Генезис. Том 2

— Пап…

— Выслушай. — Марк поднял ладонь. — Я не знаю, что случилось с Джеком. Никто не знает. Полиция закрыла дело. Но вы — вы что-то знаете. И вы туда, в тот особняк, ходили. Я нашёл в гараже карту с точками. Красными точками. Объясните мне.

Артур замер. Сказать правду? Что они запечатали древнюю сущность в облике клоуна, что Джек пожертвовал собой, что теперь просыпаются другие, что на карте — адреса монстров, что красные нитки приходят по ночам, что их преследуют? Мать рухнет в обморок, отец вызовет психиатров, и это будет конец. Но врать больше нечем.

— Мы едем в Детройт, потому что там один мальчик. — Артур заставил себя смотреть отцу в глаза. — Он видел то же, что и мы. Мы хотим помочь. И нам нужно съездить в Чикаго, потом в Нью-Йорк, потом в Лондон. Это не конкурс рисунков. Это… другое.

София закрыла лицо руками. Её плечи дрожали, но она не плакала — просто сидела, прижимая ладони к лицу. Марк положил ладонь ей на плечо, но взгляд не отводил от сына.

— Другое — это опасное?

— Да.

— Связанное с пропажами детей?

— Да.

— С клоуном?

Артур кивнул.

София подняла голову. Глаза красные, но сухие — только под веками блестела влага.

— Я не хочу, чтобы вы ехали. Но я чувствую, что не смогу вас остановить. — Она перевела дыхание, и её голос дрогнул. — Поэтому обещайте: будете звонить каждый день. И если что-то пойдёт не так — сразу вернётесь.

— Обещаем. — Голос Лизы прозвучал тихо, но твёрдо.

— И ещё. — Марк обвёл их обоих взглядом. — Мы не станем вас задерживать. Но знайте: если вы не вернётесь, я сяду в машину и поеду искать вас сам. И полицию подключу. И всех, кого смогу.

— Мы вернёмся. — Артур сказал это, глядя на обоих. — Все.

Мать встала, обняла его — сначала Артура, потом Лизу. От неё пахло кофе и усталостью — запах, который он помнил с детства. Отец молча кивнул и ушёл обратно в гостиную.

Позже, когда София и Марк легли спать, дверь комнаты Артура скрипнула. Лиза просунулась внутрь. В одной руке она держала карандаш, в другой — лист бумаги.

— Я нарисовала его. — Она положила лист на кровать. — Того, из Чикаго. Не Пожирателя. А того, кто будет нам мешать.

Артур поднёс рисунок к лампе. Парень примерно их возраста, холёное лицо, дорогая куртка, прилизанные волосы. Он смотрел с бумаги надменно, чуть прищурившись. Внизу стояла подпись: «Кристиан».

— Откуда ты знаешь имя?

— Клэр прислала письмо сегодня вечером, пока тебя не было. Писала про какого-то Кристиана — сына владельца театра «Палас». Он всем мешает, считает себя главным. Клэр просит быть с ним осторожными, когда приедем.

Артур повертел рисунок в пальцах. Бумага была тёплой от руки Лизы.

— Красивое лицо. Таких он ищет.

— Кто?

— Маэстро. — Он вспомнил заметки Клэр. — Так его называют. Пожиратель из театра.

Лиза кивнула.

— Кристиан думает, что он неприкасаемый. А он просто будущий экспонат. — Она забрала рисунок, убрала в блокнот. — Доброй ночи.

— Доброй.

Лиза вышла. Артур остался один. Он посмотрел в окно — за стеклом снова висел красный шарик. Он покачивался на ветру, и бечёвка мерцала в свете луны. Артур не стал его снимать. Просто отвернулся и лёг.

Ему приснился театр. Пустые кресла, сцена в огне — языки пламени ползли по бархатному занавесу. На сцене стоял человек в шёлковом плаще, дирижирующий невидимым оркестром. В партере сидели фигуры с белыми лицами — без глаз, без ртов — и хлопали. В такт.

