Источая похоть

— Я сейчас... что-то... Виктор! — она открыла глаза и посмотрела на мужа. В её взгляде было всё — страх, стыд, мольба, торжество. — Виктор, я чувствую! Я правда чувствую! Я никогда...

Виктор сидел в кресле, подавшись вперёд. Его лицо было мокрым от слёз — я видел, как они блестят в свете ламп. Он сжимал бокал побелевшими пальцами, и я боялся, что стекло треснет.

— Я вижу, — сказал он хрипло. — Я вижу тебя. Настоящую. Продолжай. Пожалуйста.

Она кончила.

Громко, сильно, выгнувшись в моих руках. Её крик ударился в панорамное стекло, отразился, заметался по гостиной. Её тело сотрясалось, она вскрикивала и прижималась ко мне, ища опоры. Я чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг моих пальцев волнами — раз, другой, третий, четвёртый. Она была горячей, мокрой, дрожащей, и её оргазм длился и длился, как будто пятнадцать лет накопленного напряжения выплёскивались разом.

Когда она затихла, повиснув на мне, я поднял глаза на Виктора. Он смотрел на жену — обнажённую, растрёпанную, счастливую — и в его взгляде было что-то, чего я не ожидал. Не ревность. Голод. И надежда. Он впервые увидел её настоящей. Впервые за пятнадцать лет.

— Можно мне... — начал он и осёкся.

Елена подняла голову с моего плеча. Её щёки горели, волосы растрепались, выбились из причёски и упали на плечи. Она посмотрела на мужа — и в её глазах больше не было жалости. Было что-то новое. Приглашение.

— Иди сюда, — сказала она. Голос был хриплым, глубоким, совершенно не похожим на её обычный светский тон.

Он встал. Подошёл медленно, неуверенно, как мальчик, которого позвали на первый танец. Она взяла его за руку и притянула к нам. Её пальцы переплелись с его — тонкие, холёные, и его — короткие, с обручальным кольцом.

— Я хочу попробовать с тобой, — сказала она ему. — По-настоящему. Вместе с ним. Я не знаю, как это будет. Но я хочу. Ты позволишь?

Он кивнул, не в силах говорить. По его щекам текли слёзы — светлые, чистые, беззвучные.

— Тогда раздевайся.

Виктор разделся. Его тело было обычным — полноватым, с мягким животом, с редкими волосами на груди, с бледной кожей человека, который много работает в офисе. Не атлет, не красавец. Но в этот момент он был прекрасен — своей уязвимостью, своей любовью, своим отчаянным желанием быть частью происходящего.

Я встал за спиной Елены. Она всё ещё стояла у окна, и город лежал у её ног. Я положил ладони на её бёдра — почувствовал, какие они тёплые, полные, женственные. Медленно вошёл в неё сзади. Она ахнула и подалась вперёд — прямо в объятия мужа. Он поймал её, прижал к себе. Её грудь прижалась к его груди — мягкая, горячая. Её губы нашли его губы.

— Целуй меня, — прошептала она. — Я хочу чувствовать вас обоих. Сразу. Весь мир. Всё.

Они целовались, и я видел, как их языки встречаются, как он пьёт её стоны. Его руки гладили её спину, плечи, растрёпанные волосы — жадно, благоговейно, словно он впервые прикасался к ней по-настоящему. Его член — возбуждённый, твёрдый, с выступившей на головке влагой — прижимался к её животу. Я двигался медленно, глубоко, и с каждым толчком она стонала в его губы.

— Возьми его в руку, — сказал я ей. — Почувствуй его. Он ждал этого пятнадцать лет. Он любит тебя. Покажи ему, что ты тоже можешь любить.

Елена опустила руку и обхватила член мужа. Он застонал — громко, с облегчением, словно его наконец пустили туда, куда он давно мечтал войти. Её пальцы двигались по стволу — сначала неуверенно, потом находя ритм. Она смотрела на его лицо, ловила его стоны, подстраивалась. Она училась давать ему удовольствие — впервые за пятнадцать лет.

