Источая похоть

— Можно мне расстегнуть? — спросил я.

Она замерла. Её глаза расширились, и я видел, как в них борются страх и желание. Потом она кивнула — судорожно, испуганно, но кивнула.

Я расстегнул пуговицу на её джинсах. Медленно, давая ей время передумать. Она не остановила. Молния разошлась с тихим, интимным звуком. Она зажмурилась, как будто ждала удара — ресницы сжаты, губы закушены, лицо напряжено. Мои пальцы проникли под ткань, коснулись хлопковых трусов — простых, белых, без кружев и украшений. Ткань была тёплой от её тела, и под ней я чувствовал жар — влажный, густой, нарастающий.

— Дыши, — сказал я. — Медленно. Вдох. Выдох. Ты в безопасности.

Она послушалась. Её грудь под толстовкой поднималась и опускалась — сначала судорожно, потом ровнее. Я гладил её сквозь трусы — мягко, почти невесомо, едва касаясь. Круговыми движениями, медленными, успокаивающими. Она дрожала, но не отстранялась. Её дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже, и в нём появилась новая нотка — не страх, а что-то другое. Любопытство. Предвкушение.

— Можно под трусы? — спросил я.

Она сглотнула. Открыла глаза, посмотрела на меня — испуганно, но с чем-то новым. С проблеском голода, которого она сама не понимала.

— Да, — выдохнула она.

Я проник пальцами под резинку. Она была почти сухой — её тело ещё не понимало, что происходит, оно только начинало отзываться. Но кожа была горячей, нежной, и под моими пальцами она вздрагивала. Я нашёл её складки — мягкие, закрытые, нетронутые — и начал гладить. Медленно, едва касаясь, как будто рисовал на её коже невидимые узоры.

Она закусила губу. Её бёдра чуть раздвинулись — непроизвольно, сами, на какой-то древний зов, которого она не осознавала. Её дыхание стало глубже, с лёгкой хрипотцой.

— Странно, — прошептала она. — Но не больно. И не противно. Я думала, будет противно. А это... как будто меня гладят изнутри.

— А сейчас?

— Сейчас... тепло. И что-то... щекотно. Внутри. Здесь.

Она положила свою ладонь поверх моей, под пледом, и прижала сильнее. Её пальцы были холодными, дрожащими, но жест — требовательным, почти отчаянным.

Под моими пальцами появилась влага. Сначала едва заметная — лёгкая скользкость, намёк. Потом больше. Я чувствовал, как она раскрывается — медленно, словно цветок, который никогда не видел солнца и не знал, что умеет цвести. Её складки набухали, становились горячее, податливее. Запах изменился — стал гуще, слаще, с мускусной ноткой, которая ударила мне в ноздри и заставила член пульсировать сильнее.

Я нашёл её клитор — маленький, спрятанный под капюшоном, никогда не знавший целенаправленных прикосновений. Коснулся его подушечкой пальца — легко, едва ощутимо. Она ахнула и схватилась за моё плечо, впиваясь ногтями сквозь ткань рубашки.

— Вот здесь, — выдохнула она. — Здесь сильнее. Что это?

— Это центр всего. Если хочешь, я остановлюсь.

— Нет! — выпалила она и тут же смутилась, прикусила губу. — То есть... не останавливайся. Пожалуйста. Я хочу понять.

Я продолжил. Мои пальцы двигались мягко, кругами, вокруг её клитора — то касаясь его, то отстраняясь, дразня. Она дышала всё громче, всё чаще. Её голова откинулась на спинку дивана, глаза закрылись, губы приоткрылись — влажные, розовые, искусанные. Я видел, как бьётся жилка на её шее — быстро, часто, как крылья колибри.

— Я чувствую, — прошептала она. — Как волна. Она поднимается. Откуда-то изнутри. Горячая. Мне страшно... и хорошо. Одновременно.

