реальности.

Ильвар даже не повернул головы, отрезая коротко:

— Потому что она вросла в чужие грехи глубже, чем корни в кости. Без ее теней ваш венценосный супруг так и остался бы немым.

Слова резали по живому, хотя назвать это милосердием язык не поворачивался.

— И разве ее выводы имеют для Совета хоть какой-то вес?

— Нет. — Ответ Ильвара сорвался мгновенно, и лишь большой палец судорожней вжался в край футляра с вопросами. Теперь он не играл.

Дорна Рей провела ногтем по строчке в фолианте:

— Причина смерти зафиксирована при первичном осмотре. У короля колотая рана.

— Рана от клинка — еще не значит смерть от нее. — Я положила ладонь на угол стола, подчеркнуто показывая: к телу без спросу не лезу.

— Ты что же, выучилась на лекаря за два года в Нижнем доме?

— Я подготавливаю тела после того, как эскулапы наиграются. Волей-неволей научишься отличать истинную причину от работы кривых рук.

— Так выкладывай без обвинений: эту рану ты считаешь неопасной?

Зал затаил дыхание. Рядом лежал Хальден — белесый налет с языка уже успели счистить, когда запихивали монетку в заупокойный рот. Я успела взять соскоб, но одного стекла мало. Клинок вошел глубоко: мог и кровотечение вызвать, если лекари проворонили, и отравить. А то и все разом.

— Я считаю, что тело осмотрели поверхностно. Клинок вполне мог прикончить Хальдена, но вот эта дрянь на языке удушила бы его куда быстрее.

— Поосторожнее в словах, Найра, — предостерег Ильвар, и в голосе на секунду прорезался прежний ментор.

— Вы сами вдалбливали в меня правило: факты дороже чьего-то спокойствия.

Шепоток пролетел лишь по первому ряду.

Дорна Рей хлопнула обложкой, обрывая споры:

— Совет удаляется на закрытое совещание. Решение огласим после сверки показаний.

— Не придется. — Раден шагнул к помосту. Гвардейцы вскинулись как один, звякнув железом, но он замер сам. — Мертвый король указал на убийцу, а ложь сошла с рук. Я призываю Право четырех могил и требую все девять суток, положенных мне по закону!

На сей раз гул стих сам собой. Сарра чуть побелела — едва-едва, но пальцы разжались, отпустив ладонь Тавина.

Дорна Рей тяжелой рукой легла на переплет, открывать не стала. Лишь левая бровь чуть взлетела вверх — на ее иссушенном годами лице это заменяло изумление. Тяжелый мех мантии качнулся; нужную статью судья помнила наизусть.

— Это право пылилось без дела сто восемьдесят лет.

По нижним скамьям прокатился зловещий шумок. Главы гильдий засуетились, загремели цепями своих должностей. Где-то в темноте под балконом кто-то безуспешно зашуршал страницами личного свода законов. А за спиной Дорны, ощерившись из пустоты, скалили зубы резные звери с подлокотников королевского трона.

Раден чуть повернул голову. Расстегнутый ворот вчерашнего мундира обнажал темную полосу запекшейся крови на шее, а плохо отмытая манжета казалась почти черной. Стоявший справа гвардеец качнулся следом, и наконечник его ножен звонко царапнул каменную ступень.

— За сто восемьдесят лет закон не отменили ни разу. Если Совет хотел предать его забвению, следовало хотя бы вычеркнуть строки из свода.

Королева Сарра едва слышно вдохнула. Черная ткань платья натянулась под ее ладонью, собравшись складкой у бедра. Вторую руку она убрала с плеча Тавина. Младший принц заметил это движение и впервые оторвался от тела отца, растерянно переводя взгляд с матери на брата.

Дорна прижала два пальца к обложке, словно древнюю статью еще можно было удержать на страницах.

— Для него нужны четыре тела, чьи ответы не были потрачены до предъявления обвинения. Девять дней отсчитываются с момента смерти монарха. Вопрошатель должен…

— Вопрошателя выбирает обвиненный наследник, — перебил Раден. Он поднялся на следующую ступень, и четверо гвардейцев одновременно взялись за рукояти мечей. Раден остановился прежде, чем они успели обнажить сталь. — Без ограничения лицензии, происхождения и службы.