— Я не знал, что ты так можешь, — выдохнул он. — Я не знал, что ты... живая.

— Я сама не знала, — ответила она. — Прости меня. За все эти годы. За то, что была пустой.

Я двигался в ней, и с каждым толчком она сжимала его член сильнее, ритмичнее. Мы втроём создавали ритм — древний, как мир, и совершенно новый для них. Её дыхание стало рваным, она снова приближалась к оргазму — я чувствовал это по тому, как её мышцы сжимались вокруг меня.

— Я хочу тебя внутри, — сказала она Виктору. — Тоже. Обоих. Можно?

Я вышел из неё и помог им устроиться. Мы переместились на ковёр посреди гостиной — мягкий, пушистый, пахнущий дорогой шерстью. Елена встала на колени, опираясь на локти. Её спина прогнулась, ягодицы приподнялись — полные, белые, с двумя ямочками у поясницы. Я вошёл в неё сзади — глубоко, заполняя её полностью. Она застонала и подалась вперёд, и в этот момент Виктор, лёжа перед ней, направил свой член в её губы.

Она приняла его.

Жадно, нежно, с пятнадцатилетней невысказанной любовью. Её губы сомкнулись вокруг него, язык прошёлся по головке, собирая выступившую влагу. Виктор застонал и откинулголову на ковёр, глядя в потолок невидящими глазами. Его пальцы гладили её волосы, лицо, плечи — он не мог поверить, что это происходит.

Мы двигались втроём. Я сзади, он спереди, она между нами, наполненная с двух сторон. Её тело было мостом между нами — горячим, живым, стонущим. Я чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня — всё чаще, всё сильнее. Она приближалась ко второму оргазму. Её губы двигались по члену Виктора быстрее, рука легла на основание, помогая.

— Я сейчас, — выдохнул Виктор. — Лена... я... пятнадцать лет... я не могу...

Она не ответила — только застонала громче, и вибрация прошла сквозь него. И он кончил — сильно, обильно, с криком, который шёл откуда-то из самой глубины его души. Пятнадцать лет ожидания. Пятнадцать лет неприкасаемости. Всё выплеснулось в этот момент — в её рот, в её горло, в её принятие. Она глотала, не отрываясь, и её горло сжималось вокруг него, выпивая каждую каплю.

И в этот же момент я почувствовал, как её тело сжалось вокруг меня в оргазме. Она кричала, но звук был приглушён — его член всё ещё был у неё во рту. Её спина выгнулась, ягодицы вжались в мой пах, мышцы сжимались волнами — раз, другой, третий. Я видел, как дрожат её бёдра, как по спине бегут мурашки, как пальцы на ногах поджимаются.

И я тоже перестал сдерживаться. Кончил в неё, глубоко, чувствуя, как мои толчки совпадают с её спазмами. Горячая волна выплеснулась в самое её нутро, и я застонал, уткнувшись лицом в её плечо, вдыхая запах её кожи, её пота, её освобождения.

Мы рухнули на ковёр — втроём. Переплетённые, мокрые, дышащие как после долгого бега.

Город за окном жил своей жизнью. Где-то внизу сигналили машины, горели окна, люди спешили по своим делам. А здесь, на двадцать четвёртом этаже, только что родился новый брак.

Елена лежала между нами — головой на плече Виктора, ногами на моих бёдрах. Она молчала, глядя в потолок. По её щекам текли слёзы — тихие, светлые, беззвучные. Её грудь поднималась и опускалась ровно, спокойно. Впервые за пятнадцать лет она была в мире с собственным телом.

— Я никогда не думала, что так бывает, — сказала она наконец. — Что я могу чувствовать. Что мы можем. Втроём. Что это не стыдно, а... правильно. Что я не пустая. Что я живая.