Я ускорил движения. Её бёдра начали двигаться навстречу моей руке — сначала робко, неуверенно, потом смелее. Она училась чувствовать прямо сейчас, впервые в жизни, и её тело вспоминало язык наслаждения, на котором никогда не говорило. Её рука, лежавшая на моём плече, соскользнула вниз, на мою грудь, и я чувствовал, как её пальцы комкают ткань рубашки, сжимают, отпускают в такт движениям.

— Я... что-то... — она запнулась. — Что-то нарастает. Как будто я сейчас... разорвусь. Мне страшно.

— Не бойся. Это нормально. Это твоё тело просыпается. Доверься ему. Отпусти.

Она всхлипнула. Её свободная рука под пледом нашла моё колено и сжала его — сильно, до боли. Она дышала уже не просто часто — она почти стонала, хотя сама этого не замечала. Тихие, сдавленные звуки вырывались из её горла — «а-а-а» на выдохе, ритмичные, беспомощные. Её лицо раскраснелось, на лбу выступили капельки пота, волосы прилипли к вискам. Она была прекрасна в своей уязвимости, в своей отчаянной попытке не сопротивляться тому, что с ней происходило.

— Я... я не могу... сейчас...

Её тело напряглось. Спина выгнулась дугой, отрываясь от спинки дивана. Пальцы на моём колене впились до побелевших костяшек. Она замерла на секунду — застыла, как фотография, с широко раскрытыми глазами, устремлёнными в потолок, с приоткрытыми губами, с выражением абсолютного, всепоглощающего изумления на лице.

А потом её накрыло.

Она кончила молча — только широко раскрыла глаза и задышала так, будто вынырнула из-под воды после долгого-долгого погружения. Судороги прошли по её телу — раз, другой, третий, четвёртый. Я чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг моих пальцев волнами, как она пульсирует, как жар и влага омывают мою руку. Она не кричала — она просто дышала, громко, рвано, с всхлипами, и по её щекам текли слёзы.

И в этот момент её рука, всё ещё сжимавшая моё колено, соскользнула выше и наткнулась на мой пах.

Я был твёрдым. Возбуждение, которое я сдерживал всё это время, пока ласкал её, слушал её дыхание, чувствовал её пробуждение, — оно давило на джинсы невыносимо. Головка пульсировала, ствол ныл от желания, яйца сжались в тугой, горячий комок. Её прикосновение — случайное, лёгкое — прожгло меня электрическим разрядом.

Она замерла. Её пальцы ощупали меня сквозь ткань — робко, неуверенно, словно изучая незнакомый предмет. Она подняла на меня глаза — всё ещё мокрые от слёз, но уже не испуганные. Любопытные. Жаждущие.

— Это... ты? — спросила она шёпотом. — Из-за меня?

— Из-за тебя. Ты не представляешь, какая ты сейчас. Ты светишься.

Она помолчала. Потом её пальцы начали расстёгивать мою молнию — медленно, неумело, словно она боялась сделать что-то не так. Я не помогал. Я хотел, чтобы она сделала это сама — в своём темпе, преодолевая свою стеснительность, свой страх, свою убеждённость в собственной никчёмности.

Она высвободила мой член под пледом. Её ладонь легла на него — тёплая, чуть влажная от пота. Она замерла, просто держа его, привыкая к ощущению. Я смотрел на её лицо — она изучала меня пальцами, как слепая читает шрифт Брайля. Её прикосновения были лёгкими, осторожными, благоговейными.

— Он горячий, — прошептала она с удивлением. — Очень горячий. И кожа другая. Здесь — мягкая, а внутри — твёрдый. Как сталь в бархате. Я не думала, что это так... красиво.

Её пальцы прошлись по всей длине — от основания до головки. Она обвела головку подушечкой большого пальца, собирая выступившую влагу, и я застонал — тихо, сквозь зубы. Она вздрогнула от моего стона, но не отдёрнула руку. Наоборот — сжала пальцы чуть увереннее.