Перо одного из писарей застыло над протоколом. С кончика сорвалась капля чернил и расплылась поверх незаконченной строки.

Ильвар стоял возле стеклянной чаши с почерневшей монетой Хальдена. До этой минуты он следил за Раденом с холодным вниманием человека, проверяющего очередное свидетельство. Теперь его пальцы отпустили край стола, а взгляд стал острее. Складки мантии качнулись, когда он повернулся к наследнику всем корпусом.

— Вы намерены доверить жизнь женщине, которую суд признал непригодной?

Слово «женщине» вплеталось в гул зала ядовитым плющом — оно привлекло к моим плечам больше жадных взглядов, чем вся моя пламенная речь перед Советом. На передних скамьях зашелестели шелка, задвигались локти. Несколько человек вытянули шеи, пытаясь разглядеть в угрюмой фигуре в выцветшем рабочем платье не прислужницу, а ту, о которую только что вытерли ноги.

Раден скользнул взглядом по Ильвару. Рассеченная губа дрогнула, и на подсохшей корочке проступила живая, солоноватая капля.

— Суд счел ее неугодной Палате, — голос Радена резал воздух, как закаленное лезвие. — Сегодня это единственная квалификация, которой я доверяю.

Пустой металлический футляр под воротом больно впился в ключицу, когда я резко повернулась к нему. Металл успел впитать тепло моего тела, но касался кожи по-зимнему ледяно. Совет велел спрятать клеймо моего позора в тени, а Раден выставил его на всеобщее обозрение, превратив в главное оружие.

— Вы даже не спросили, согласна ли я.

Он повернулся всем корпусом — ровно настолько, насколько позволяло плотное кольцо гвардейцев. В тусклом масляном мареве его фиолетовые глаза казались почти черными, бездонными колодцами. Взгляд мазнул по моим пальцам, на которых до сих пор белели въевшиеся следы воска и черной нити, и вновь поднялся к лицу. Он сканировал меня, оценивая предел прочности с тем циничным спокойствием, с каким опытный кузнец изучает сырую сталь перед первым ударом молота. Пустые вежливости он оставлял тем, у кого было время на жизнь.

— Найра Вель, я выбираю вас потому, что вы единственная разгадали ту петлю, на которой оступились остальные. Свое согласие можете оставить для Совета.

На верхнем ярусе амфитеатра советники зашептались, обмениваясь хищными взглядами. Один из них уже подался вперед к Дорне, но она остановила его единым, рубленым жестом. Судейский молоток взлетел черной птицей и тяжело рухнул на дерево. Эхо удара покатилось под сводами, задевая темные балки и заставляя Тавина судорожно вздрогнуть.

— Ходатайство принято к рассмотрению. До вердикта Совета обвиняемый остается под стражей.

— Нет.

Сарра отпустила плечо сына и шаг за шагом выплыла к самому краю помоста. Черный бархат ее подола беззвучно скользнул по плитам, разрезая пространство между братьями, хотя до Радена оставалось еще ползала. Она смотрела на Дорну с надменно вздернутым подбородком, но дыхание предавало ее — слишком короткое, рваное для женщины, которая мгновение назад казалась безупречным изваянием из белого мрамора.

Тихое слово упало на плиты тяжелее судейского молота. Но его услышали все.

Раден улыбнулся мачехе разбитым, искривленным ртом. Ранка лопнула шире, и тонкая алая змейка мазнула по подбородку.

— У вас есть девять дней, мачеха, чтобы привыкнуть к мысли: сегодня закон послушал не вас.

Сарра выпрямилась еще суше, еще неумолимей. Тавин за ее спиной судорожно скомкал полу светлого парадного камзола, но мать даже не скосила на него глаз.

Раден медленно перевел взгляд на отца. Хальден неподвижно лежал у подножия пустого трона в темно-синем бархате, тщательно скрывавшем рану. Рядом, на бархатной подушке, ждала своего часа корона, а в хрустальной чаше тяжело поблескивала черная монета — ровно столько стоила жизнь короля и предательство наследника.

