Генезис. Том 2

— Три, — сказал он. — Кто следующий?

Лиза не ответила. Она смотрела на конверт из Детройта. На имя — Маркус. Попыталась представить его лицо. Не получилось. Только мальчик с бритой головой и пустыми глазами — тот, которого она нарисовала.

Она взяла карандаш и принялась рисовать на чистом листе. Грифель оставлял резкие, почти злые линии. Угловатый подбородок. Тени под глазами. Рот — тонкая линия, сжатая в нитку.

— Что ты делаешь? — спросил Артур, не оборачиваясь от карты.

— Портрет. Того, кого мы ещё не встретили.

— Зачем?

— Чтобы не забыть.

Лиза закончила. Под рисунком она вывела: «Маркус. Детройт. Помогите». Буквы получились крупными, нажимистыми.

— Теперь точно не забудем, — сказала она.

Артур перевёл взгляд с рисунка на карту. С карты — на билеты. Три жёлтых треугольника на выцветшей бумаге. Как три зарубки на дереве.

— Позвони Эмме. Скажи, завтра встречаемся. Все.

— Дженни тоже?

— Дженни тоже. Мы теперь одна сеть.

Лиза кивнула. Сложила конверты в рюкзак — сначала важные, потом подозрительные, потом пустые. Застегнула молнию. Звук был резким, как шов.

В подвале стало тихо. Только печка потрескивала — угли оседали, и металл звенел, остывая. Наверху бабушка Дженни передвигала что-то тяжёлое — наверное, кастрюлю или мешок с картошкой. Шаги были медленными, шаркающими.

— Артур.

Он стоял у карты, спиной к ней. Плечи напряжены.

— М?

— Ты помнишь, как мы нашли имя? Томас Кроули.

— Помню.

— А кто нам сказал про кладбище?

Артур замер. Ладонь застыла на карте, упираясь в линию железной дороги. Медленно обернулся.

— Мальчик, — сказал он. — Тот, в подвале.

— Как его звали?

— Он не назвался.

— А лицо ты помнишь?

Артур хотел сказать «да». Открыл рот — и осёкся. В голове было пусто. Только серое пятно, как пятно на обоях.

— Забыл, — выдохнул он. Горло сжалось.

— И я, — Лиза смотрела на свой рисунок, но говорила не с ним, а куда-то в стол. В деревянную столешницу, в царапины от ножа. — Я забыла его лицо. И голос. И как он выглядел. Только слова: «Имя вырезано на камне».

Она положила карандаш. Он покатился по столу — медленно, с сухим стуком — и остановился, упёршись в банку с клеем.

— Что, если мы начнём забывать не только лица, но и то, зачем мы здесь?

Артур не ответил. Он смотрел на три жёлтых билета, пришпиленных к карте. Они висели ровно, как три одинаковых листа на одном дереве.

— Тогда напомнишь мне, — сказал он наконец. — Я напомню тебе.

— А если оба забудем?

— Тогда некому будет помнить.

Лиза встала. Рюкзак заскользил по плечу, и она поправила лямку. Подошла к лестнице, остановилась.

— Пошли домой. Завтра рано вставать.

Они вышли из подвала. На крыльце стояла бабушка Дженни — маленькая, сгорбленная, в тёмном платке с бахромой. Она держала в руках кружку — глиняную, с трещиной на ободке. Посмотрела на Лизу, потом на Артура. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные — как лёд на луже.

— Вы нашли то, что искали?

— Пока нет, — сказал Артур.

— Ищите дальше. Только не потеряйте себя.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок — старый, с засохшей смазкой.

Лиза и Артур пошли по улице. Ветер срывал с деревьев жёлтые листья, швырял под ноги, гнал по асфальту — сухие, шуршащие. Лиза сунула руки в карманы куртки. Плечи ссутулены.

— Артур.

— М?

— Ты сорвал шарик. Что было внутри?

Он шагал, глядя прямо перед собой. Лицо было ровным, как камень.

— Ничего, — сказал он. — Пустой.

