Источая похоть

Мой член, уже твёрдый, прижался к её бедру — как в тот первый раз с Верой. Я почувствовал жар её тела сквозь ткань, сквозь свою джинсу. Головка упёрлась в мягкое, и я замер, давая ей прочувствовать.

Она замерла.

На секунду. На две. На три.

Я чувствовал, как под моей ладонью напряглась мышца — инстинктивно, защитно. Женщина, которую трогает незнакомец в пустом кафе за час до закрытия. Нормальная реакция — страх, гнев, желание закричать, ударить, убежать.

Но потом произошло то самое.

Мышца расслабилась. Медленно, словно нехотя, словно сама не веря в происходящее. Её дыхание изменилось — стало глубже, чаще. Плечи опустились. Спина чуть прогнулась, подаваясь назад, навстречу моей ладони, моему паху.

— Что вы... — начала она, но голос сорвался, стал хриплым, низким. — Что вы делаете?

— А что ты чувствуешь? — спросил я тихо, почти ей в ухо.

Она молчала. Я видел её профиль — губы приоткрыты, глаза закрыты, ресницы дрожат. Её грудь вздымалась часто-часто, натягивая белую блузку. Я чувствовал жар, исходящий от её тела. И ещё — ту самую вибрацию, которую впервые ощутил с Верой. Узнавание. Пробуждение.

— Я не... — она сглотнула, и я увидел, как движется её горло. — Я замужем.

— Я знаю. Я видел кольцо.

— Тогда зачем...

— Потому что ты спишь, Лена. Ты спишь уже много лет. Я чувствую это. Твоё тело спит. А я могу разбудить.

Она резко выдохнула — как будто я ударил её под дых. Глаза распахнулись. Она повернула голову и посмотрела на меня через плечо. В её взгляде было всё сразу — страх, недоверие, голод и что-то ещё, похожее на отчаянную надежду.

— Откуда вы знаете? — прошептала она. — Про то, что я... сплю?

— Чувствую. Здесь.

Я чуть сжал пальцы на её ягодице. Она вздрогнула — но не отстранилась. Наоборот, качнула бёдрами назад, прижимаясь теснее. Я почувствовал, как её ягодицы вжимаются в мой пах, как её тело ищет контакта, даже если разум ещё сопротивляется.

— Там камера, — сказала она вдруг, и её голос дрогнул. — Над баром. Светлана Васильевна смотрит. Она проверяет записи.

— Где здесь туалет?

Она облизала губы. Язык был сухой, бледный — как у человека, который забывает пить воду.

— За кухней. Но там... грязно. Это кафе, не ресторан. Там пахнет хлоркой и ещё чем-то... Я не знаю.

— Мне всё равно.

Она помедлила ещё секунду. Потом резко выпрямилась, сбросила мою руку и быстрым шагом пошла в сторону кухни. Я — за ней. Я смотрел на её ягодицы, обтянутые юбкой, на то, как они двигаются при быстрой ходьбе — уже не устало, а нервно, взволнованно. На её икры — стройные, с тонкими щиколотками, в простых чёрных туфлях на низком каблуке.

Кухня была крошечной, пропахшей жиром и моющими средствами. Где-то гудела вытяжка — монотонно, на одной ноте. На плите стояла забытая кастрюля с чем-то пригоревшим. Лена толкнула узкую дверь в углу и нырнула внутрь. Я вошёл следом и закрыл дверь на щеколду. Металлический звук отозвался эхом от кафельных стен.

Туалет действительно был не ресторанный. Маленькая кабинка с пожелтевшим кафелем, раковина с ржавыми подтёками, одинокое окошко под потолком, забранное решёткой. Пахло хлоркой и чем-то кислым — старые трубы, застоявшаяся вода. Лампа под потолком жужжала, мигала, отбрасывая на стены дрожащий, неверный свет.