— Отцу хватило четырех вопросов, чтобы отправить меня на плаху. Мне хватит девяти дней, чтобы узнать, чья именно рука вложила ему в уста этот яд.

Глава 3

Они обсуждали меня дольше, чем его. Парадокс. Жизнь Радена висела на волоске, но именно я стала костью в горле Совета.

Право четырех могил.Древняя лазейка в законе, пропитанная кровью старых королей Лестана, которые не доверяли даже собственным теням. Девять дней. Четыре голоса. Один Вопрошающий на выбор обвиненного наследника. О лицензиях в старых текстах не писали — Палаты Последнего слова тогда не было и в помине.

Верховная судья Дорна Рей читала закон вслух, словно зачитывала приговор. А Ильвар… Ильвар цеплялся к каждому слову.

— Это безумие! Допрос, проведенный отстраненной девчонкой, не имеет юридической силы, — выплюнул он, меряя меня уничтожающим взглядом.

— Отстраненной за то, что сказала правду о своем наставнике, — парировала я. Пульс бился в горле, мешая дышать.

— За то, что не смогла эту правду доказать.

— Как удобно, Ильвар, что мы сейчас судим закон, а не вашу избирательную память.

Удар судейского молотка разорвал напряжение. Дорна ударила по столу скорее от отчаяния, чем требуя порядка.

Малая совещательная комната за тронным залом давила на плечи. Никаких зрителей. Только девять советников, королева Сарра, Тавин и два писаря, сгорбившихся над пергаментами. Мы собрались здесь, чтобы похоронить древнюю магию под грудой бумаг.

И еще здесь был Раден.

Он стоял у дальней стены в кольце охраны. Далекий. Недосягаемый. Кто-то пододвинул мне стул, но я вцепилась в его спинку так, что побелели костяшки, и осталась стоять.

— Закон оставляет за выбранным Вопрошающим право отказаться, — тяжело уронила Дорна.

— Тогда можете забрать стул. Я не согласна.

Я бросила взгляд на Радена, отчаянно ища хоть какую-то реакцию. Вспышку гнева. Разочарование. Хоть что-то, что доказало бы — ему не плевать. Но он даже не повернул головы. Его равнодушие резануло по нервам больнее, чем если бы он начал умолять.

— В таком случае, — голос Дорны сорвался на хрип, — обвиняемый назовет другого.

— Другого не будет, — голос Радена прозвучал тихо, но заставил всех в комнате замереть.

Королева Сарра медленно, почти обреченно положила ладонь на стол.

— Значит, он сам сжег свое право, — холодный голос королевы Сарры разрезал повисшую тишину. — Закон позволяет выбрать Вопрошающего. Но он не обязывает Совет сидеть и ждать, пока обвиняемый в убийстве и лишенная лицензии девчонка закончат играть в упрямство.

Дорна Рей медленно провела длинным ногтем по старому пергаменту. Сухой, скрежещущий звук царапнул по нервам.

— Об отказе Совета здесь тоже ни слова. К тому же, Вель уже работала с телом короля.

— По решению Ильвара, — пренебрежительно произнесла Сарра. — Свидетельство этой женщины не приняли бы даже в споре за мешок гнилой картошки. И теперь вы предлагаете подпустить ее к четырем государственным покойникам?

Я бросила взгляд на Ильвара. Судя по жесткой, каменной линии челюсти, Верховный Вопрошатель совершенно не оценил напоминание королевы.

Дорна медленно подняла голову. Ее бесцветные глаза вонзились в меня поверх тяжелого тома.

— Вель, вы хоть понимаете, что означает согласие? На девять дней каждое ваше слово получит силу Палаты. Полный протокол. Четыре сохраненных ответа у каждого трупа к моменту допуска. Второго шанса не будет. — Она подалась вперед, и от ее мантии пахнуло нафталином и старой властью. — Исказите вопрос? Скроете ответ? Повредите тело? Вас будут судить за вмешательство в наследование короны.

Я провела большим пальцем по ключице. Там, под плотным воротом черного платья, лежал пустой серебряный футляр. Моя бывшая жизнь. Серебро обжигало кожу холодом.

— И какая именно казнь предусмотрена за неудачную формулировку вопроса? — мой голос прозвучал куда небрежнее, чем я себя чувствовала.

