Генезис. Том 2

Элиан Блэк

Генезис. Том 2

ПРОЛОГ. ГЛАВА 1.

Октябрь 1986 года. Брукфилд. Особняк «Генезис». Подвал.

Тишина здесь была не пустой. Она стояла в горле комком ваты — плотной, сухой, в которую не продыхнуть. Джек сидел на бетонном полу, привалившись спиной к стене, и слушал, как медленно стекает время. Капли где-то за трубами падали с интервалом в семь ударов сердца. Семь. Семь. Семь. Он сбился на сорок девятом. Или на пятьдесят шестом.

Света в подвале не было. Вернее, он был — серый, мутный, без источника, словно сама плесень на стенах начала светиться. Он висел в воздухе, не давая теней, не давая ориентиров, и от него болели глаза. Особенно левый. Глухая, тупая боль за глазницей — как будто кто-то пытался выдавить его пальцем изнутри, через череп. Джек потёр веко костяшками. Кожа под пальцами была шершавой, сухой, как наждак. Треснувшая. Он не помнил, когда в последний раз видел воду.

— Ты забываешь, — сказал голос.

Голос исходил из груди. Из того места, где раньше была пустота — холодная, зияющая, а теперь там кто-то сидел. Складчатый и спокойный. Как старый квартирант, который давно перестал стучаться.

— Ещё немного, — голос стал тише, почти шёпотом забирался под рёбра. — И ты не вспомнишь, как тебя зовут.

— Заткнись.

Губы потрескались до крови. Корка запеклась, и когда он шевелил ртом, трескалась снова. Во рту было сухо, язык казался куском старой кожи. Он не пил уже непонятно сколько. Просто не хотелось. Жажда давно перестала быть острой — она превратилась в тупую, привычную боль, с которой можно жить. Как с больным суставом.

Джек попытался вытащить из памяти лица. Шестерых.

Девочка с тёмными волосами. Она рисовала. Чем — карандашом? Кистью? Что именно — стёрлось. Остался только образ: склонённая голова, тонкая шея, свет от окна на бумаге.

Мальчик с ножом. Карие глаза. Он боялся темноты — у него был тик, когда гас свет. Дёргалось веко. Джек помнил, как оно дёргалось, но не помнил, как того мальчика звали.

Высокий. Зелёные глаза. Он что-то обещал. Кажется, вернуться. Или не обещал — просто сказал, что так надо. В его голосе была тяжесть, как у человека, который всё решил за всех.

Две девушки. Одна рыжая. Смеялась громко, с присвистом. Другая — чёрные волосы до пояса. Она молчала. Часто молчала. И когда молчала, становилось спокойно.

Имена ускользали. Они крутились на языке, почти ощутимые — как вкус того, что ты ел в детстве и не можешь вспомнить название. Вкус был — названия нет.

— Они не придут, — сказал голос. Без смеха. Скучно, как о погоде. — Забыли. Живут своей жизнью. Ты у них — просто дурной сон, который перестал сниться. — Пауза. — Если он вообще был.

— Неправда.

Джек ударил затылком о стену. Раз. Два. Глухой, влажный стук. Боль вспыхнула искрами под черепом. Боль возвращала его сюда — в тело, в этот запах сырого бетона и собственного пота. И ещё — тонкий, металлический привкус в углу рта. Кровь. Лопнула губа. Он провёл по ней языком, и соль ударила в горло — острая, живая.

— Значит, не неправда. — Голос удовлетворённо потянулся, словно кот на солнце. — Попробуй вспомнить её имя. Рыжей.

Джек закрыл глаза.

В темноте под веками поплыло пятно — яркое, как пламя. Волосы. Длинные, вьющиеся. Смех. И больше ничего. Имя рассыпалось, едва он попытался его схватить.

— Нет у тебя их, — сказал голос. — Ни имён, ни лиц. Только ты и я. И этот подвал.

Джек открыл глаза. В левом глазу мелькнуло лицо. Не клоун. Не Смеющийся — тот был давно, в другой жизни. Просто мужчина. Чёрные глаза — бездонные, тягучие. Седые волосы, коротко стриженные. Он смотрел ровно, спокойно — и от этого становилось холодно, хотя в подвале было не холодно. Просто сыро.