Лиза не поверила. Но не спросила снова. Просто пошла быстрее, и ветер трепал её хвост, выбивая пряди на лицо.

Вечер. Тот же день.

Артур вернулся в подвал через два часа.

Лиза осталась дома — помогать матери по хозяйству. Отец ушёл в мастерскую, сказав, что будет чинить крыльцо. Артур вышел, сославшись на то, что забыл у бабушки Дженни блокнот. Вышел — и не вернулся до вечера.

Он вошёл в подвал один. Плотно притворил за собой дверь, повернул ключ. Внутри было тихо — только печка потрескивала, и наверху, в кухне, радио играло старую песню.

Он сел за стол, вытащил из кармана билет с цифрой 3 и положил перед собой. Посмотрел на него. Потом на конверты. Потом на карту.

Телефона в подвале не было. Пришлось идти к автомату на углу — железной будке, изрисованной граффити. Он сунул монету — холодную, с зазубренным краем — и набрал чикагский номер. Тот, что Клэр оставила им летом. Нацарапанный на бумажке карандашом — цифры уже стёрлись по краям.

Длинные гудки. Один. Два. Пять. Артур прижал трубку к уху, слыша, как гудит ветер в проводах.

Щелчок.

— Алло. — Голос усталый, с хрипотцой. Женский. Чуть глуховатый.

— Клэр? Это Артур. Из Брукфилда.

Пауза. Он услышал, как она выдохнула — долго, как будто задерживала дыхание всё время, пока шли гудки.

— Ты вовремя. Я хотела вам писать, но…

— Что случилось?

— Мы нашли ещё одного. Парня, семнадцать лет. Он видел того же, что и я. В театре «Палас». — Голос Клэр ускорился, слова наскакивали друг на друга, как камни в потоке. — Сначала молчал. Думал, я сумасшедшая. Но потом я ему показала фотографию — ту, что вы мне прислали. С клоуном. Он побелел. Сказал: «Это он». Тогда я всё-таки разговорила его. Говорит, там, в подвале, стены помнят. Имя какое-то. Не клоуна. Другое.

— Какое имя?

— Не сказал. Испугался. Сказал, если произнести вслух, то…

Клэр осёклась.

— То что? — Артур сжал трубку. Ладонь вспотела.

— Не знаю. Он не договорил. — Голос Клэр стал тише, почти шёпотом. — Потом встал и ушёл. Я не смогла его догнать.

Артур перевёл дыхание. Виски сдавило.

— Ты сама туда ходила?

— Нет. Боюсь, — сказала Клэр, и в голосе её была голая, неприкрытая правда. — Я уже теряла брата. Не хочу терять себя.

Цена опыта — мелькнуло у него в голове. Вслух он сказал другое:

— Что нам делать?

— Приезжайте. Вместе. Не вдвоём, а всеми. Я чувствую — там не один Пожиратель. Или он не один.

— Мы не можем сейчас. У нас Детройт.

— Детройт подождёт, — в голосе Клэр появилась жёсткая нота — как струна, которую натянули до предела. — Театр «Палас» — не просто здание. Я навела справки. В пятидесятых там пропадали дети. Трое за один месяц. Полиция закрыла дело, а потом и сам театр закрыли навсегда. — Она перевела дыхание. — Знаешь, что мне сказал один старик из архива? Он сказал: «Там не люди пропадают. Там память забирают».

— И ты хочешь туда сунуться?

— Я хочу понять, что там, — сказала Клэр. — А вы единственные, кто не скажет, что я сумасшедшая. Вы видели то же, что и я. Или больше.

Артур посмотрел на билет с цифрой 3. Края бумаги уже начали загибаться от влажности.

— Мы подумаем. Я перезвоню через пару дней.

— Не тяните. — Клэр понизила голос до шёпота, почти беззвучного. — Я видела его. Не клоуна. Человека в сером пальто. Он ходит по улицам, заглядывает в окна. Мне кажется, он знает, что я на него вышла.

— Будь осторожна.