— За ошибку — отстранение, — чеканила судья. — За намеренное вмешательство — четвертование.

Она с сухим шелестом перевернула страницу и прижала ее узловатым пальцем, словно пригвоздила мою судьбу к столу.

— Какое облегчение, — хмыкнула я. Желудок скрутило болезненной судорогой, но я заставила себя усмехнуться. — На фоне мертвого короля потеря лицензии выглядит почти подарком.

— Ложная клятва голосом карается иначе. — Дорна даже не моргнула. — Безголосие. Вы сохраните способность говорить, но ни один суд больше никогда не признает ваши слова доказательством. Вы станете призраком при жизни.

— Этот красочный перечень должен меня успокоить? Или Совет просто присматривается к меню наказаний?

— Он лишает вас права скулить потом, что вы не знали правил игры. Успокаивать вас в мои обязанности не входит.

Один из писарей испуганно вскинул глаза на судью. Дорна не шелохнулась. Абсолютная глыба льда.

— Если вы откажетесь, Раден назовет другое имя, — добила она.

Мой взгляд сам собой скользнул к Ильвару. Восемнадцать лицензированных Вопрошателей Палаты. Трое из них — его личные цепные псы. Остальные бездумно штамповали протоколы, спущенные из его канцелярии. Может, среди них и затесались честные люди, но какая к черту разница? Честность абсолютно бесполезна, когда человек задает «правильный» вопрос только потому, что его приказали задать сверху.

Я сделала глубокий вдох. Воздух в комнате казался спертым, отдавая старым сургучом и чужим страхом. Моим страхом.

— После допуска… мне позволят снова осмотреть тело Хальдена?

Я смотрела прямо на судью, но ответила королева. Сарра вскинулась, как ужаленная гадюка:

— Нет. Моего мужа уже резали достаточно.

Дорна с нескрываемым раздражением сдвинула тяжелый том в сторону королевы.

— Вель обращается к Совету, Ваше Величество. Ваше возмущение мы занесем в протокол послеответа.

— У Совета нет права вскрывать королевское тело после Последнего слова без отдельного на то основания, — вмешался Ильвар. Его голос был гладким, идеальным. Смертельным. — Осмотр уже произведен.

— Осмотр проводила я. — Металлический край пустого футляра холодил кожу под воротом. — До того, как получила право искать ложь.

— И новый дворцовый лекарь, — ровно поправил Ильвар. Оставлять мне право на исключительность он не собирался.

— Он вскрыл вену человеку, чье сердце уже остановилось. Если во дворце это считается осмотром, Совету стоит внимательнее выбирать лекарей.

На дальней скамье скрипнуло дерево — кто-то из советников шепнул соседу короткую фразу. Ильвар проигнорировал шум:

— До погребения вы вправе провести наружный осмотр в присутствии Палаты. После запечатывания гроба доступ прекращается.

— Мне нужны записи старого лекаря, список тех, кто входил в кабинет короля, и право самой выбирать четыре тела.

Дорна Рей постучала пальцем по открытой книге.

— Закон оставляет выбор тел за обвиняемым.

— Обвиняемый выбрал меня, потому что считает себя самым умным в этой комнате. Пусть потерпит.

Вот теперь Раден посмотрел. Впервые за все заседание он повернул голову и встретился со мной взглядом. В густом фиолетовом цвете его глаз не было надежды — только сухой расчет.

— Вы справитесь за девять дней? — спросил он так, словно мой ответ уже ничего не менял.

Я выдержала его взгляд.

— Нет. Четыре тела, два исчезнувших свидетеля и Совет, предпочитающий готовые выводы, не помещаются в девять дней.

— Хорошо.

Он оперся связанными запястьями о край скамьи. Взгляда так и не отвел.

— Что именно вы нашли хорошего в этом списке?

— Вы не перепутали согласие с уверенностью и не попытались меня утешить. Остальным здесь уже хватило одной лжи.

Тяжелый шелк траурного платья издал сухой, царапающий звук — Сарра резко повернулась к пасынку.

— Твой отец мертв. Совет обсуждает, позволить ли тебе отложить казнь, а ты забавляешься. Раден даже не повернул головы к мачехе.