Рядом возникло другое лицо — женщина с пустыми глазами. Как у куклы. Глаза смотрели в одну точку, а улыбка была нарисованной. Потом старик. Сморщенный, с длинными пальцами. Потом мальчик — лет двенадцати, с родимым пятном над бровью. Они сменяли друг друга, как карты в колоде, которую тасует невидимая рука. Быстро. Медленно. Снова быстро.

— Кто ты? — прошептал Джек. Голос сел. Слова выходили хрипом.

— Я — то, что осталось.

Без смеха. Без пафоса. Сказано так же, как говорят о времени суток.

— Ты держишь меня здесь. — Джек облизал губы. Корка треснула, и кровь снова выступила капельками. — Я держу тебя. Если я умру — ты выйдешь. Если ты умрёшь — я забуду всё.

— Уже забываешь.

Джек провёл рукой по лицу. Пальцы сухие, кожа на скулах шелушится. Он чувствовал её под ногтями — мелкие белые хлопья, как перхоть. Он потёр щёку. Не помогло.

На стене напротив было вырезано слово. Он не помнил, когда и чем это сделал. Наверное, осколком стекла, которое нашёл у трубы. Ржавая железка с острым краем. Или просто ногтем. Ногти давно обломаны до мяса. «SOS». Под ним — дата: «Октябрь 1986».

Год.

Семьсот двадцать два дня.

Джек закрыл глаза, и под веками всплыла царапина на стене. Он считал дни поначалу. Каждое утро — он называл это утром, потому что просыпался, — он проводил ногтём по бетону. Тонкая белая борозда. Одна. Две. Десять. Пятьдесят. Сто двадцать. На ста тридцать восьмом он сбился. Потом кто-то приходил сверху и смывал эти царапины губкой. Губка. Откуда здесь губка? Оставляли еду — иногда — на верхней ступеньке. Хлеб. Вода в пластиковой бутылке. Иногда суп — остывший, с плёнкой жира на поверхности. Он не знал, кто это. Может, он сам. Может, голос. Может, кто-то снаружи, кто знал, что он здесь.

Где-то наверху скрипнула половица. Шаги. Тяжёлые, медленные. Прошли мимо люка, остановились, прошли дальше.

Или просто ветер. Старый дом постоянно разговаривал сам с собой — скрипел, вздыхал, переминался на фундаменте. Он жил, как живое существо: выдыхал сквозняки, похрустывал балками, капал водой из труб. Дом дышал, но не помогал.

Джек пошевелился. Ноги затекли. Левая ступня онемела, правая — как будто налилась свинцом. Он подтянул колени к груди, согнулся, упёрся лбом в коленные чашечки. Ткань джинсов — жёсткая, засаленная — пахла им. Его собственным запахом. Потом, грязью, кровью. Он пах как вещь, которую забыли в подвале.

— Они придут, — повторил он. В голосе не было веры. Просто ритуал. Как молитва, в которую перестал верить, но повторяешь, потому что иначе разорвёт.

— Кто? — Голос был мягок. Почти нежен. — Ты сам не знаешь их имён.

— Я вспомню.

— Нет.

Джек поднял голову. В левом глазу опять мелькнула женщина с пустыми глазами. Она стояла в углу подвала — там, где всегда стояла. Он знал, что её нет. Знание было, а картинка — есть. Он моргнул. Она не исчезла. Стояла и смотрела.

— Уйди.

— Я здесь, — сказала она, но голос был всё тот же. Голос из груди. — Мы всегда здесь.

Джек сжал челюсти. Зубы скрипнули. Он встал — медленно, по стенке, опираясь ладонями о влажный бетон. Отпечатки ладоней остались на стене. Тёплые. Он видел их пар — слабые следы на холоде.

Он подошёл к двери — тяжёлой, железной, с засовом снаружи. Дёрнул. Засов лязгнул — и затих.

— Открой, — сказал он голосу.

— Я не могу. Ты не хочешь.

— Я хочу.

— Ты врёшь.

Джек ударил ладонью по железу. Звон разлетелся по подвалу, ударился о стены, затих. Боль в запястье отдалась в локоть. Он сжал руку в кулак, разжал. Пальцы дрожали.

Он отошёл от двери, снова сел на пол. Прислонился спиной к стене. Сел в ту же позу. В ту же яму.

Где-то в углу, за трубами, что-то скреблось. Может, крыса. Может, голос просто играл с ним.

— Как тебя зовут? — спросил Джек.

Голос молчал.

— Ты же знаешь, как меня зовут, — сказал он. — Назови.

— Я назову. Когда ты забудешь.