3 октября 1986 года. Автобус Брукфилд — Детройт. Утро.

Автобус тронулся в семь. В салоне пахло бензином, старыми сиденьями и чужим потом — запах въелся в обивку так, что не выветривался годами. Окна запотели сразу — снаружи было сыро, и холодный воздух оседал на стекле каплями. Артур сидел у прохода. Лиза — у окна, прижавшись виском к холодному стеклу. Через ряд — Макс и Дженни. Эмма устроилась в конце салона, закинув ноги на соседнее кресло. Она смотрела в потолок и жевала жвачку.

— Девять часов, — Артур глянул на часы. — Приедем к вечеру.

— Если не сломаемся. — Макс вцепился в подлокотники. На каждой кочке автобус шатался, как пьяный, и его руки сжимались сильнее.

— Ты боишься автобусов? — спросила Дженни.

— Нет. Я просто не люблю тряску.

Эмма хмыкнула с заднего ряда.

— Врёт. Он боится.

— Отвали.

Лиза раскрыла блокнот, начала рисовать. Карандаш оставлял на бумаге резкие, быстрые линии. Автобус выехал на трассу. Спальные районы остались позади, потом поля, потом лес — серый, голый, с редкими соснами, а за лесом — бесконечные серые поля, утыканные редкими фермами. Где-то вдалеке дымила труба завода.

— Позвони Маркусу, — сказала Лиза, не поднимая головы от рисунка.

Артур вытащил из рюкзака клочок бумаги с телефоном. В автобусе автомата не было, но через час, на первой остановке, они заехали на заправку. Он вышел под ледяной ветер — тот резал лицо, забирался под куртку, заставлял ёжиться. Сунул монету в щель. Трубка была холодной, чужой.

Гудки. Один. Два. Три.

— Алло? — Голос хриплый, с кашлем, будто человек только проснулся или не спал вовсе. — Кто это?

— Маркус? Это Артур. Из Брукфилда. Мы едем к тебе.

Пауза. Он молчал так долго, что Артур уже решил — повесил трубку. Слышно было только дыхание — тяжёлое, прерывистое.

— Ты один?

— Нас пятеро.

— Приезжайте. Встретимся у фабрики. — Он назвал адрес, отрывисто, без единого лишнего слова. Голос дрогнул на последней букве. — Только без полиции. И без взрослых.

— Мы поняли.

Короткие гудки. Артур повесил трубку. Она звякнула о металл, и звук утонул в шуме проезжающих машин.

Он вернулся в автобус. Заправка пахла горелым кофе и дешёвым табаком. Эмма купила пачку печенья, раздала всем. Печенье было сухим, крошилось в пальцах.

— Он странный? — спросил Макс, разламывая печенье пополам.

— Усталый, — сказал Артур. — Очень усталый.

Автобус поехал дальше. Лиза рисовала. Через час она задремала, уронив голову на рюкзак.

Ей приснился особняк. Она стояла у калитки и смотрела на окна. На втором этаже горел серый свет — не жёлтый, не белый, а именно серый, как пасмурный день, разлитый по небу. В окне стоял Джек. Он не смотрел на неё — он смотрел на стекло, на своё отражение. Потом поднял палец и начал рисовать на запотевшей поверхности. Линия. Ещё линия. Проступило лицо. Не клоуна. Мужчина с глубокими морщинами, с уставшими глазами — чёрными, как угли. Он смотрел прямо на неё, и от его взгляда по спине побежал холод.

Лиза проснулась. Автобус как раз проезжал мимо старой остановки. На покосившемся столбе висела красная нитка, завязанная бантиком — точь-в-точь как у них. Она трепетала на ветру, как тонкая струна. Лиза глянула на своё запястье — нитка была на месте, туго затянутая на коже. Она хотела сказать Артуру, но передумала. Сжала блокнот. Остановка исчезла за поворотом.

— Ты что? — Артур заметил, как она дёрнулась.