— Если бы я забавлялся, то выбрал бы Ильвара.

Тавин отступил от матери на полшага. Он молчал с начала заседания, но сейчас его плечи напряглись под черным бархатом траурного камзола. Он смотрел на брата неотрывно, словно пытался физически удержать Радена от новой ошибки.

Дорна Рей перевернула тяжелую страницу и с глухим стуком захлопнула справочник. Резкий звук оборвал шепотки на скамьях. Судья положила узкие ладони поверх потертой кожи обложки, возвращая себе власть над спертым воздухом малой комнаты.

— Девять дней начались с первой ночной стражи, когда лекарь объявил смерть. Осталось восемь дней и одиннадцать часов. Совет признает выбор Радена Керна. Найра Вель временно наделяется правом задавать вопросы четырем умершим, если их личности и значение для дела подтверждены до ритуала.

Она обвела взглядом советников, задержалась на Ильваре и наконец остановилась на мне.

— Каждый набор вопросов утверждается мной. Тела доставляются под охраной. Все ответы оглашаются публично.

— Нет.

Слово сорвалось с языка быстрее, чем я успела оценить последствия.

Внутренности скрутило от колючего холода.

Дорна устало потерла переносицу.

— Что теперь?

Я смотрела не на нее. Я смотрела на безупречно ровный ряд гвардейцев у дверей.

— Если вопросы заранее получит весь Совет, свидетель не доживет до ритуала.

Сарра издала звук, похожий на колкий смешок. Тонкая золотая цепь на ее шее дрогнула, а пальцы, лежавшие на плече Тавина, сжались так, что ткань камзола затрещала.

— Вы действительно подозреваете членов Совета в том, что они станут уничтожать тела?

— Я подозреваю известь, огонь, воду, плохую соль, поспешное погребение и неумелых лекарей с ножами. — Страх выгорел, оставив после себя только злую, режущую ясность. — Советники могут сами решить, кто из них относится к этому списку.

Дорна дождалась, пока перья писарей перестанут царапать бумагу. Она сдвинула книгу на край стола.

— Вопросы утвердит судья, затем их запечатают и огласят только во время ритуала. Два независимых писаря получат копии. Какие еще гарантии вам нужны?

— Те, которые продолжают действовать, когда судья, печать и оба писаря принадлежат одному дворцу.

— Вель.

Ильвар произнес мою фамилию ровно тем тоном, каким два года назад перехватывал мою руку над неверно выбранной жилой. Мышцы спины рефлекторно напряглись. Он даже не опирался о стол — стоял идеально прямо, скрестив руки на груди, и ждал, когда я отведу глаза.

Я заставила себя смотреть прямо на него.

— Я услышала предупреждение. И все равно соглашусь, только если полный протокол останется у меня до конца девятого дня.

Перо первого писаря заскрипело вдвое быстрее. Второй отстал на пару слов и вполголоса попросил соседа повторить.

Раден не произнес ни слова, даже не кивнул в мою сторону. В этой холодной неподвижности крылась звенящая верность: Ильвар только и ждал повода обратить любое проявление участия в смертельную ловушку, и Раден видел это столь же отчетливо, как и я.

Его увели в западное крыло. Меня заперли неподалеку, но отрезали от мира двумя этажами, метровой толщей дуба и цепью гвардейцев. Охраны нагнали столько, словно крамолу можно было подхватить прямо с воздухом.

Вскоре на каменном полу вырос поднос с дворцовой подачкой: два безликих серых платья, тончайшие перчатки и туфли, швы которых не защищала ни единая песчинка очищенной соли. От нарядов разило дешевой лавандой и чужой, удушливой волей. Я даже не взглянула на них.

Спустя час засов с лязгом рухнул. Мейда принесла мой рабочий сундук и с громким стуком захлопнула дверь перед носом зазевавшегося стражника.

— Она заключенная, — попытался возразить стражник, заглядывая поверх ее головы.

— Тогда обыскивайте иглы по одной. — Мейда с грохотом опустила тяжелый ящик на каменный пол. Эхо ударило в сводчатый потолок. — Их сто двадцать три. Начнете?