Виктор поцеловал её в лоб — нежно, благодарно.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И я люблю тебя такой. Настоящей. Спасибо, что пустила меня. Спасибо, что дала мне шанс.

Она повернулась ко мне. Её глаза были красными от слёз, но ясными, сияющими.

— А ты... ты уйдёшь сейчас, да?

— Да.

— Я так и думала. Но ты оставил нам больше, чем просто секс. Ты оставил нам нас. Настоящих. Я теперь знаю, что могу чувствовать. И он знает, что может давать. Мы научимся. Сами.

Она села и поцеловала меня — нежно, благодарно, почти по-сестрински. Её губы были солёными от слёз и сладкими от вкуса мужа.

— Иди. Пиши свою книгу. Мы справимся дальше сами.

Я оделся. Виктор проводил меня до двери. У порога он остановил меня и сунул в руку конверт. Я почувствовал его вес — больше, чем просто гонорар.

— Это сверх, — сказал он. — За то, что вернул мне жену. И за то, что дал мне себя. Настоящего. Я пятнадцать лет думал, что я плохой любовник. А дело было не во мне. В ней. И во мне. Мы просто не умели говорить друг с другом. Теперь научимся.

Он улыбнулся — впервые за вечер. Улыбка была смущённой, почти детской.

— Спасибо тебе, Андрей. Ты чудотворец.

Я вышел в ночь. Лифт пах металлом и чужими духами. Я спускался с двадцать четвёртого этажа и смотрел на своё отражение в зеркальной стене кабины. Обычный мужик. Слегка помятый. С запахом чужой женщины на коже. С конвертом в кармане. С новой главой в голове.

Я достал телефон и открыл заметки.

«Елена. 45 лет. Жена издателя. Красивая, холодная, никогда не испытывала оргазма. Позы: стоя у окна, на коленях с двух сторон. Без куни. Эффект: два оргазма — от пальцев и от проникновения. Муж участвовал, кончил в рот. Побочный эффект: их брак, возможно, теперь настоящий. Она увидела себя живой. Он увидел себя способным».

Я убрал телефон и вышел в ночной город.

Дома ждал ноутбук. Четвёртая глава. Елена.

Глава 5. Юношеская любовь Марина

Приглашение пришло по электронной почте. «Встреча выпускников. 20 лет спустя. Школа 147. Актовый зал. 19:00».

Я не хожу на встречи выпускников. Я не тот человек, который с радостью вспоминает школу. Я был невидимкой — худой, нескладной, с вечно опущенными глазами и книгой под мышкой. Девушки не смотрели на меня. Парни не замечали. Учителя путали моё имя с именем другого тихони из параллельного класса.

Но в этот раз я открыл письмо и замер. В списке «подтвердивших участие» было имя: Марина Соколова.

Марина. Моя школьная любовь. Та, ради которой я просыпался в семь утра и тащился в ненавистную школу. Та, на чью парту я смотрел весь урок, забывая записывать за учителем. Та, о ком я думал, закрываясь в школьном туалете на большой перемене, дрожащими руками расстёгивая ширинку и представляя её лицо, её волосы, её грудь под белой блузкой.

Она была недосягаема. Красивая, популярная, из компании «элиты». Она носила короткие юбки и яркие заколки, смеялась громко и запрокидывала голову, и её волосы — русые, густые — рассыпались по плечам. Она никогда не смотрела на меня. Ни разу. Я был никем.

Я нажал «Подтвердить участие».

Актовый зал пах так же, как двадцать лет назад — пыльным бархатом штор, старой краской и казённым лимонадом. Люди толпились у столов с закусками, обнимались, смеялись, хлопали друг друга по плечам. Я стоял у стены со стаканом минералки и искал её глазами.

Она вошла через десять минут после начала.