Она стояла, прижавшись спиной к холодному кафелю, и смотрела на меня огромными, испуганными, голодными глазами. Грудь вздымалась — я видел, как натягивается ткань блузки, как проступают очертания сосков. Руки дрожали — она прижала их к стене, словно искала опоры.

— Я не понимаю, что происходит, — сказала она. — Я никогда... я не такая. Я не изменяю мужу. Я даже не думаю о других мужчинах. Я прихожу домой, готовлю ужин, смотрю телевизор, сплю. И так каждый день. Я не... А сейчас я стою в туалете своего кафе с незнакомым посетителем и... — она замолчала, не в силах закончить.

— И что? — спросил я, делая шаг к ней.

— И теку, — выдохнула она почти со злостью. — Как последняя шлюха. От одного прикосновения. Что ты со мной сделал?

Я подошёл вплотную. Она была ниже меня, и её глаза оказались на уровне моих губ. Я чувствовал её запах — усталость, дешёвое мыло, кофе и что-то под всем этим, острое, женское, пробивающееся сквозь слои усталости. Запах женщины, которая забыла, что она женщина.

— Я ничего не сделал, — сказал я. — Я только прикоснулся. Всё остальное — это ты. Это твоё тело. Оно хочет. Оно помнит, как это — хотеть. Просто ты забыла.

— Я не забыла, — прошептала она. — Я никогда не знала.

Это было сказано так просто, так буднично, что у меня на секунду перехватило дыхание. Вера говорила почти те же слова. «Я не чувствовала желания никогда». Сколько их? Сколько женщин живут, не зная собственного тела? Собственного голода? Собственной способности к наслаждению?

Я взял её за плечи и развернул лицом к стене.

Она не сопротивлялась. Упёрлась ладонями в холодный кафель. Я видел, как побелели костяшки её пальцев. Спина напряглась. Дыхание стало громким, рваным, с лёгким присвистом. Она ждала — и боялась, и хотела одновременно.

Я задрал её юбку.

Под ней были простые чёрные трусы — обычные, хлопковые, купленные в сетевом магазине на распродаже. Никакого кружева, никакой попытки соблазнять. Просто бельё женщины, которая давно махнула на себя рукой. Я стянул их вниз, до середины бёдер. Она вздрогнула, но не шевельнулась. Только пальцы, прижатые к кафелю, побелели ещё сильнее.

Её ягодицы были бледными, с голубоватыми прожилками вен под тонкой кожей. Я провёл по ним ладонями — медленно, изучая. Кожа была прохладной внизу и горячей там, где начинались бёдра. Мышцы под моими пальцами дрожали мелкой дрожью. Я раздвинул ягодицы и увидел её — влажную, набухшую, готовую. Запах стал гуще, слаще, и я вдохнул его полной грудью.

— Ты красивая, — сказал я. — Ты знаешь это?

— Нет, — выдохнула она. — Муж говорит, я толстая. И грудь маленькая. И задница не такая.

— Твой муж дурак.

Она нервно рассмеялась — коротко, с надрывом.

— Наверное. Но он хороший. Он заботится. Просто... просто он не смотрит на меня так. Как будто я... как будто я что-то значу.

— Ты значишь. Сейчас. Здесь. Для меня.

Я расстегнул джинсы. Мой член вышел на свободу — твёрдый, горячий, пульсирующий. Я провёл головкой по её промежности. Она была влажной — невероятно, невозможно влажной для женщины, которая пять минут назад даже не думала о сексе. Влага блестела в тусклом, мигающем свете лампы, и запах её — густой, пряный, с мускусной глубиной — заполнил тесную кабинку.

— Господи, — простонала она. — Этого не может быть. Я никогда... так быстро... я даже не...

Я вошёл в неё одним движением.

Она вскрикнула — коротко, резко, и тут же закусила губу, заглушая звук. Её тело напряглось, принимая меня. Внутри она была тесной, горячей, влажной. Мышцы сжались вокруг моего члена — непроизвольно, жадно, словно пытаясь удержать, впитать, запомнить. Я чувствовал каждую складку внутри неё, каждое сокращение, каждую волну жара.