Джек закрыл глаза.

В темноте он попытался вспомнить их лица. Те же — без имён. Рыжая. Тёмноволосая. Мальчик с ножом. Высокий с зелёными глазами. Девочка-художница.

Он их не вспомнил.

Тогда попробовал вспомнить своё.

Своё — тоже не смог.

Он открыл глаза. В углу подвала сидел мальчик. Лет двенадцати. С родимым пятном над бровью.

— Как тебя зовут? — спросил Джек.

Мальчик улыбнулся — слишком широко, слишком по-взрослому.

— Я не помню, — сказал он голосом Джека.

Джек выругался. Слово вырвалось хриплым, горловым, как у собаки. Он ударил кулаком по полу. Боль. Кость заныла — тупая, глубокая. Хорошо.

— Они придут, — сказал он уже не голосу. Себе. Стене. Мальчику в углу, который исчезал, когда он моргал.

В ответ — тишина.

Только капли. Семь. Восемь. Девять.

Где-то наверху скрипнула половица. Тяжёлые шаги прошли к люку. Замерли.

Потом — щелчок. Засов.

Джек замер.

Люк открылся.

Свет — настоящий, жёлтый, от лампы — ударил вниз. Боль в глазах была острой, режущей. Джек зажмурился.

— Эй, — сказал голос сверху. Чужой. Низкий. — Ты там живой?

Джек не ответил. Не мог. Горло свело.

— Я спускаюсь, — сказал человек. — Не дёргайся.

Лестница заскрипела под ногами. Тяжёлые сапоги. Три ступеньки. Четыре.

Человек вошёл в подвал. Высокий. Плечистый. Лица не видно — свет был сзади, и он стоял силуэтом.

— Джек? — спросил человек. — Ты меня слышишь?

Джек открыл глаза. Слёзы текли из них от света.

— Я не помню, — сказал он. Голос сел, сорвался на шёпот. — Как меня зовут?

Человек шагнул ближе. Опустился на корточки. Он был старый — морщинистый, седой, с чёрными глазами.

— Ты Джек, — сказал он. — Джек Холт.

Джек посмотрел на него. В чёрных глазах не было ни тепла, ни холода. Просто пустота.

— Ты меня знаешь? — спросил Джек.

— Нет, — сказал старик. — Но я знаю, кто ты.

Джек сглотнул. Во рту было сухо, язык прилипал к нёбу.

— Зачем ты здесь?

Старик улыбнулся. Улыбка не дошла до глаз.

— Чтобы забрать то, что осталось.

Он протянул руку. Ладонь была гладкой, белой, без единой морщины.

Джек посмотрел на неё. Потом вверх — на люк, на свет, на выход.

— Они придут? — спросил он.

— Кто?

— Мои. Мои люди.

Старик покачал головой.

— Они не знают, что ты здесь, Джек.

Джек закрыл глаза. В темноте под веками мелькнуло лицо рыжей. Смех. Громкий, с присвистом.

Имя. Оно было на языке. Почти.

Он открыл глаза. Старик сидел на корточках и ждал.

— Я не пойду, — сказал Джек.

Старик убрал руку.

— Хорошо. Тогда я приду завтра.

Он поднялся, развернулся, зашагал к лестнице. Сапоги скрипели по бетону.

— Подожди, — сказал Джек.

Старик остановился. Не обернулся.

— Что ты знаешь о них? — спросил Джек.

Старик молчал. Потом повернул голову — только лицо, только профиль.

— Они живы, — сказал он. — Но они тебя не ищут.

Поднялся по лестнице.

Люк захлопнулся. Засов лязгнул.

Снова серый свет. Снова капли. Снова тишина.

Джек сидел на полу, привалившись к стене.

Он понятия не имел, какой сейчас месяц.

Левый глаз болел — глухо, тяжело, как всегда.

Он попытался вспомнить их лица.

Не смог.

Попробовал вспомнить своё.

Тоже не смог.

Но почему-то, когда он думал о рыжей, у него дёргался уголок губ. Пытался улыбнуться. Или плакать.

Он не знал, что именно.

ГЛАВА 2.

1 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. Утро.

Артур проснулся за минуту до будильника.

Он лежал на спине, глядя в потолок. Жёлтое пятно от протечки на обоях расползлось за лето — теперь оно напоминало карту материка, который медленно тонет. Отец обещал заклеить ещё в июне. Сказал: «На выходных». Выходные прошли, потом ещё одни, и ещё. Пятно росло, а вместе с ним — тихое, въедливое раздражение, которое Артур загонял вглубь, как гвоздь в доску.