Я узнал её сразу — хотя она изменилась. Двадцать лет — это много. Русые волосы стали короче, появились светлые пряди — не то седина, не то мелирование. Лицо обрело взрослые черты: тонкие морщинки у глаз, чуть более резкая линия скул, усталая складка у губ. Она была одета в тёмно-синее платье до колена — простое, но сидевшее на ней так, что все головы повернулись. Грудь — небольшая, но красивой формы, проступала под тканью. Бёдра стали шире, чем в юности, но это только добавляло ей женственности — той зрелой, спокойной красоты, которая приходит после тридцати пяти.

Она была одна. Без мужа, без спутника. Я заметил обручальное кольцо на пальце — тонкое, неброское, но оно было.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, забытое. Не просто похоть. Воспоминание. Тело помнило: вот она идёт по школьному коридору, и её юбка чуть колышется в такт шагам; вот она смеётся, запрокидывая голову, и её шея — длинная, беззащитная — открыта; вот она наклоняется за упавшей ручкой, и я вижу край кружевного бюстгальтера под блузкой.

Я представлял её в школьном туалете. Закрывал глаза, прислонялся лбом к холодной кафельной стене и представлял, как она входит, как смотрит на меня — не с презрением, а с желанием, как её руки расстёгивают мои джинсы, как её губы касаются... Я кончал быстро, судорожно, закусывая рукав, чтобы не застонать. А потом возвращался в класс, садился за парту и снова смотрел на неё — уже опустошённый, виноватый, влюблённый.

Двадцать лет. Двадцать лет я не вспоминал эти моменты. А сейчас они нахлынули все разом.

Я подошёл к ней, когда она стояла у стола с напитками.

— Марина.

Она обернулась. Посмотрела на меня — сначала рассеянно, потом внимательнее.

— Андрей? Андрей... прости, я не помню фамилию.

— Это нормально. Меня никто не помнит.

Она улыбнулась — чуть виновато.

— Ты изменился. Я тебя помню... ты всегда сидел с книгой. Молчал. Я думала, ты всех презираешь.

— Я не презирал. Я просто не знал, как заговорить с тобой.

Она посмотрела на меня иначе — дольше, глубже. В её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Не меня — себя. Той девочки, которая даже не замечала мальчика, влюблённого в неё.

— Я была глупой, — сказала она. — Мы все были глупыми. Я вышла замуж за парня из нашего класса. Олега. Помнишь? Высокий, играл в баскетбол.

Я помнил. Олег был её парнем в выпускном классе. Они поженились через три года после школы. Я знал это, потому что иногда, в минуты слабости, искал её в соцсетях и смотрел на их общие фотографии.

— Мы разводимся, — сказала она тихо. — Поэтому я пришла одна. Захотелось... не знаю. Вернуться туда, где всё начиналось. Попрощаться с той девочкой, которой я была.

Она замолчала, глядя в свой стакан.

— Здесь душно, — сказал я. — Может, пройдёмся по школе? Посмотрим, что изменилось.

Она кивнула.

Мы шли по пустым коридорам. Наши шаги отдавались эхом от старых стен. Здесь почти ничего не изменилось — тот же линолеум, те же зелёные стены, тот же запах. Только мы стали другими. Я смотрел на неё сбоку — на изгиб её шеи, на то, как платье облегает ягодицы при ходьбе, на тонкие щиколотки над туфлями. Каждая деталь её тела отзывалась во мне эхом тех школьных дней, когда я мог только смотреть и мечтать.

Мы остановились у двери в мужской туалет на втором этаже.

Я посмотрел на дверь. Сердце забилось чаще.

— Знаешь, — сказал я, — я приходил сюда на каждой большой перемене. Закрывался в кабинке, прислонялся лбом к стене и думал о тебе.

Она замерла. Её глаза расширились.

— Что?

— Да. Каждый день. Всю старшую школу. Я мастурбировал, представляя тебя. Твои волосы, твою шею, твою грудь под блузкой. Я никогда никому не говорил.