— Ничего. Сон. — Она взяла карандаш, заточенный почти в иголку, и нарисовала лицо. Получилось чётко — мужчина с глубокими морщинами, с чёрными глазами. Только глаза на бумаге вышли пустыми — как две чёрные дыры.

— Кто это?

— Не знаю. Но он был в особняке. В окне.

Артур взял рисунок, посмотрел, вернул. Убрал в блокнот.

Дженни проснулась через час. Она спала плохо — мерещилась лестница, уходящая вниз, в темноту, бесконечная, каменная. И женская рука с кольцом на пальце — чёрный камень, буква «Б» на печатке. Тонкая, бледная, с длинными ногтями. Голос шептал что-то, она не могла разобрать. Только одно слово: «ключ».

Дженни открыла глаза. Автобус трясся, за окном уже темнело. Пальцы дрожали. Она взяла ручку и на полях блокнота механически вывела контур кольца — чёрный круг, букву внутри. Буква вышла чёткой, как будто её кто-то водил её рукой.

— Что это? — спросил Артур, заглянув через плечо.

— Не знаю. Само получилось.

— Приснилось что-то? — Эмма перегнулась через проход.

— Ерунда.

— Не ври. — Эмма прищурилась. — Я вижу, как ты побледнела.

Дженни посмотрела на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали — мелко, как в лихорадке.

— Мне снилось, что кто-то говорит: «кровь — ключ». И кольцо. С буквой «Б». Я не знаю, что это значит.

Эмма нахмурилась.

— Может, Элиас? Он любит загадки.

— Не похоже. Голос был женский.

Замолчали. Дженни сжала ладони в кулаки, почувствовала пульс в пальцах. Провела ногтем по ладони — осталась красная полоса. Не больно. Только тепло.

Эмма отвернулась к окну. За стеклом тянулись поля — серые, бесконечные, с редкими деревьями, вышки ЛЭП. Где-то впереди был Детройт.

Макс не спал. Он смотрел на своё отражение в тёмном окне — бледное, с тёмными кругами под глазами — и считал минуты. С каждым часом его пальцы сжимались на подлокотнике сильнее.

Артур заснул под вечер, уронив голову на плечо Лизы. Ему приснилась серая стена. Он стоял перед ней и не мог сделать шаг. Стена была гладкой, влажной, как бетон в подвале. На ней была вырезана дата — «Октябрь 1986». Он провёл по ней пальцем, и буквы потекли, превратившись в красную нитку.

Автобус въехал в Детройт в половине седьмого. Город встретил их пустыми улицами — битые окна, горелые дома, запах заводов, густой и кисловатый, он лез в горло и оседал на языке. Света было мало — уличные фонари горели через один, и тени от них были длинными, рваными.

— Как в Брукфилде, только больше, — сказал Макс.

— Брукфилд хотя бы не воняет, — отозвалась Эмма.

Они вышли на автовокзале. Вокзал был старым, с облупившейся краской и мокрым полом. Лиза развернула карту, провела пальцем по маршруту до фабрики.

— Завтра утром. Сейчас ищем мотель.

Нашли дешёвый, сразу за вокзалом. Две комнаты — грязные простыни, запах сигарет, въевшийся в занавески. На подушках — серые пятна. Девушки в одну, парни в другую.

— Я не усну, — сказал Макс, плюхаясь на кровать. Матрас жалобно скрипнул.

— Уснёшь. — Артур стянул ботинки. — Вымотался же.

Он выключил свет. В темноте — только дыхание, далёкие гудки машин, редкий скрип половиц.

Макс не спал. Лежал и смотрел в потолок. Там была трещина, похожая на ту, что у него дома. Он считал её изгибы, и пальцы сжимали край одеяла.

Дженни тоже не спала. Она сидела на кровати, слушала, как дышит Эмма — ровно, глубоко. Потом вытащила из кармана складной нож — маленький, с потёртой рукояткой — и сделала надрез на ладони. Кровь выступила каплями — тёмными, густыми. Боли не было. Страха тоже. Только странное тепло, разливающееся по пальцам.