— Тебе нравится? — спросила она. — Правда нравится? Это я делаю? Я могу... делать тебе приятно?

— Да. Очень.

Она улыбнулась — робко, но с проблеском гордости. И продолжила. Её рука двигалась уже увереннее, находя ритм. Она смотрела на моё лицо, ловила моё дыхание, подстраивалась. Она училась доставлять удовольствие — и сам процесс учёбы, её сосредоточенность и старание возбуждали меня не меньше самих прикосновений. Каждое её неумелое, но искреннее движение отзывалось во мне волной жара.

— Так? — спросила она, ускоряясь.

— Чуть медленнее. И вот здесь, — я накрыл её ладонь своей и показал, как двигаться у головки, как обводить уздечку, как сжимать ствол. — Здесь самое чувствительное.

Она кивнула и повторила движение сама. Медленно, сосредоточенно, как человек, который учится играть на незнакомом инструменте. Её большой палец прошёлся по головке, по уздечке, и я застонал громче. Она улыбнулась — уже смелее — и повторила. И ещё раз. И ещё.

— Я чувствую, как ты пульсируешь, — сказала она с удивлением. — У тебя внутри... как сердце. Бьётся. Это из-за меня?

— Из-за тебя. Только из-за тебя.

Она ускорилась. Её свободная рука легла на мою грудь, чувствуя, как бьётся моё сердце — быстро, громко, в унисон с пульсацией в члене. Она дышала в такт моему дыханию, и в этом единении было что-то почти невыносимо интимное — двое незнакомых людей под пледом в пустом коворкинге, связанные только прикосновением, но ближе, чем многие любовники.

— Быстрее, — попросил я. — Ещё немного. Я близко.

Она ускорилась. Её рука двигалась ритмично, сильно, но не грубо — она уже нашла тот самый темп, то самое давление, которое мне нужно было. Я чувствовал, как наслаждение нарастает — горячая волна, идущая откуда-то из глубины, из паха, по позвоночнику, к затылку. Оно сжимало яйца, пульсировало в головке, требовало выхода.

— Я сейчас, — выдохнул я. — Отвернись, если не хочешь...

— Нет, — перебила она твёрдо. — Я хочу видеть. Хочу знать, что я это сделала. Что я могу. Что я не пустая.

И я кончил. Сильно, горячо. Первая струя ударила в плед, вторая — на её пальцы, третья — на мой живот. Она не отдёрнула руку — держала меня до последней судороги, до последнего выдоха, чувствуя, как я пульсирую в её ладони, как моё горячее семя течёт по её пальцам. И только когда я замер, обессиленный, откинувшись на спинку дивана, она медленно убрала ладонь и посмотрела на неё — влажную, блестящую в тусклом свете ламп.

— Это ты, — сказала она тихо, почти благоговейно. — Из-за меня. Я сделала это. Я.

Она поднесла ладонь к лицу и вдохнула запах. Её ресницы дрогнули.

— Он пахнет... морем. Солью. И чем-то горьким. Я думала, это будет противно. А это... красиво.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было что-то новое — не просто радость, а осознание собственной силы. Той силы, о которой она не подозревала двадцать с лишним лет. Силы давать наслаждение. Силы быть желанной. Силы быть живой.

Она взяла салфетку со столика рядом с диваном и осторожно, почти благоговейно вытерла сначала мои пальцы, потом свои. Затем — мой живот, приподняв край футболки. Движения были нежными, заботливыми, как будто она ухаживала за кем-то очень дорогим. Её прикосновения стали увереннее — она больше не боялась касаться моего тела. Она имела на это право.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что позволил мне это сделать. За то, что не смеялся. За то, что дал мне почувствовать. Я теперь знаю, что могу. Что я не пустая. Что я... настоящая.

Она поправила одежду под пледом. Я застегнул джинсы. Мы сидели рядом, плечом к плечу, в полумраке пустого коворкинга, и молчали. За окнами горели огни города. Парни в углу всё так же сидели в наушниках, ничего не заметив. Мир не изменился — изменилась она.