— Стараюсь.

Короткие гудки.

Артур постоял у автомата, слушая, как они гудят в пустоту. Гул был ровным, однотонным, как звук в пустом коридоре. Потом повесил трубку, и она звякнула о металл.

Он вышел на улицу. Вечер был сырым — воздух пах мокрым асфальтом и прелыми листьями. Фонари уже горели жёлтым, и свет ложился на землю лужами. Он прошёл два квартала, завернул за угол, отпер дверь подвала.

Внутри — никого. Только конверты на столе и карта с пришпиленными билетами.

Сел. Достал блокнот — потёртый, с замятыми страницами. Нацарапал:

«Клэр. Чикаго. Театр "Палас". Человек в сером пальто. Не клоун. Трое пропавших в 50-х.»

Отложил ручку. Потер пальцами глаза — веки были сухими, горячими.

Лестница скрипнула. Бабушка Дженни спускалась в подвал с тарелкой пирожков. Они были горячими — пар поднимался от них, и пахло дрожжевым тестом и вишней.

— Ешь, — она поставила тарелку на стол. — Худой как щепка. Кожа да кости.

— Спасибо.

Она не ушла. Стояла, сложив руки на животе, и смотрела на карту. Свет лампы падал на её лицо, делая морщины глубже.

— Три билета, — сказала она. — Я помню, когда был первый. Мне тогда шестнадцать стукнуло. Убили мальчика с соседней улицы. Нашли только кроссовки и жёлтый билет с единицей. — Она покачала головой, и платок сдвинулся набок. — Полиция сказала — сбежал. Но мать не верила. Она до сих пор ждёт, что он вернётся.

— Вы знали Эрика?

— Нет, — бабушка провела пальцем по столу, оставляя след. — Но я знала его мать. Она преподавала мне английский в школе. После того, как Эрик пропал, она уволилась. Переехала в другой город. Иногда я вижу её в магазине. Она покупает одну булку и уходит. Больше ничего не берёт.

Артур перевёл взгляд на билет с цифрой 3.

— А цифра три? Вы что-нибудь слышали?

Бабушка покачала головой. Складки на шее собрались гармошкой.

— После того как вы запечатали клоуна, я думала — всё. Конец. — Она посмотрела ему в глаза — и в этом взгляде было что-то древнее, тяжелое. — А вы снова собираетесь. Значит, не кончилось.

— Не кончилось.

Она кивнула — один раз, медленно. Развернулась к лестнице. На первой ступеньке задержалась, оперлась рукой о перила.

— Берегите Лизу. Она ещё ребёнок.

— Я берегу.

— Недостаточно, — бабушка не обернулась. — Вы все дети. Но она самая младшая. Самые младшие всегда страдают первыми.

Шаги вверх — скрипучие, тяжелые. Скрип двери. Звук задвижки. Тишина.

Артур остался один.

Смотрел на карту, на три билета, на конверт из Детройта и письмо из Чикаго. Взял пирожок, откусил. Тесто было мягким, начинка — сладкой, но он не чувствовал вкуса. Жуёшь — и будто жуёшь бумагу. Только тепло от теста грело ладонь.

Перечитал записи в блокноте, добавил внизу:

«Спросить у Элиаса про человека в сером пальто.»

Свернул блокнот, сунул в карман куртки. Ручка зацепилась за край ткани — он поправил её.

Завтра встреча с Максом, Дженни и Эммой. Придётся решать — Чикаго или Детройт сначала. А может, они уже опоздали и тот, кого нужно спасти, уже стал пустым.

Он поднялся. Запер подвал — ключ дважды повернулся в замке — и вернул его бабушке. Она стояла в коридоре, в темноте, без света.

— Приходите завтра, — сказала она. — Я напеку ещё. С капустой.

— Обязательно.

Он вышел на улицу. Ветер стих. Луна висела низко — жёлтая, круглая, как старый билет. Артур сунул руки в карманы и пошёл домой.

В кармане лежала красная нитка.

Она больше не была холодной.