Она зажала руку платком и легла.

Утром, когда они вышли из мотеля, на пороге висел красный шарик. Он качался на ветру, и бечёвка была привязана к дверной ручке. Артур протянул руку — шарик лопнул сам, с громким хлопком, как выстрел. Изнутри высыпалась горстка серого пепла. Запахло горелым деревом и сладковатой гнилью — он ударил в нос, и Дженни закашлялась.

Артур потрогал пепел пальцем — он был холодным, как зола в давно потухшем костре. И вдруг вспыхнула синяя искра — мгновенная, острая. Пепел рассыпался, оставив на его коже тонкую полосу сажи, похожую на шрам.

Он вытер руку о джинсы. Ничего не сказал остальным. Только сжал челюсти так, что на скулах выступили желваки.

— Пошли, — сказал он. — Нас ждут.

Они зашагали по пустой улице Детройта. Ветер гнал перед ними сухие листья, и где-то вдалеке — или совсем рядом — слышался смех. Тонкий, детский, слишком громкий для этого серого утра.

ГЛАВА 4.

4 октября 1986 года. Детройт. Утро.

Из мотеля они вышли ровно в девять. Воздух в Детройте оказался тяжёлым, сырым, стойко пахнущим гарью — то ли от далёких заводских труб, то ли от самого асфальта, который годами впитывал машинное масло и выхлопные газы. Холод пробирал до костей, и Макс сразу засунул руки в карманы куртки, нащупав пальцами знакомую складную рукоятку ножа. Он пошёл чуть впереди, оглядывая пустые улицы с прищуром. За ним шагал Артур, то и дело поглядывая на клочок бумаги с адресом от Маркуса, который он вытащил из кармана и снова спрятал.

— Кафе «У Джима», — глухо произнёс Артур. — Тут близко, квартала четыре.

Они пошли по щербатому тротуару. Вокруг тянулись низкие кирпичные коробки домов с серыми, заколоченными досками витринами. Стены были разрисованы местными: где-то скалились наспех малёванные черепа, где-то чернели незнакомые имена и лозунги. Макс зацепился взглядом за свежую надпись ярко-красной краской на глухом заборе: «Свободен? Нет». Он притормозил на секунду, разглядывая рваные подтёки, но тут же нагнал остальных.

— Этот город похож на тяжелобольного, — Лиза передёрнула плечами от сырости и поглубже зарылась подбородком в воротник. — Который просто не хочет лечиться.

— Скорее, уже не может, — тихо отозвалась Эмма.

Они дошли до перекрёстка. Старый светофор над головой не работал — только уныло мигал жёлтым глазом. Машины проносились мимо на полной скорости, обдавая их вонючим газом; водители даже не смотрели по сторонам, будто спешили убраться отсюда поскорее. Макс вспомнил их родной Брукфилд: там на каждом перекрёстке притормаживали из вежливости, даже если улица была пустой. Здесь же всё было пропитано какой-то злой, нервной спешкой напополам с дикой усталостью.

Прямо через дорогу, у входа в закрытую закусочную, тёрлась местная компания — парня четыре и пара девчонок. Подростки, примерно их возраста. Парни красовались в потрёпанных кожаных куртках, девчонки были густо, по-боевому накрашены. Один из них — с разорванным рукавом и высоко выбритыми висками — заметил их группу и вскинул подбородок.

— Эй, туристы! — крикнул он, кривя рот в глумливой ухмылке. — Чего забыли? Тут смотреть не на что. Валите отсюда.

Эмма резко затормозила и уставилась на него в упор, не мигая.

— Мы не туристы.

— А кто тогда? — парень хмыкнул и шумно сплюнул под ноги на потрескавшийся асфальт. — Фараоны, что ли? За детективщиков сойти решили?

— Слышь, рот закрой, — Макс шагнул вперёд, но Артур тут же жёстко перехватил его за плечо, удерживая на месте.

— Мы просто идём в кафе, — спокойно, без лишнего наезда сказал Артур, глядя прямо на бритого. — Нам проблемы не нужны.