— Ты уйдёшь сейчас? — спросила она наконец, не глядя на меня.

— Да.

— Я так и знала. Но... можно я тебя обниму? Просто обниму. Я никогда никого не обнимала по-настоящему. Чтобы не по обязанности. Чтобы хотеть.

Я кивнул. Она прижалась ко мне — неумело, угловато

Глава 4. Елена с издателем

Издатель позвонил в четверг вечером. Не написал, не сбросил сообщение — позвонил. Это означало, что дело серьёзное. Я сидел на кухне, допивал остывший чай и смотрел на экран телефона, где высвечивалось его имя — Виктор.

— Андрей, — сказал он без предисловий. Голос был странный — не деловой, не требовательный. Взволнованный, с той особой хрипотцой, которая бывает у людей, решившихся на что-то, что они долго обдумывали в одиночестве. — Я прочитал три главы.

— И?

— И я не спал всю ночь. Это... я не знаю, как это назвать. Это не литература в привычном смысле. Это какая-то хирургия. Ты вскрываешь женщин и показываешь, что у них внутри. Я читал и чувствовал... стыдно признаться, но я возбуждался. Не на описания секса. На описания их пробуждения. На то, как они впервые чувствуют. На то, как они становятся собой. Это странно, Андрей.

Я молчал. Слушал его дыхание в трубке — частое, неровное. За окном шумел дождь, капли стучали по жестяному подоконнику, создавая ритм, под который его слова ложились как стихи.

— Я хочу увидеть, — сказал он наконец. — Своими глазами. Как это работает.

— Что именно?

— Твой дар. То, что ты делаешь с женщинами. Я хочу понять, это правда или ты гениальный выдумщик. Потому что если правда... то это чудо. А я перестал верить в чудеса.

— И как ты это представляешь?

Он помолчал. Я слышал, как он делает глоток — судя по звуку, что-то крепкое, виски или коньяк. Как ставит бокал на стол. Как выдыхает — длинно, с присвистом, словно перед прыжком.

— Моя жена. Елена. Мы женаты пятнадцать лет. Она красивая, очень красивая. Высокая, статная, с большой грудью — знаешь, такой, от которой мужчины теряют дар речи. Я сам потерял, когда впервые её увидел. Но она... как бы сказать... она никогда не была по-настоящему со мной. В постели. Она позволяет, она участвует, она даже иногда имитирует удовольствие. Но я знаю — она не чувствует. Ничего. Или почти ничего. Как твои женщины. Вера, Лена, Алиса. Она такая же. Только снаружи — ледяная королева.

Он замолчал. Я слышал, как он дышит — тяжело, с хрипами, как человек, который только что признался в чём-то постыдном.

— Я люблю её, Андрей. И я хочу, чтобы она узнала, каково это. По-настоящему. Даже если не со мной. Особенно если не со мной — потому что со мной у неё не получается. Я пробовал всё. Пятнадцать лет пробовал. Цветы, подарки, путешествия, разговоры, молчание, нежность, страсть. Ничего. Она смотрит на меня и улыбается — вежливо, как официанту. А я хочу, чтобы она кричала. Чтобы текла. Чтобы забыла, как её зовут. Понимаешь?

— Понимаю.

— Я хочу, чтобы ты пришёл к нам. Ко мне домой. И сделал с ней то, что делал с теми женщинами. А я буду смотреть. Мне нужно увидеть. Понять. Может быть, тогда я смогу... не знаю. Отпустить что-то. Или научиться. Или просто знать, что она живая.

Я молчал. Предложение было... неожиданным. Даже для меня, после Веры, Лены, Алисы. Одно дело — случайные женщины, с которыми я уходил навсегда. Другое — жена издателя, который будет смотреть. Который сам этого хочет. Который пятнадцать лет любит женщину, не способную ответить ему взаимностью в самом базовом, животном смысле.