Теперь она была тёплой — как чужая ладонь, которую не видишь, а чувствуешь. Пальцы сжали её — и на секунду Артуру показалось, что кто-то сжал его руку в ответ.

Он остановился. Повернул голову.

Улица была пуста. Только фонари горели, и тени от них тянулись к его ногам.

Он пошёл дальше.

ГЛАВА 3.

1 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Макса. Ночь.

Макс не спал. Он лежал на кровати, сжимая в кулаке край одеяла, и слушал тишину. Тишина была не пустой — она гудела, как струна, которую натянули до предела и вот-вот отпустят. За окном стояла темень — уличные фонари перегорели ещё в прошлом месяце, и никто не удосужился их заменить. Двор был чёрным, как колодец.

В коридоре скрипнула половица.

Макс замер. Сердце ударило рёбра — раз, другой. Он слышал, как кровь шумит в ушах, как воздух входит в лёгкие медленно, осторожно, чтобы не выдать себя.

Шаги. Медленные, тяжёлые. Половица скрипнула ещё раз — ближе. На ступеньку. На две. Макс сел, выдернул из-под подушки нож. Лезвие поймало лунный свет, и на стене зажглась узкая, дрожащая полоса.

— Кто там?

Шаги оборвались. Резко, как будто их отрубили. Тишина стала плотнее, тяжелее. Макс мысленно выругал себя — дурак. Если там кто-то настоящий, он теперь знает, что его ждут. Если там кто-то не настоящий — он тоже знает.

Макс встал. Пол под ногами был холодным, ноги босые. Он подошёл к двери, прижался ухом к дереву — шершавому, пахнущему старой краской.

Ничего. Только сердце колотилось в груди, как пойманная птица, и где-то внизу, в гостиной, тикали часы.

Он открыл дверь. Ручка была ледяной.

Коридор пуст. Тусклый свет из окна на лестнице падал на старые фотографии на стенах — чёрно-белые лица, застывшие улыбки. Тень от вешалки качалась, будто кто-то только что толкнул её и отошёл. Макс перевёл дыхание. Прошёл до лестницы, глянул вниз. В гостиной горел ночник — слабый жёлтый свет, он ложился на ковёр и диван, делая их мягкими, как звери.

— Мам?

Тишина. Только холодильник гудел на кухне — низко, монотонно.

Он вернулся в комнату, закрыл дверь, задвинул задвижку. Металлический язычок вошёл в паз с сухим щелчком. Нож положил на тумбочку — лезвие блеснуло и погасло. Лёг.

Сон не шёл. Макс смотрел в потолок и считал трещины. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать — трещина ветвилась, как река. И вдруг понял: за стеной кто-то дышит.

Его комната граничила с ванной — там никого не должно быть. Родители спали внизу. Дыхание было тихим, ровным — как у человека, который стоит неподвижно и просто дышит. Не его. Не мамино. Не папино.

Макс медленно повернул голову к стене. Обои в цветочек — мелкие бледные розы на сером фоне. Ничего. Только тень от лампы ползла по стене, искажая рисунок.

Он закрыл глаза.

Дыхание приблизилось. Теперь оно звучало прямо над ухом — тёплое, влажное, с запахом гнили. Как будто кто-то стоял над ним и дышал, пока он лежал с закрытыми глазами. Макс вскочил, схватил нож, выставил перед собой. Лезвие дрожало в руке.

В комнате никого. Только на подушке — мокрое пятно. Тёмное, влажное, насквозь пропитавшее наволочку. Он потрогал пальцем — влага была тёплой, чуть маслянистой. Пахло железом.

До утра он не лёг. Сидел на кровати, сжав нож в руке, и смотрел на дверь. Глаза слипались, но он не давал себе закрыть их. Каждый раз, когда веки тяжелели, он встряхивал головой и сжимал рукоятку крепче.

Под утро, когда за окном начало сереть, он услышал шаги — на этот раз лёгкие, быстрые. Дверь скрипнула, и в комнату заглянула мать.