Местный окинул их оценивающим взглядом. Глаза его прошлись по парням, задержались на Дженни, потом скользнули по Лизе. Он шумно выдохнул через нос.

— Ладно, шагайте. Только потом не нойте, если что. Предупредили же. Энтузиасты хреновы.

Он потерял к ним интерес и отвернулся к своим. Группа быстро пошла дальше. Макс кожей чувствовал, как им в спину летят эти тяжёлые, недобрые взгляды, но, к счастью, никто не двинулся следом.

— Ну и дыра гнилая, — процедил Макс через зубы, когда они отошли подальше.

— Не гнилая она, — Дженни покачала головой, глядя себе под ноги. — Раздавленная просто. Тут чужакам никто не рад, потому что от чужих обычно одни неприятности.

— Или они сами эти неприятности и приносят, — добавила Эмма.

Разговор заглох. Макс на ходу вытащил из заднего кармана помятый блокнот, огрызком карандаша быстро набросал: «Детройт — город без лица. Все злые, потому что боятся. Или боятся, потому что злые. Хрен разберёшь». Чиркнул пару раз и запихал книжку обратно.

Улицы стали шире, но чище от этого не сделалось — под стенами валялся какой-то мелкий мусор и клочья старых газет. Кое-где на кирпичах виднелись совсем свежие рисунки, сделанные хорошей, дорогой краской. Лиза замерла у одного из граффити. На серой стене была выведена крупная белая маска с абсолютно пустыми, чёрными глазницами. Чуть ниже красовалась аккуратная надпись: «Ты следующий».

— Угрожают кому-то? — Артур подошёл ближе, разглядывая чёткие контуры.

— Может, предупреждают, — тихо сказала Лиза.

— Да ладно вам, обычное малево, — Макс сунул руки обратно в карманы. — У нас в Брукфилде такого, конечно, не увидишь.

— В Брукфилде все друг друга в лицо знают, — Эмма обернулась на рисунок. — Там прятаться не за чем. А здесь каждый сам за себя. Вот и малюют, чтобы хоть как-то заявить о себе.

— О ком «о себе»? — спросила Дженни.

— О тех, кто ещё пытается выжить. Ну, или о тех, кто уже сломался.

Они миновали старую заброшенную бензоколонку. Вывеска «Бензин» едва держалась на ржавых креплениях, буквы совсем выцвели от дождей. Через разбитую витрину внутри угадывался пустой зал и покосившийся стеллаж, где сиротливо пылились пара жестяных банок. На бетонном пороге, свернувшись калачиком, спал человек в грязном, засаленном пальто. Эмма на ходу звякнула мелочью, бросив пару монет в его сторону, но бродяга даже ухом не повёл.

— Сонные все какие-то, — буркнул Макс, передёрнув плечами. — Идут и спят на ходу.

— Больше похоже, что они вымерли, — отозвалась Лиза.

— Хватит жути нагонять, — оборвал её Артур. — Нормальный город. Живой. Просто дышит тяжело.

Они свернули в очередной переулок и наконец увидели покосившуюся вывеску «У Джима». Первая неоновая буква «Д» давно перегорела, а остальные три тускло и прерывисто мигали, издавая тихое трещание. Само кафе выглядело крошечным и изрядно обшарпанным, окна покрылись слоем серой пыли. Артур вскинул руку, проверяя часы.

— Точно в срок. Он уже должен быть внутри.

— Ну, погнали, — Макс сделал шаг к двери и уже потянулся к облезлой ручке.

— Стой, подожди, — Дженни резко ухватила его за рукав. Она медленно развернулась, всматриваясь в серую мглу улицы. — Я чувствую... Не знаю, как объяснить. Будто на нас смотрят. Очень знакомое ощущение.

Далеко позади, на той стороне дороги, у фонарного столба замер человек в длинной серой куртке. Воротник был поднят так, что лица почти не разглядеть. Он не шевелился — просто стоял каменным изваянием и ровно, без отрыва смотрел в их сторону. Лиза ткнула пальцем:

— Видите его?