Я замер на секунду, давая ей привыкнуть. Она дышала часто, со всхлипом. Лоб прижат к холодному кафелю. Спина выгнута. Ягодицы прижаты к моему паху. Я чувствовал, как её тело дрожит — не от холода, от переполняющих ощущений.

— Нормально? — спросил я.

— Да... да... только... глубже. Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя всего. Я хочу знать, каково это — быть наполненной.

Я начал двигаться.

Медленно сначала. Ритмично. Давая ей прочувствовать каждое движение, каждый сантиметр. Выходил почти полностью — она стонала от пустоты — и снова входил до конца, заполняя её. Она стонала — тихо, сквозь стиснутые зубы, и эти сдавленные звуки были громче любого крика. Я держал её за бёдра — крепко, оставляя следы пальцев на бледной коже. Она подавалась назад, навстречу каждому толчку, и с каждым движением её стоны становились громче, свободнее, отчаяннее.

— Быстрее, — попросила она. — Пожалуйста. Я хочу... я чувствую... что-то... оно поднимается... как волна...

Я ускорился. Звук наших тел — влажный, ритмичный — заполнил кабинку. Шлепки отдавались эхом от кафельных стен, смешивались с её стонами, с жужжанием лампы. Кафель холодил мои костяшки, когда я упирался руками в стену по обе стороны от неё. Её пальцы скребли по плитке, оставляя влажные следы. Дыхание сбилось на всхлипы.

— Вот... вот здесь... да... да... ДА!

Она кончила резко, неожиданно для самой себя. Её тело сжалось вокруг меня судорогой — раз, другой, третий. Я чувствовал каждую волну, каждый спазм, каждое сокращение её мышц. Она закричала — уже не сдерживаясь, громко, на одной высокой ноте, и крик этот заметался между кафельными стенами, ударился в решётку окна, в жужжащую лампу, в мои барабанные перепонки.

Я продолжал двигаться, продлевая её оргазм, чувствуя, как она пульсирует вокруг меня, как дрожат её ноги, как она сползает по стене, теряя контроль над телом. И только когда её крик перешёл в тихие, обессиленные всхлипы, я позволил себе кончить — сильно, глубоко, в самое её нутро. Моё наслаждение выплеснулось горячей волной, заполняя её, смешиваясь с её соками. Я застонал, уткнувшись лицом в её плечо, и почувствовал вкус её кожи — солёный, с лёгкой горчинкой.

Мы замерли.

Только дыхание. Только стук сердец. Только гудение проклятой лампы под потолком.

Она первой нарушила тишину.

— О боже. О боже мой.

Голос был слабым, удивлённым, совершенно детским. Она медленно сползла по стене и села на корточки, привалившись спиной к кафелю. Юбка всё ещё задрана. Трусы на середине бёдер. По внутренней стороне бедра стекала тонкая струйка — моя и её, смешанные. Я видел, как она дрожит — мелкой, непрерывной дрожью, как после долгой болезни.

Она посмотрела на меня снизу вверх. В глазах стояли слёзы — крупные, дрожащие на ресницах, но не падающие.

— Так вот как это бывает, — сказала она тихо. — Я думала, что со мной что-то не так. Что я просто... не умею. Не способна. Что секс — это то, что показывают в кино, а в жизни — просто обязанность. А оказывается...

Она замолчала. Сглотнула. По щеке скатилась первая слеза — медленно, оставляя влажный след на раскрасневшейся коже.

— А оказывается, я живая.

Я застегнул джинсы. Достал из кармана бумажную салфетку — чистую, из кафе. Протянул ей. Она взяла, но не стала вытираться. Просто сжимала салфетку в кулаке и смотрела в одну точку на стене — на трещину в кафеле, которая шла от пола до потолка.

— Ты уйдёшь сейчас? — спросила она.

— Да.

— И не вернёшься?