Она была в халате, волосы растрёпаны. Увидела его с ножом в руке и остановилась.

2 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Макса. Утро.

— Ты чего не спишь? — спросила она. Голос был тихим, но в нём слышалась тревога — та, которую она пыталась спрятать.

Макс опустил руку, задвинул нож под одеяло. Лезвие скользнуло по простыне, и он почувствовал, как край коснулся колена — холодный, как лёд.

— Забыл убрать, — сказал он. Голос сел, слова вышли хриплыми.

Мать опустилась на край кровати. Матрас прогнулся под её весом. От неё пахло стиральным порошком и кофе — запах был таким родным, что у Макса защипало в носу.

— Макс, что происходит? Ты сам не свой уже год. — Она взяла его за руку, перевернула ладонью вверх. На пальцах — обкусанная кожа, царапины, заусенцы. Он грыз пальцы, когда нервничал, и даже не замечал этого. Кожа на подушечках была красной, воспалённой.

— Всё нормально, мам.

— Не ври. — Она сжала его пальцы, и он почувствовал, как её ладонь дрожит. — Ты ходишь во сне? Отец говорит, слышал шаги ночью. Тяжёлые, медленные. Он думал, это я. Но это была не я.

Макс осёкся. Поздно. Он хотел сказать «это не я», но слова застряли в горле.

— Это не я, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо.

— А кто?

Он молчал. Мать посмотрела ему в глаза — долго, пристально. Не поверила — он видел это по тому, как дрогнули её губы. Но дальше расспрашивать не стала. Просто вздохнула — тяжело, как будто выдыхала весь воздух из лёгких.

— Сегодня после школы зайдёшь к психологу. Я записала. На три часа.

— Я не псих.

— Я знаю. Но тебе нужно с кем-то поговорить. Ты не говоришь с нами. — Она провела ладонью по его волосам — жёстко, как в детстве, когда он ушиб коленку — и встала. — Завтракать через десять минут.

Она вышла, закрыв за собой дверь. Макс остался один. Нож блестел на тумбочке — лезвие отражало утренний свет, и на стене появилась золотая полоса. Он спрятал его под подушку, натянул джинсы, футболку. Одежда пахла шкафом — старым деревом и нафталином.

Спустился вниз. На кухне отец пил кофе и листал газету. Газета была вчерашней — он всегда читал её на завтрак, перечитывая одни и те же заметки.

— Выспался? — спросил отец, не поднимая головы.

— Ага.

— Врёшь.

Макс сел за стол, взял бутерброд. Хлеб был сухим, сыр пресным — жевал и не чувствовал вкуса. Только текстура — крошки на языке, маслянистая плёнка.

Он смотрел в окно. На газоне, прямо под его окном, лежал красный шарик. Бечёвка была привязана к кусту — тонкая, белая, она чуть шевелилась на ветру.

— Пап, ты видел шарик?

— Какой шарик?

— Там, на газоне. Красный.

Отец поднял голову, глянул в окно. На его лице мелькнуло раздражение — складка между бровей углубилась.

— Ничего там нет. Показалось.

Макс повернулся. Шарик исчез. Газон был пуст — только мокрая трава и жёлтые листья.

Он доел бутерброд. Вышел на крыльцо. Трава была мокрой от росы, и ступеньки скользили под ногами. Ни шарика, ни бечёвки. Только красная нитка, привязанная к перилам — тонкая, шершавая, завязанная бантиком. Она была холодной, как металл.

Макс сорвал её. Нитка оставила красный след на пальцах — не кровь, просто краска. Он сунул её в карман и пошёл в школу, не оглядываясь.

У входа ждали Артур и Лиза. Они стояли плечом к плечу, и ветер трепал их волосы. Артур держал руки в карманах, Лиза — прижимала к груди блокнот.

— Ты какой-то бледный, — сказал Артур.

— Не спал.

— Мы тоже. — Лиза вытащила из кармана красную нитку. Такую же. — Сегодня ночью пришла. Я не завязывала.

Макс достал свою, показал. Нитка вилась на ладони, как змея.