Гвардеец с подозрением пересчитал первые семь, брезгливо приподнял свернутый кожаный фартук и махнул рукой. Дверь с лязгом захлопнулась. Мейда тут же задвинула внутреннюю щеколду.

Я опустилась на колени перед сундуком. Запах пчелиного воска, старой меди и крепкого соляного рассола ударил в ноздри, выравнивая сбившееся дыхание. Ножницы, щипцы, три мотка нити. Я отогнула жесткий край фартука. На дне, под запасной подкладкой, белел сложенный кусок пергамента — вырванная страница из книги неотвеченных с записью об Исе Лорт.

Я опустила крышку прежде, чем кто-либо по ту сторону двери успел бы заглянуть в замочную скважину.

— Тело еще у вас? — тихо спросила я.

Мейда подошла к узкому окну-бойнице и с силой дернула железную решетку, проверяя кладку.

— Где же ему быть.

— Дворец может потребовать тело обратно.

Она убедилась, что прутья сидят намертво, стряхнула ржавчину с пальцев и только потом повернулась ко мне.

— Тогда им придется признать, кого они сюда привезли. Пока дворец не назовет его настоящим именем, я не отдам им ни единой кости.

Я подошла к ней вплотную. Говорить приходилось на выдохе.

— На королевской монете был серый ободок. Серебро из набора Палаты. Крови на металле не было, но на корне языка остался белый налет. Пробу я успела взять.

Мейда слушала, отирая руки жестким краем передника. Она терпеть не могла выводы без предмета, но сейчас ее широкие ладони замерли. Короткого, жесткого кивка оказалось достаточно. Она поняла ставки.

— Девять дней — это мало, — Мейда потянула за ручку, и дверца подалась с долгим сухим скрипом. Пустые полки встретили нас темнотой, где даже пыль казалась чужой и нетронутой.

— Я успела заметить это где-то между четвертованием и потерей голоса, — ответила я. Тон не дрогнул, но под ребрами что-то замерло, прислушиваясь к ее шагам.

— Четыре тела — и того меньше. — Она захлопнула дверцу, и звук ударил по тишине, словно приговор, выбитый на камне. — Не трать ответ мертвого на имя, которое любой живой писарь отыщет в архивах, если захочет.

— Если только нужную страницу не вырвут раньше, чем я доберусь до бумаг.

— Тогда ищи другие следы. — Мейда шагнула вперед, и я ощутила, как ее тень легла на мои руки — тяжелая, чужая ладонь. — Тот, кто крадет документ из дворца, слишком много о себе возомнил. Он забывает про прачку, про сборщика налогов, про могильщика. Жизнь оставляет куда больше одного счета, девочка. И если ты не умеешь читать их все, не найдешь даже то, что лежит прямо под носом.

Я придвинулась ближе, вглядываясь в ее лицо — холодное, непроницаемое, точно ноябрьское небо перед первым снегом.

— И ты знаешь, где искать эти счета.

Мейда усмехнулась — коротко, без тепла.

— Знаю. — Она наклонилась к моему уху, и голос ее упал до шепота, похожего на ветер, свистящий в щелях старых стен. — Вопрос в том, готова ли ты заплатить по ним.

Ильвар учил меня иному. Для него существовали лишь чистые фолианты и академическая правда. Но Мейда… Мейда выросла там, где истину вырезают на чужих костях, а информаторы приходят на звон золота в полночной тьме.

У тяжелой дубовой двери она замерла.

Шершавая ладонь легла на кованое железо ручки, но нажимать женщина не спешила.

— Ты ведь не обязана играть в спасительницу коронованных голов. Я судорожно выдохнула, чувствуя, как под пальцами оживает холодное, пахнущее пылью веков дерево дорожного сундука.

— Я защищаю порядок.

— Порядок не согреет твою остывающую плоть на эшафоте.

— Если я помогу принцу, он не допустит этого.

Мейда медленно отняла пальцы от замка. Ее цепкий взгляд прошелся по моему лицу, срывая маску напускного спокойствия и обнажая истинный страх.

— А вот в этом я сомневаюсь, девочка моя. У мальчишки глаза того, кто привык платить по своим счетам чужими жизнями.