— Она знает? — спросил я.

— Я поговорю с ней. Я дал ей прочитать первые две главы. Она прочитала в ванной, запершись. Я слышал, как она плакала. Потом вышла с красными глазами и сказала: «Это про меня. Только меня никто так не трогал». Она согласится. Я знаю.

— Хорошо, — сказал я. — Когда?

— Завтра. В восемь вечера. Я пришлю адрес.

Он повесил трубку. Я сидел в темноте кухни и смотрел на погасший экран телефона. Четвёртая глава. Елена. Жена моего издателя. Красивая, неприступная, с большой грудью и мёртвой чувственностью внутри. И её муж, который хочет смотреть.

Квартира издателя была на двадцать четвёртом этаже нового жилого комплекса с панорамными окнами. Вечерний город лежал внизу, как россыпь драгоценностей на чёрном бархате — тысячи огней, движущиеся цепочки фар, светящиеся прямоугольники окон. Я стоял у окна и смотрел на эту красоту, когда она вошла.

Я услышал её шаги раньше, чем увидел. Цоканье каблуков по паркету — уверенное, ритмичное, как метроном. Она вошла в гостиную и остановилась в дверях. Воздух в комнате изменился — стал плотнее, тяжелее, словно её присутствие имело физический вес.

Высокая. Выше меня на полголовы — каблуки добавляли ещё сантиметров десять. Чёрное платье — простое, облегающее, до середины бедра. Оно не кричало о её теле, оно шептало. Под ним угадывалось то, от чего действительно захватывало дух: длинные ноги, тонкая талия и грудь — большая, тяжёлая, но при этом красивой формы, гордо поднятая, словно вызов. Светлые волосы собраны в высокую причёску, открывающую длинную шею с ниткой жемчуга — каждая жемчужина лежала в ямочке между ключицами, как будто её туда положили специально. Лицо — тонкое, породистое, с холодноватой красотой женщины, которая знает себе цену. Высокие скулы, прямой нос, губы — полные, но сжатые в вежливую полуулыбку. Ей было около сорока пяти, но выглядела она на десять лет моложе — ухоженная, подтянутая, безупречная.

И абсолютно закрытая.

Я почувствовал это сразу — ту самую стену, которую она выстроила между собой и миром. Она была красива, как дорогая ваза. И так же пуста внутри. Её глаза — голубые, прозрачные — смотрели на меня с вежливым интересом, но за этим интересом была пустота. Вежливая, воспитанная, светская пустота.

— Андрей, — сказала она нейтрально. Голос низкий, хорошо поставленный, с лёгкой хрипотцой — голос женщины, которая много курила в юности и бросила, но тембр остался. — Виктор мне всё объяснил. Я прочитала ваши главы. Это... впечатляет.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Это констатация факта. Вы пишете о женщинах так, будто видите их насквозь. Будто залезаете под кожу. Я читала и чувствовала... странно. Как будто вы писали обо мне, хотя мы никогда не встречались. Я хочу понять, как это работает. И... — она запнулась, впервые показав что-то кроме холодной вежливости. Её глаза на секунду опустились, ресницы дрогнули. — И я хочу почувствовать то, что чувствовали они. Вера, Лена, Алиса. Если это возможно.

Виктор вошёл следом. Он был ниже жены, полноватый, с залысинами, в мятом пиджаке — обычный мужчина, который явно чувствовал себя неуверенно рядом с этой женщиной. Он сел в кресло в углу гостиной, у окна. Достал бокал с виски, поставил на подлокотник. Руки чуть дрожали — я видел, как жидкость колышется в бокале.

— Я буду здесь, — сказал он. — Просто смотреть. Не вмешиваться. Вы... не обращайте на меня внимания. Делайте то, что делаете.