— Нет.

Она кивнула. Медленно, словно соглашаясь с чем-то внутри себя.

— Я не буду тебя искать. Я даже не знаю твоего имени.

— Андрей.

— Андрей, — повторила она. — Запомню. Не для того, чтобы найти. Просто чтобы знать, как звали человека, который... разбудил меня.

Она поднялась — нетвёрдо, держась за стену. Поправила юбку. Подтянула трусы. Подошла к раковине, плеснула в лицо холодной водой. Посмотрела на себя в мутное зеркало над раковиной.

— Я выгляжу иначе, — сказала она с удивлением. — У меня глаза другие. Как будто я спала сто лет и только что проснулась.

— Это потому что ты теперь другая.

Она обернулась. Слёзы высохли. В глазах было спокойствие — глубокое, почти торжественное. Она поправила волосы, одёрнула блузку, провела ладонями по юбке. И в этих жестах было что-то новое — не усталая механика, а забота о себе.

— Спасибо тебе, Андрей. За то, что дал мне это. Даже если я больше никогда... даже если это было один раз. Я теперь знаю. Я живая. Я могу.

Я открыл щеколду. Вышел первым — в пустую кухню, в пустой зал. Студенты уже ушли, их столик был пуст, ноутбуки исчезли. За окном горели фонари, заливая тротуар жёлтым светом. Я оставил на стойке деньги за кофе и чаевые — щедрые, сколько было в бумажнике.

Она вышла через минуту. Уже с прямой спиной. Уже с другим лицом — спокойным, светлым, почти счастливым.

— До свидания, — сказала она формально, как и положено официантке.

— До свидания, Лена.

Я вышел в ночь. Дверь кафе закрылась за мной с мягким звоном колокольчика. Улица пахла летом, асфальтом и чем-то сладким — может быть, липой, может быть, просто ночным воздухом. Я стоял на тротуаре и смотрел на окна кафе. Там горел свет, и за стеклом двигалась тень — женщина, которая сегодня впервые в жизни кончила. Женщина, которая пятнадцать лет работала официанткой и не знала, что она живая.

В голове уже складывались строки. О женщине, которая работала в кафе и никогда не знала собственного тела. О том, как она стояла у стены, прижавшись лбом к холодному кафелю, и впервые в жизни кричала от наслаждения. О том, как она посмотрела на себя в зеркало и увидела другого человека.

Я достал телефон и открыл заметки.

«Лена. Официантка. Около 40 лет. Замужем. Никогда не испытывала оргазма. Прикосновение сработало мгновенно. Секс в туалете кафе, раком. Один оргазм, мой финал. Эффект: она увидела себя живой».

Я убрал телефон и пошёл к метро.

Дома ждал ноутбук. Вторая глава. Лена.

Я ещё не знал, что таких пробуждений будет много. Что каждая женщина будет особенной. Что дар, открывшийся в автобусе с Верой, станет моим проклятием, моим благословением и моей единственной темой.

Я просто шёл домой, чтобы написать вторую главу.

Глава 3. Алиса под пледом

Коворкинг пустел после восьми. К девяти оставались только те, кому действительно нужно было работать, или те, кому некуда идти. Я относился ко второй категории. Дома ждал пустой документ, и я тянул время, наблюдая за людьми.

Она сидела через два стола от меня третий вечер подряд.

Девушка лет двадцати с небольшим. Худая, с узкими плечами, которые она всё время горбила, словно пытаясь занять меньше места в пространстве. Одежда — мешковатая, бесформенная: серая толстовка с капюшоном, джинсы, скрывающие фигуру. Волосы русые, собраны в небрежный хвост, из которого выбивались тонкие пряди, падающие на лицо. Очки в простой тонкой оправе, за которыми прятались глаза — светло-серые, почти прозрачные, с выражением вечной настороженности. Никакой косметики — даже губы не тронуты блеском, бледные, чуть потрескавшиеся от привычки покусывать их, когда она задумывалась.