Она молчала. Я видел, как поднимается и опускается её грудь. Как розовеют щёки. Как её пальцы чуть заметно дрожат, сжимая сумочку.

— Я не знала, — сказала она наконец. — Я правда не знала. Ты был таким... незаметным. А я была дурой, которая смотрела только на тех, кто громче всех кричит.

— Можно я покажу тебе? — спросил я. — То, о чём я мечтал двадцать лет. Прямо здесь.

Она посмотрела на дверь туалета. Потом на меня. В её глазах был страх — и что-то ещё. Любопытство. И, может быть, немного той девочки, которая когда-то любила быть любимой.

— Да, — сказала она.

Мы вошли. В туалете пахло хлоркой и старыми трубами. Ничего не изменилось — те же кабинки с облупившейся краской, те же писсуары, то же мутное окно под потолком. Я запер дверь изнутри. Щелчок замка прозвучал как выстрел — громко, окончательно, отрезая нас от остального мира.

Она стояла, прижавшись спиной к кафельной стене, и смотрела на меня. Её дыхание было частым, неровным. В тусклом свете единственной лампочки её кожа казалась фарфоровой, а глаза — огромными, тёмными, полными ожидания.

Я подошёл ближе. Не касаясь. Просто стоял в нескольких сантиметрах, чувствуя жар её тела, запах её духов — что-то цветочное, но с горьковатой ноткой, взрослое, не девичье. Она смотрела на меня снизу вверх, и её губы были приоткрыты, влажные, готовые.

— Я хочу попробовать, — прошептала она. — То, о чём ты мечтал. Я хочу дать тебе это. Спустя двадцать лет.

Я развернул её лицом к стене. Мягко, но уверенно. Она не сопротивлялась. Упёрлась ладонями в холодный кафель. Её спина напряглась, ягодицы под тонкой тканью платья обозначились чётче — округлые, женственные, манящие.

Я прижался к ней сзади. Мой член, уже твёрдый, горячий, упёрся в её ягодицы сквозь ткань брюк и её платья. Она резко втянула воздух.

— Что ты... — начала она, но замолчала.

Я думал о ней. О той девочке из школы. О том, как она смеялась, запрокидывая голову. О том, как её юбка чуть задиралась, когда она садилась за парту. О том, как я представлял её здесь, в этом самом туалете, двадцать лет назад. Моё возбуждение нарастало, пульсировало, требовало выхода.

Я положил ладонь на её ягодицу. Сжал — мягко, но ощутимо. Почувствовал тепло её тела сквозь ткань, упругую плоть, живую и податливую. Мой член сильнее вжался в неё.

И тогда это случилось.

Я почувствовал, как под моей ладонью расслабляется мышца. Как её спина прогибается, подаваясь назад, навстречу моему паху. Как её дыхание становится глубоким, рваным, с лёгкими стонами на выдохе. Она повернула голову и посмотрела на меня через плечо. В её глазах больше не было страха или сомнения. Только голод. Чистый, животный, только что проснувшийся голод.

— Что ты со мной сделал? — спросила она хрипло. — Я... я хочу тебя. Сильно. Так сильно, как никогда никого не хотела. Что это?

— Это ты, — сказал я. — Настоящая. Которую ты прятала двадцать лет.

— Я не прятала. Я просто не знала, что она есть.

Я стянул с неё платье. Медленно, сантиметр за сантиметром, наблюдая, как открывается её тело. Платье упало на кафельный пол. Она осталась в чёрном кружевном белье — бюстгальтер, который едва сдерживал её грудь, и маленькие трусики, ничего не скрывающие. Её кожа была бледной, с россыпью родинок на спине — как созвездие, которое я хотел изучить языком.

Я провёл ладонями по её спине — от плеч до поясницы. Она вздрагивала под моими пальцами, и мурашки бежали по её коже волнами. Я чувствовал каждый позвонок, каждую мышцу, каждую косточку. Она была тёплой, живой, настоящей.