Елена посмотрела на мужа. В её взгляде мелькнуло что-то сложное — нежность, смешанная с жалостью и лёгким презрением. Коктейль, который копится за пятнадцать лет брака без настоящей близости. Она любила его — по-своему, как любят старую привычную вещь. Но не хотела. Никогда не хотела.

— Ты уверен, что хочешь этого? — спросила она его. Голос был мягким, но с той особой интонацией, с какой говорят с больными или детьми.

— Да. Я хочу, чтобы ты наконец почувствовала. Даже если не со мной. Особенно если не со мной.

Она кивнула и повернулась ко мне. Её лицо снова стало спокойным, светским, почти ритуальным.

— Что мне делать?

— Подойдите к окну.

Она прошла к панорамному стеклу. Её каблуки цокали по паркету — ритмично, уверенно. Встала лицом к городу — прямая, напряжённая, как струна. Огни ночного мегаполиса рассыпались у её ног, отражались в стекле, создавая призрачный ореол вокруг её силуэта. Я подошёл сзади. Встал близко, но не касаясь. Она чувствовала моё присутствие — я видел, как побежали мурашки по её открытой шее, как напряглись плечи под тонкой тканью платья.

— Чего вы боитесь? — спросил я.

— Что ничего не почувствую. Как всегда. Что я пустая. Что вы прикоснётесь ко мне, а я буду лежать и считать трещины на потолке, как считала их пятнадцать лет. Что Виктор увидит это и поймёт, что я... бракованная.

— Вы не пустая. Вы просто запертая. Я открою.

Я положил ладони на её плечи. Она вздрогнула — но не от холода. Её кожа под моими пальцами была тёплой, гладкой, как нагретый шёлк. Мышцы под ней были жёсткими, как панцирь — пятнадцать лет защиты, пятнадцать лет притворства. Я начал массировать — мягко, находя узлы напряжения, разминая их. Она стояла неподвижно, глядя на город, но дыхание её постепенно менялось — становилось глубже, неровнее, с лёгкими задержками на выдохе.

— Что вы чувствуете? — спросил я.

— Ваши руки. Они очень тёплые. Горячие даже. И что-то... покалывает. От плеч спускается вниз, к груди. Как будто маленькие иголочки.

Я провёл ладонями по её рукам — от плеч до запястий. Кожа была гладкой, прохладной в начале и теплеющей под моими пальцами. На запястьях — тонкие голубые вены, такие хрупкие, бьющиеся под кожей. Я чувствовал её пульс — частый, неровный, как у пойманной птицы. Она чуть откинула голову назад, и её затылок коснулся моего плеча. Я почувствовал запах её волос — дорогой шампунь, цветочный, с горьковатой ноткой, и что-то под ним, её собственное, спрятанное, мускусное.

— Расстегните платье, — сказал я.

Она помедлила. Я видел в отражении окна, как её глаза расширились, как губы приоткрылись. Потом её руки — длинные, тонкие, с безупречным маникюром — поднялись к молнии на спине. Медленно, словно преодолевая сопротивление, она потянула вниз. Звук расходящейся ткани — громкий, интимный — разрезал тишину гостиной. Платье соскользнуло и упало к её ногам, образовав чёрную лужу на паркете.

Она осталась в чёрном кружевном белье — бюстгальтер, который едва сдерживал её грудь, и маленькие трусики, ничего не скрывающие. Кружево было дорогим, ручной работы — я видел это по тонкости плетения, по тому, как оно облегало её тело. Она покупала красивое бельё — для себя, не для мужчин. Может быть, это был её единственный способ помнить, что она женщина.

Она стояла у окна — почти обнажённая, на фоне ночного города. Стекло отражало её силуэт — высокий, стройный, с тяжёлой грудью и длинными ногами. Я видел её лицо в этом отражении — напряжённое, ждущее, испуганное. Она смотрела на себя и не узнавала.

— Я не... я никогда не стояла так. Голой. При ком-то. При свете.

— При ком? При мне или при нём?