— У меня тоже.

— Он не забыл про нас, — тихо сказал Артур. — Про Джека.

Макс хотел сказать, что уже начал забывать лицо Джека, — но промолчал. Он сунул нитку обратно и шагнул в дверь.

После уроков Макс не пошёл к психологу. Он пошёл в подвал бабушки Дженни. Там уже собрались все: Артур, Лиза, Дженни, Эмма. В подвале пахло углём, вареньем и сыростью. Лампа на проводе раскачивалась, и тени ползли по стенам.

— Опоздал, — сказала Эмма. Она не курила, хотя пальцы подрагивали, сжимая авторучку.

— Психолог.

— И как он? — спросила Дженни.

— Не пошёл.

— Правильно. — Эмма постучала ручкой по столу. — Они только таблетки пихают. От таблеток монстры не уходят.

Макс опустился на ящик. Дерево было холодным и шершавым. Он вытащил из кармана красную нитку и положил на стол. Она свернулась в кружок, как засохший червь.

— У всех есть?

Артур и Лиза кивнули. Дженни достала свою — тонкую, завязанную бантиком. Эмма молча выложила такую же. Пять красных ниток лежали на столе — пять одинаковых петель.

— Он нас не отпустил, — сказал Артур. — Кроули. Или что от него осталось.

— Или не он. — Лиза вертела нитку в пальцах. — Может, другой. Тот, про которого Клэр говорила. Человек в сером пальто.

— Или Пустота из Детройта, — добавила Эмма. — Она тоже оставляет следы. Маркус писал про нитки.

Макс посмотрел на свои руки. На пальцах царапины. Он не помнил, когда ободрал кожу. Только что она была целой, а теперь — красные полосы, как от ногтей.

— Что будем делать?

— Ехать в Детройт. — Артур обвёл всех взглядом. — Поговорить с Маркусом. Узнать, что он знает про нитки.

— А Чикаго? — тихо спросила Дженни.

— Потом. Сначала Детройт. Клэр подождёт.

Эмма прищурилась. Её глаза сузились, и в них мелькнула жёсткая искра.

— Она сказала, что человек в сером пальто ходит по улицам. Может, не стоит заставлять её ждать.

— Мы не можем разорваться. Нас пятеро. Городов — десятки. Придётся выбирать.

— Тогда давайте голосовать.

Голосовали. Четверо за Детройт. Эмма — одна за Чикаго. Она скрестила руки на груди, откинулась назад.

— Ладно. Детройт. Но если Клэр позвонит и скажет, что тот тип влез в её окно, — я поеду одна.

— Не поедешь. — Артур посмотрел на неё в упор. — Мы поедем все.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Эмма выдержала его взгляд. Потом кивнула — один раз, коротко. Макс достал блокнот, записал: «Детройт. Маркус. Нитки. Пустота. Решение — ехать». Буквы вышли дрожащими. Он отложил ручку.

— Когда?

— Через три дня. Я позвоню Маркусу, договорюсь о встрече.

— А деньги? — спросила Дженни.

— Эмма копила. Хватит на автобус и на еду.

— А на обратную дорогу?

— Занять у родителей. Скажем — экскурсия.

— Они не поверят, — сказала Лиза.

— А мы и не просим верить. Просим дать денег.

Все замолчали. В подвале было холодно и сыро — воздух стоял в горле комком ваты. Печка потрескивала, угли оседали. Наверху бабушка Дженни тяжело ходила по комнатам — половицы поскрипывали в такт её шагам.

— Я домой, — Макс поднялся. Он чувствовал, как затекли ноги — от сидения на ящике.

— Проводить? — Артур привстал.

— Не надо. Я сам.

Он вышел на улицу. Темно. Фонари не горели. Только луна висела низко — жёлтая, круглая, как старый билет. Макс вытащил из кармана красную нитку, поднёс ближе к глазам — в лунном свете она казалась чёрной. Холодная. Сухая. Он сунул её обратно и пошёл.