— Твоя кожа, — прошептал я. — Я представлял её тысячи раз. Но она лучше. Горячее. Мягче.

Я расстегнул её бюстгальтер. Лямки соскользнули с плеч, чашечки упали, и её грудь освободилась — мягкая, чуть потерявшая юношескую упругость, но от этого ещё более живая. Соски были бледными, но мгновенно напряглись в прохладном воздухе туалета — сморщились, затвердели, стали похожи на маленькие камешки.

Я взял её грудь в ладони. Она умещалась полностью — не большая, но тёплая, тяжёлая, живая. Я сжал её мягко, чувствуя, как плоть подаётся под пальцами, как соски вжимаются в мои ладони. Марина застонала и откинула голову назад, прижимаясь затылком к моему плечу. Контраст горячей кожи и холодного кафеля заставил её вздрогнуть всем телом.

— Здесь, — прошептала она. — Ты был здесь. Думал обо мне. Дотрагивался до себя и представлял меня.

— Да.

— Покажи мне. Я хочу сделать это для тебя. То, что ты представлял.

Она повернулась ко мне лицом и медленно опустилась на колени. Прямо на холодный кафельный пол. Я смотрел на неё сверху вниз — на её растрёпанные волосы, на приоткрытые губы, на грудь, которая вздымалась от частого дыхания. Она была прекрасна в своей уязвимости, в своей готовности дать.

Её пальцы расстегнули мои джинсы. Медленно, словно растягивая момент. Звук молнии был громким в тишине туалета. Она высвободила мой член — твёрдый, горячий, пульсирующий. Посмотрела на него — долго, изучающе, как на что-то драгоценное.

— Я никогда не делала этого мужу, — сказала она тихо. — Он просил, но мне было... неинтересно. Я думала, это грязно. Унизительно. А сейчас я хочу. Тебе. Потому что ты ждал. Двадцать лет.

Она обхватила его губами.

Первое прикосновение было осторожным, почти невесомым. Её губы — мягкие, тёплые, чуть влажные — сомкнулись вокруг головки. Я почувствовал её дыхание, её язык, который робко коснулся уздечки. По моему телу прошла дрожь — от паха вверх, по позвоночнику, до самого затылка.

Она начала двигаться. Медленно, изучающе. Её губы скользили вверх-вниз, и с каждым движением она брала глубже. Я чувствовал, как её язык обводит головку, как она втягивает щёки, создавая вакуум, как её рука ложится на основание и двигается в такт губам.

Она смотрела на меня снизу вверх. Её глаза были широко открыты, полны слёз — не от боли, от переполнявших её чувств. Она впервые в жизни делала это по собственному желанию, и это желание преображало её. Она была не просто женщиной, делающей минет — она была женщиной, которая дарила себя.

— Ты вкусный, — прошептала она, на секунду отстранившись. Её губы блестели от слюны и моей смазки. — Я не знала, что это может быть вкусно. Что это может быть... красиво.

Она снова взяла меня в рот. Глубже. Ритмичнее. Её рука двигалась у основания, губы — по стволу, язык — по головке. Она нашла ритм, который заставлял меня стонать, и держала его, не сбиваясь. Я положил ладонь на её затылок — не давил, просто чувствовал, как двигаются её волосы, как напрягаются мышцы шеи, как она глотает, когда я касаюсь её горла.

— Марина, — выдохнул я. — Я сейчас...

Она не отстранилась. Только сжала губы сильнее, ускорилась, и её рука на основании задвигалась быстрее. Я чувствовал, как наслаждение нарастает — горячая волна, идущая откуда-то из глубины, из того места, где двадцать лет хранились мои школьные фантазии. Она поднималась по позвоночнику, сжимала яйца, пульсировала в головке.

И я кончил. Сильно, глубоко, ей в горло. Она проглотила всё, не отрываясь, и её горло сжималось вокруг моего члена, выпивая каждую каплю. Я чувствовал, как моё наслаждение перетекает в неё, как она принимает его — жадно, благодарно, как дар.