— При обоих. Особенно при нём. Я всегда выключала свет. Мне было стыдно. За то, что я ничего не чувствую. За то, что я как кукла. За то, что моё тело не отвечает.

Я расстегнул её бюстгальтер. Застёжка поддалась с тихим щелчком. Бретельки соскользнули с плеч, чашечки упали, и её грудь освободилась — тяжёлая, полная, с крупными тёмными сосками. В отражении окна она увидела себя — обнажённую, уязвимую — и вздрогнула. Её грудь качнулась от движения, и я увидел, как соски мгновенно напряглись, сморщились, затвердели в прохладном воздухе.

Я положил ладони на её грудь. Она была тёплой, тяжёлой, и не умещалась в моих ладонях — плоть вытекала между пальцев, живая, податливая. Я сжал её — мягко, но уверенно, чувствуя вес, тепло, текстуру. Елена ахнула — громко, неожиданно для самой себя, и этот звук эхом отразился от панорамного стекла. Её соски вжались в мои ладони, твёрдые, как камешки.

— Я чувствую, — прошептала она. — Впервые. Грудь. Она никогда не была чувствительной. Виктор трогал её — я ничего не ощущала, только давление. А сейчас... каждое прикосновение отдаётся внизу. Здесь.

Она взяла мою руку и положила себе на живот — ниже, туда, где начинался край кружевных трусиков. Её кожа здесь была горячей, влажной от выступившего пота. Я чувствовал, как под моей ладонью напрягаются мышцы, как что-то пульсирует глубоко внутри.

— Здесь горячо. И мокро. Я не понимаю. Я никогда так быстро не... я даже не думала о сексе, а уже...

Я стянул с неё трусики. Кружево соскользнуло по бёдрам и упало к платью. Она осталась полностью обнажённой, если не считать туфель на высоких каблуках, которые делали её ноги бесконечными. Высокая, белокожая, с тяжёлой грудью и аккуратным треугольником светлых волос внизу — не бритых, а естественных, ухоженных. В отражении окна она была как картина — живая, дышащая, настоящая.

— Повернитесь, — сказал я.

Она повернулась лицом ко мне. Её глаза были широко открыты, зрачки расширены, почти съели голубую радужку. Губы приоткрыты, влажные — она облизала их, и я увидел, как блестит слюна в тусклом свете. Она смотрела на меня снизу вверх — даже на каблуках я был выше — и в её взгляде больше не было льда. Был страх, голод и что-то ещё — робкая, отчаянная надежда.

— Пожалуйста, — сказала она. — Продолжай. Я хочу понять, что это. Я хочу почувствовать всё.

Я снова положил ладони на её грудь и начал ласкать — медленно, ритмично, наблюдая за её лицом. Она закрыла глаза. Её голова откинулась назад, открывая длинную шею с бьющейся жилкой. Я наклонился и коснулся губами этой жилки — почувствовал, как быстро, как отчаянно бьётся её сердце. Она застонала — низко, гортанно, и этот звук, казалось, удивил её саму.

Я провёл рукой вниз, по животу, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими пальцами. Кожа была горячей, влажной. Мои пальцы скользнули между её ног, в светлые завитки волос. Она была мокрой — невероятно, невозможно мокрой для женщины, которая пять минут назад утверждала, что ничего не чувствует. Влага текла по внутренней стороне бедра, блестела в свете городских огней.

Я нашёл её клитор — набухший, горячий, спрятанный под капюшоном — и начал гладить. Кругами, мягко, но настойчиво. Она ахнула и схватилась за мои плечи, впиваясь ногтями сквозь ткань рубашки.

— О боже... это... я не... это слишком...

Её ноги дрожали. Я чувствовал, как она набухает под моими пальцами, как её тело отвечает, раскрывается, поёт. Я ускорил движения, и она застонала — громче, свободнее, забывая о соседях, о городе за окном, о муже в кресле. Её бёдра двигались навстречу моей руке, спина выгибалась, грудь колыхалась в такт.