Она не старалась быть замеченной — наоборот, делала всё, чтобы слиться с интерьером. Её движения были экономными, скупыми: она не размахивала руками, не крутилась на стуле, не поправляла волосы кокетливым жестом. Она работала за ноутбуком — сосредоточенно, почти не двигаясь, только пальцы бегали по клавиатуре. Иногда она кусала губу, когда что-то не получалось. Иногда машинально накручивала на палец выбившуюся прядь и тут же отдёргивала руку, словно одёргивая себя за недопустимую вольность.

Обычная девушка, каких тысячи. Не красивая, не уродливая — просто незаметная. Из тех, кого не вспоминают, когда составляют список гостей на вечеринку. Из тех, кто сидит в углу и надеется, что их не вызовут к доске. Из тех, кто привык быть фоном для чужой жизни.

Но что-то в ней цепляло. Какая-то внутренняя зажатость, сквозившая в каждом жесте. Она двигалась так, будто боялась, что на неё посмотрят. Будто само существование в пространстве причиняло ей неудобство. Когда кто-то проходил мимо её стола, она вжималась в стул, словно пытаясь стать ещё меньше. Когда к ней обращались — например, бариста из кофейни на первом этаже, — она краснела и отвечала односложно, глядя в стол.

Я смотрел на неё и чувствовал знакомое покалывание в кончиках пальцев. Она была заперта. Не как Вера — годами брака и рутины. Не как Лена — усталостью и равнодушием. Не как Елена — холодной красотой и неприступностью. Эта девушка заперла себя сама, с самого начала. Она даже не пробовала открываться. Ей было страшно.

В десять вечера в зале остались только мы и двое парней в дальнем углу в наушниках. Тишина стояла густая, плотная — только гул кондиционера, только мягкий свет настольных ламп, только редкое цоканье клавиш. За окнами горели огни города, но здесь, внутри, время словно замедлилось.

Она встала в начале двенадцатого. Потянулась — неловко, стесняясь собственного тела даже в почти пустом зале. Её руки поднялись над головой, толстовка задралась, обнажив полоску бледной кожи над поясом джинсов — узкую, беззащитную, с выступающими позвонками. Она тут же одёрнула толстовку, словно испугавшись, что кто-то мог увидеть эту случайную полоску тела. Взяла кружку и пошла к кулеру.

Я встал одновременно. Якобы за водой. Мы встретились у кулера — она набирала воду, я ждал за её спиной. Она наклонилась, и её ягодицы, обтянутые джинсами, оказались прямо передо мной.

Сердце забилось быстрее. Я думал о ней. О том, какая она зажатая. О том, как её тело никогда не знало прикосновений, которых не нужно стыдиться. О том, как она расцветёт, если дать ей почувствовать себя желанной. О том, как её бледная кожа покроется румянцем, как её губы приоткроются в первом стоне, как её глаза — вечно настороженные, испуганные — расширятся от наслаждения.

Мой член напрягся. Я сделал шаг вперёд, якобы споткнувшись, и моя ладонь легла на её ягодицу. Мягко. Случайно. Ткань джинсов была тёплой от её тела, и под ней я почувствовал упругую плоть — худую, почти без жировой прослойки, но живую, трепещущую. Мой возбуждённый член прижался к её бедру сквозь ткань моих джинсов.

Она замерла.

Я почувствовал, как под моей ладонью напряглась мышца. Резко, испуганно — инстинктивная реакция загнанного зверька. Кружка в её руке дрогнула, вода плеснулась через край, намочила её пальцы. Она не отшатнулась, не закричала. Просто замерла, и я услышал, как изменилось её дыхание — стало частым, рваным, с лёгким присвистом на вдохе.

А потом произошло то самое.