— Да, — Артур прищурился. — Не пяльтесь на него. Идём.

— Думаешь, это он? — Макс мгновенно подобрался, пальцы в кармане сжали нож. — Пожиратель?

— Пожиратели посреди улицы так не светятся, — отрезала Эмма, хотя голос её едва заметно дрогнул. — Они по углам сидят. Ждут момента. А этот... просто ротозей какой-то. Или местный сумасшедший.

Человек у столба словно услышал их: медленно повернулся и неспешным шагом побрёл вглубь квартала. Все разом выдохнули, будто сбросили с плеч тяжесть.

— Всё, заходим, — скомандовал Артур.

Над дверью коротко и звонко звякнул жестяной колокольчик. В нос тут же ударил плотный, едкий запах пережаренного лука, старого фритюра и дешёвого табачного дыма. Внутри было тепло, но как-то неуютно. Артур быстро окинул взглядом полутёмный зал: почти все столики пустовали, за стойкой скучал хмурый бармен с размытой синей татуировкой дракона на предплечье.

А в самом дальнем углу, прямо у окна с тяжёлой железной решёткой, сидел парень в потёртой армейской куртке. Он был наголо брит, а плечи казались слишком опущенными, будто на них давил невидимый груз.

— Маркус? — негромко позвал Артур, делая шаг вглубь зала.

Парень медленно поднял голову.

4 октября 1986 года. Детройт. Кафе «У Джима». Утро.

Маркус устроился в самом углу, поближе к окну, забранному толстой железной решёткой. Перед ним сиротливо стояла кружка с налитым до краёв кофе — к нему никто даже не прикоснулся, и на поверхности уже натянула серая холодная плёнка. Парень был абсолютно бритоголовым, в поношенной армейской куртке, а его плечи были так безнадёжно опущены, словно на них давила невидимая бетонная плита. Когда они подошли к столу, он медленно поднял голову. Глаза у него были пустые. В них не читалось ни злости, ни страха — просто глухое безразличие человека, который уже очень давно ни на что не надеется.

— Всё-таки приехали, — хрипло, едва ворочая языком, выдавил он. — А я думал, сольётесь.

— Мы же обещали, — Лиза первая отодвинула стул и села прямо напротив него.

Маркус коротко, совершенно без тепла усмехнулся углом рта:

— У нас в Детройте никто не держит обещаний. Даже перед самим собой.

Они кое-как расселись вокруг колченогого стола. Артур сделал знак бармену, заказав на всех горячий кофе и сэндвичи. Пока ждали, Маркус неподвижно смотрел мимо них — куда-то на стену, где висела старая, сорванная по краям концертная афиша. Когда бармен принёс тарелки, он даже не повернул головы в сторону еды.

— Ты чего не ешь? — Эмма кивнула на сэндвич.

— Вкус пропал, — глухо отозвался Маркус, по-прежнему не меняя позы. — После того дня. Жуёшь всё как картон.

— Расскажи толком, что тогда случилось, — попросил Артур, подаваясь вперёд и кладя локти на стол.

Маркус тяжело откинулся на затёртую спинку стула. Заговорил он медленно, делая долгие паузы и уставившись в облупившийся потолок:

— Три месяца назад это было. Мы с пацанами на слабо поспорили. Кто дольше продержится в заброшенном цехе на Форд-Парк. Ну, я и пошёл первый. Шагнул внутрь — а там пустота, ржавые станки валяются и тишина такая, аж в ушах звенит. А потом вдруг воздух вокруг стал горячим. Будто настежь печь открыли. И всё, темнота. Очнулся уже на улице, кварталах в трёх оттуда. Оказалось, три дня прошло.

— Прямо три дня? — переспросила Лиза, округлив глаза.