В кармане лежал нож. Он шагал быстро, не оглядываясь, но слышал шаги за спиной. Они не приближались и не отставали. Просто звучали — в том же ритме, что и его собственные, как эхо в пустом коридоре. Макс вытащил нож, сжал рукоятку, ускорил шаг. Шаги стихли, когда он вошёл в калитку.

Закрыл дверь, запер на замок, привалился спиной к стене. Дерево было холодным, и он чувствовал его через куртку. Нож дрожал в руке. Он спрятал его под подушку, лёг не раздеваясь и закрыл глаза.

В темноте под веками висел красный шарик. Он висел прямо над кроватью и покачивался — медленно, плавно, как маятник.

Макс открыл глаза.

Шарика не было. Только красная нитка лежала на подушке. Он не помнил, как достал её из кармана.

2 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. Вечер.

Артур вернулся домой затемно. Улицы были пустыми, только где-то вдалеке лаяла собака. Луна висела всё так же низко, и её свет ложился на асфальт белыми пятнами. Он зашёл в дом, снял ботинки. В прихожей пахло ужином — жареным луком и картошкой.

Лиза уже сидела на кухне. Перед ней был раскрыт блокнот — на страницах мелькали карандашные линии, лица, тени. Она рисовала быстро, почти не глядя на бумагу. Мать гремела крышками у плиты, отец читал газету в гостиной — шорох страниц и скрип кресла доносились оттуда, как далёкий шум прибоя.

— Ну что, нагулялись? — спросила София, не оборачиваясь. Голос она держала ровно, слишком ровно — Артур расслышал это напряжение, которое появлялось, когда она хотела спросить о чём-то важном, но не решалась.

— Да, мам.

— А толку? Вы всё равно ничего не рассказываете.

Артур промолчал. Лиза подняла голову от блокнота и посмотрела на брата.

— Мы едем в Детройт. Через три дня.

София замерла. Её рука с половником застыла над сковородой. Медленно, словно в замедленной съёмке, она повернулась к детям. В гостиной перестали шуршать газетой — тишина стала густой, как масло.

— Зачем? — мать вытерла руки о фартук. Движение было механическим, как у человека, который пытается успокоиться.

— По школьному обмену, — влез Артур. — Конкурс рисунков. Лизу пригласили. Я с ней как сопровождающий.

— В Детройт? — Марк возник в дверях. Газета была свёрнута в трубку, и он сжимал её так, что побелели костяшки. — И Макс с вами?

— Да.

— И Дженни с Эммой?

Артур понял: отец уже обзвонил их родителей, или те сами набрали. Он попытался сочинить новую ложь, но Лиза опередила.

— Мы все едем. Это групповая поездка. Так положено.

Марк поджал губы. Он перевёл взгляд на жену. София опустила половник в раковину, вытерла руки о фартук — теперь уже медленно, будто тянула время — и села напротив детей. Стул скрипнул по линолеуму.

— Вы говорили с бабушкой Дженни. — Она не спрашивала, утверждала. — Я видела, как ты заходил к ней вчера, Артур. Зачем?

— Ключи от подвала брали. Удобное место для встреч.

— Врёте. — София произнесла это почти шёпотом. — Я не знаю, что вы ищете или от кого прячетесь, но я вижу, что вы сами себя не помните. Ты, — она посмотрела на Артура, — встаёшь по ночам, стоишь у окна. Ты, — взгляд на Лизу, — рисуешь лица, которых я не знаю. А сегодня Макс пришёл с ножом в кармане. Мне его мать звонила, вся в слезах.

Артур не нашёлся, что ответить. Лиза молчала, глядя в стол. Она провела пальцем по деревянной столешнице, и на ней остался тонкий след. Повисла тишина — только часы тикали на стене, громко, как метроном.

— Мы не хотим вас терять. — Марк шагнул вперёд, остановился за спиной Софии. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова. — Вы — самое дорогое, что у нас есть. Если в Детройте опасно — не ездите. Мы не хотим потом искать вас по больницам… или хуже.