Мышца под моей ладонью медленно расслабилась. Не сразу — словно нехотя, словно не веря самой себе. Её спина чуть прогнулась, подаваясь назад, навстречу моему паху. Плечи опустились. Дыхание стало глубже, с лёгкой хрипотцой. Она медленно выпрямилась и поставила кружку на кулер — осторожно, словно боялась расплескать не только воду, но и то новое, что только что проснулось внутри неё.

Я убрал руку.

— Извините, — сказал я. — Споткнулся.

Она не ответила. Стояла спиной ко мне, и я видел, как покраснели её уши — кончики, выглядывавшие из-под волос, стали пунцовыми, почти малиновыми. Она не двигалась. Только дышала — часто, неглубоко, как человек, который пытается справиться с чем-то огромным, неожиданным, пугающим.

Потом она медленно, не оборачиваясь, пошла обратно к столу. Но походка изменилась. Бёдра двигались иначе — скованно, неестественно, словно она вдруг осознала, что у неё есть тело, и не знала, как им управлять. Она села за стол, уставилась в монитор. Но я видел — она не читает. Глаза бегают по экрану, не фокусируясь. Пальцы лежат на клавиатуре неподвижно. Грудь под толстовкой вздымается и опускается слишком часто.

Я подошёл и сел на соседний стул — не вплотную, оставляя пространство.

— Можно присесть?

Она вздрогнула, подняла глаза. В них был испуг — и что-то ещё. Что-то, чего она сама не понимала. Зрачки расширены, почти съели радужку. На щеках — лихорадочный румянец, неровный, пятнами.

— Зачем? — спросила она тихо. Голос был хриплым, словно она только что проснулась.

— Просто поговорить. Я часто тебя здесь вижу.

Она молчала, потом едва заметно кивнула.

— Меня Андрей зовут.

— Алиса, — ответила она шёпотом. Её голос был тихим, почти неслышным, как будто она извинялась за сам факт своего существования.

— Красивое имя.

Она покраснела снова — уже вся, до корней волос. Краска залила не только щёки, но и шею, и даже ключицы, выглядывавшие из-под ворота толстовки. Она опустила глаза и принялась теребить край толстовки — нервно, судорожно, накручивая ткань на палец и отпуская.

— Ты всегда так поздно работаешь? — спросил я.

— Да. Дома... не могу. Слишком тихо.

— А здесь?

— Здесь тоже тихо. Но по-другому. Есть кто-то рядом. Не так страшно.

Она сказала «страшно» — и тут же прикусила губу, словно проговорилась о чём-то слишком личном, о чём нельзя говорить незнакомцам.

— Чего ты боишься?

Она пожала плечами. Долго молчала. Её пальцы продолжали терзать край толстовки — ритмично, почти гипнотически. Потом она ответила, не глядя на меня, уставившись в монитор с погасшей заставкой:

— Всего. Людей. Что на меня смотрят. Что осуждают. Что я делаю что-то не так — всегда, постоянно. Что я недостаточно... не знаю. Хорошая. Красивая. Интересная. Я всегда... мне всегда кажется, что я занимаю чужое место.

Я смотрел на неё — сгорбленную, сжатую, пытающуюся исчезнуть — и чувствовал, как внутри растёт что-то тёплое, почти болезненное. Не похоть. Желание защитить. Отогреть. Показать ей, что она имеет право занимать место. Что она достойна того, чтобы на неё смотрели.

— Алиса, — сказал я мягко. — Там, у кулера. Когда я коснулся тебя. Что ты почувствовала?

Она замерла. Щёки вспыхнули снова — ещё ярче, если это было возможно.

— Я... ничего.

— Правда?

Молчание. Долгое, напряжённое. Она смотрела в стол, и её ресницы дрожали. Потом она выдохнула — резко, словно сдаваясь, словно прыгая в холодную воду:

— Нет. Не правда. Я почувствовала... тепло. Здесь, — она коснулась низа живота кончиками пальцев, и тут же отдёрнула руку, испугавшись собственного жеста. — И здесь, — её пальцы дрогнули у груди, но она не решилась коснуться. — Я никогда... у меня такого не было. Я не понимаю, почему. Вы просто случайно задели меня, а я... а у меня внутри что-то... включилось.