Когда я замер, обессиленный, она медленно отпустила меня и вытерла губы тыльной стороной ладони. Посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах была гордость. И нежность.

— Я хотела это сделать, — сказала она. — Для тебя. Для того мальчика, который приходил сюда и думал обо мне. Прости, что тебе пришлось ждать двадцать лет.

Я поднял её с колен и поцеловал — глубоко, благодарно. Она ответила, и я почувствовал свой вкус на её губах — солёный, горьковатый, интимный. Вкус нашего соединения.

В этот момент мы услышали звук.

Тихий, ритмичный. Из соседней кабинки. Шорох ткани. Влажное, частое дыхание. И едва уловимый, сдавленный стон.

Мы замерли. Переглянулись.

Там кто-то был. Женщина. Она мастурбировала — быстро, отчаянно, и по её дыханию я слышал, что она близко. Очень близко. Шорох её пальцев, скользящих по влажной плоти, был едва слышен, но в тишине пустого туалета каждый звук казался оглушительным.

Марина посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то — не страх, не стыд. Азарт. Возбуждение от того, что нас слышат. Что наше двадцатилетнее ожидание стало чьим-то тайным наслаждением.

— Пусть слышит, — прошептала она мне в губы. — Пусть знает. Пусть возьмёт себе то, что ей нужно.

Она повернулась лицом к стене и упёрлась ладонями в кафель. Прогнула спину. Её ягодицы — полные, белые, с двумя ямочками у поясницы, с нежной кожей, покрытой мурашками — прижались к моему паху. Мой член, всё ещё влажный от её слюны, начал снова твердеть, чувствуя её тепло, её близость, её готовность.

Я стянул с неё трусики. Они соскользнули по бёдрам и упали на пол. Она осталась полностью обнажённой, если не считать туфель на каблуках, которые делали её ноги ещё длиннее, ещё соблазнительнее. Я провёл ладонями по её ягодицам — гладкая кожа, под которой перекатывались мышцы. Раздвинул их, открывая влажные, набухшие складки. Она была готова — истекала соком, который блестел в тусклом свете лампы.

Я вошёл в неё сзади. Медленно. Глубоко.

Первый толчок был осторожным — я давал ей привыкнуть к моему размеру, к ощущению наполненности. Она была тесной, горячей, невероятно влажной. Её мышцы сжались вокруг меня, принимая, обхватывая, втягивая глубже. Я чувствовал каждую складку внутри неё, каждое сокращение, каждую волну жара.

Она застонала — громко, не сдерживаясь. Звук отразился от кафельных стен, заметался в замкнутом пространстве, вернулся к нам умноженным. Её спина выгнулась сильнее, ягодицы вжались в мой пах, принимая меня до конца.

— Да, — выдохнула она. — Вот так. Глубже. Я хочу чувствовать тебя всего. Каждый сантиметр. Я хочу запомнить это навсегда.

Я начал двигаться. Медленно, ритмично, давая ей прочувствовать каждое движение. Выходил почти полностью — она стонала от пустоты — и снова входил до конца, заполняя её. Она подавалась назад, навстречу каждому толчку, и наши тела встречались с влажным, хлюпающим звуком, который эхом разносился по туалету.

— Слышишь? — прошептал я ей на ухо, наклоняясь к её спине. — Как ты звучишь. Как ты пахнешь. Как ты течёшь для меня.

— Да, — простонала она. — Я слышу. Я чувствую. Всё. Впервые в жизни я чувствую всё.

Я обхватил её грудь ладонями. Сжал соски между пальцами — мягко, но настойчиво. Она вскрикнула и выгнулась ещё сильнее. Её тело отвечало на каждое прикосновение — соски твердели, клитор набухал, мышцы внутри сжимались вокруг меня всё чаще, всё сильнее.