— Ну да, три. Что я делал всё это время — хоть убей, не помню. Мать потом рассказывала, что я сам пришёл домой, но ходил как зомби. Еду не трогал, ни с кем не разговаривал, просто в одну точку пялился. Потом вроде в себя пришёл. Только провалы эти никуда не делись. Я теперь то, что вчера было, вспомнить не могу. Иногда туплю и не могу своё имя вспомнить.

Он резко замолчал и так сильно сжал пальцами остывшую кружку, что ногти побелели.

— И как она выглядит? — тихо спросила Дженни.

— Пустота-то? — Маркус медленно покачал головой. — Да никак. Как обычный воздух. Только горячий очень. Она ведь даже не прячется ни от кого — она просто везде вокруг. Её никто не замечает, пока глубоко не вдохнёт. А как вдохнёшь — всё, приехали. Она уже у тебя внутри сидит.

— Ты писал в письме, что она стирает память, — напомнил Артур.

— Ну да, крадёт, — кивнул Маркус, и в его голосе прорезалась глухая тоска. — Или выпивает, хрен её знает. Только после этой фабрики у меня в голове вообще никаких картинок не осталось. Лица матери с отцом теперь расплываются, как в тумане. Друзей, с которыми в цех ходил, вообще не помню. Помню только то, что было совсем в детстве, до фабрики этой. А дальше — сплошная чёрная дыра.

Дженни вдруг вздрогнула. Тонкая нитка, повязанная у неё на запястье, начала наливаться теплом. Сперва едва заметно, но с каждой секундой всё сильнее, пока кожа не начала гореть. Она испуганно перевела взгляд на Маркуса. Тот наклонился над столом, чтобы поднять выскользнувшую из пальцев спичку, и плотный воротник его армейской куртки слегка съехал в сторону. На его шее, прямо вокруг горла, явственно чернела точно такая же тонкая красная нить, аккуратно завязанная маленьким бантиком.

— У тебя на шее... — выдохнула Лиза, указывая пальцем.

Маркус дёрнулся и поспешно, судорожным движением натянул воротник обратно до самого подбородка:

— Она сама вылезла. Сразу после того раза. Я её и так и эдак пытался срезать — бесполезно. Нож тупится, как об камень, будто она прямо в кожу вросла.

— У нас у всех такая же чертовщина, — Артур закатал рукав куртки, демонстрируя своё запястье с красной меткой.

Маркус долго, не отрываясь, разглядывал его руку, а потом медленно перевёл тяжёлый взгляд на Дженни:

— Так ты тоже это чувствуешь? Ну, когда рядом кто-то из наших, с меткой?

Дженни молча кивнула, прижимая горящее запястье к груди:

— Да. Нитка греться начинает.

— Вот и у меня так же, — Маркус поскрёб бритое темя. — Я сначала думал, что с ума схожу и у меня приходы начались. А потом допёрло — эта дрянь так связывает тех, кого пометила.

— В смысле — связывает? — нахмурилась Эмма.

— Ну, мы теперь вроде как звенья одной цепи для неё. Она может через одного пройти, чтобы достать другого. Или мы сами её к себе притягиваем, как магнитом.

Он снова замолчал, уставившись в стол. Артур в два глотка допил свой остывший кофе и посерьёзнел:

— Ты знаешь, как эту тварь остановить? Ну, хоть какой-то способ есть?

Маркус молча залез в глубокий карман куртки, вытащил оттуда массивный старый ключ и с негромким стуком положил его на деревянную столешницу:

— Это от бокового входа в цех. Днём там темень сплошная, но эта пакость как раз в это время самая дикая. Я всегда чую, когда она близко бродит: нитка на шее начинает аж жечь. А ещё... — он испуганно оглянулся на бармена и понизил голос до шёпота. — Я как-то ночью попробовать с ней поговорить, когда в комнате совсем тихо было. Спросил прямо в темноту: «Чего тебе надо от меня?» И мне показалось, она ответила. Не голосом, нет. Будто кто-то горячий прямо в ухо выдохнул: «Воспоминания. Давай свежие».

— То есть с ней можно как-то договориться? Скормить ей что-то? — быстро спросила Эмма.