Она замолчала, не в силах закончить. Её дыхание снова стало частым, неровным.

— А ты хочешь понять?

Она подняла глаза. В них был страх — и робкая, отчаянная надежда, как у человека, который всю жизнь прожил в темноте и вдруг увидел проблеск света.

— Я не знаю. Мне страшно.

— Чего именно?

— Что это неправильно. Что я... не такая. Что у меня ничего не получится. Что вы будете смеяться. Что я сделаю что-то глупое, и вы поймёте, какая я на самом деле... никакая.

— Я не буду смеяться. И ты не никакая. Ты просто очень долго пряталась.

Она смотрела на меня долго. Её глаза изучали моё лицо — серьёзно, внимательно, как будто она искала подвох, насмешку, скрытую жестокость. Потом она едва заметно кивнула.

— Хорошо. Только... не здесь.

Я оглянулся. Парни в углу сидели в наушниках, уткнувшись в мониторы. Зона отдыха с диванчиком была в другом конце зала, в полумраке — туда почти не доставал свет от настольных ламп.

— Там диван, — сказал я. — Плед есть. Никто не увидит.

Она посмотрела на диван, потом на меня. В её глазах мелькнула паника — и решимость одновременно. Как у человека, который всю жизнь боялся воды и вдруг решил войти в море. Один шаг. Самый страшный.

— Хорошо, — прошептала она.

Мы пересели на диванчик. Она села с краю, сжавшись, обхватив колени руками — поза эмбриона, защитная, закрытая. Я сел рядом, но не вплотную — оставил пространство, чтобы она не чувствовала себя загнанной в угол. Накрыл её ноги пледом — мягким, серым, пахнущим пылью и чужими вечерами.

— Зачем плед? — спросила она.

— Чтобы тебе было спокойнее. Под пледом никто ничего не увидит. Только мы.

Она кивнула. Её пальцы вцепились в край пледа, сжимая его до побелевших костяшек.

— Я никогда... — начала она и замолчала.

— Что?

— Я никогда ни с кем не была. Вообще. Даже не целовалась по-настоящему. В школе один мальчик пытался, на спор с друзьями, но я убежала. Мне было противно. Не от него — от себя. От того, что я не знаю, как это делается. Что я глупая и некрасивая. Что он просто выполнял задание, а я...

Она говорила быстро, глотая слова, словно боялась, что если остановится, то никогда не решится продолжить. Её голос дрожал, и в нём звенели слёзы — не пролитые, застрявшие где-то в горле.

— Алиса, — сказал я тихо. — Ты не глупая и не некрасивая. Ты просто очень долго пряталась. И твоё тело забыло, как чувствовать. Я могу напомнить. Если ты позволишь.

Она посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы — крупные, дрожащие на ресницах, но не падающие.

— Я боюсь, что ничего не почувствую. И тогда получится, что я правда... пустая. Что со мной что-то не так.

— Не получится. Доверься мне.

Я протянул руку под пледом и коснулся её колена. Она вздрогнула всем телом, но не отстранилась. Моя ладонь лежала на её джинсах — просто лежала, не двигаясь. Я чувствовал, как под тканью дрожит её нога — мелкой, непрерывной дрожью. Её кожа была тёплой, почти горячей, и я ощущал, как бьётся пульс где-то глубоко в мышцах — быстрый, испуганный, как у пойманной птицы.

— Тепло, — прошептала она. — Опять тепло. Оно поднимается... выше.

Я медленно повёл ладонью вверх, по бедру. Её дыхание стало чаще. Я чувствовал под пальцами каждый миллиметр её ноги — худой, с острыми коленями, с тонкой прослойкой мышц, которые напрягались от моих прикосновений. Её руки, сжимавшие колени, медленно разжались и легли поверх пледа — открытые ладони, беззащитные, дрожащие.