За окном было серо. Небо висело низко, будто набрякшее водой. Он повернул голову к тумбочке.

На ней лежала красная нитка.

Тонкая, шершавая, свёрнутая бантиком — как засохший ручеёк. Она лежала там ровно год. Не сдвинулась ни на миллиметр, не выцвела, не потеряла ни ворсинки. Артур протянул руку, коснулся её кончиком пальца. Холодная. Сухая. Как будто её только что сплели из чужой крови.

Он сел. Будильник зазвенел в ту же секунду — резко, дребезжаще. Артур щёлкнул кнопку. Звук оборвался, оставив в ушах звонкую пустоту.

Оделся. Джинсы — те же, что вчера; на коленке протёрлось пятно, похожее на карту. Футболка — серая, выцветшая, с оторванным ярлыком на вороте. Он натянул её через голову — ткань пахла шкафом и нафталином. Подошёл к окну.

На клёне напротив висел красный шарик.

Он был новым. Ярким, надутым до упругости, привязанным бечёвкой к тонкой ветке — той самой, что прошлой осенью качалась без листьев. Шарик покачивался медленно, хотя ветра почти не было. Словно кто-то стоял под деревом и дышал на него.

— Показалось, — пробормотал Артур.

Но голос дрогнул. Он сжал подоконник пальцами, вдавил ногти в краску. Отошёл. Шаги по лестнице — скрипучей, с протёртой серединой каждой ступени.

На кухне мать жарила яичницу. На сковороде шипело масло, и запах — резкий, маслянистый — смешивался с запахом старого кофе, который отец пил по утрам. София стояла у плиты спиной — плечи напряжены, лопатки торчат под халатом. Она не обернулась.

Отец сидел за столом. Марк Волкер читал «Брукфилдский вестник» — газета была пожелтевшей, с выцветшим шрифтом, словно её вынули из коробки, где она пролежала десятилетие. Первая полоса: заметка о пропавшем мальчике из соседнего города. Двенадцать лет. Ушёл из дома в среду, не вернулся. Нашли рюкзак в парке. Артур пробежал взглядом по строчкам — и перестал читать. Не хотел знать детали.

— Ты бледный, — сказала София, не оборачиваясь.

В её голосе была та же интонация, что и год назад. Когда она смотрела на него, а он отводил глаза.

— Спал, мам.

— Не ври.

Она не повысила голос. Просто сказала — ровно, как констатировала погоду. И Артур почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он сел за стол, напротив отца. Марк не поднял головы.

Яичница была горячей, но Артур не чувствовал вкуса. Жевал — и казалось, что жуёт влажную бумагу. Соль не солила, перец не жёг. Он запил водой из стакана — вода была комнатной температуры, с металлическим привкусом из крана.

Лиза вошла через минуту. Волосы собраны в хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Под глазами — тени, синеватые, как у человека, который не спал неделю. Она села напротив, взяла вилку, но есть не стала — просто держала её, постукивая зубцами по краю тарелки. Тихо. Раз-два. Раз-два.

— Ты видел? — спросила она.

Её голос был низким, почти шёпотом.

— Что? — спросил Артур, хотя знал.

— Шарик.

Он кивнул. Один раз, жёстко.

— Я сниму его после завтрака.

— Не поможет, — сказала Лиза. — Он вернётся.

Отец опустил газету. Складка между бровей углубилась, стала похожа на трещину в сухой земле.

— О чём вы?

Голос Марка был тяжёлым, как гравий. Он смотрел на них поверх очков — стёкла были грязными, в мелких пятнах.

— Ни о чём, пап, — Лиза ответила слишком быстро. Слишком гладко. — Просто шарик на дереве. Детский.

Марк перевёл взгляд на неё, потом на Артура. Не поверил. Артур видел это по тому, как дрогнула щека отца — едва заметный тик. Марк хотел спросить ещё, но вместо этого только вздохнул — тяжело, как выдох после долгой работы — и снова поднял газету.

София поставила сковороду на подставку, выключила конфорку. Медленно, почти церемонно вытерла руки о кухонное полотенце — белое, с вышитыми синими цветами, которое она берегла для праздников. Потом посмотрела на детей долгим взглядом.

Артур знал этот взгляд. Мать хотела что-то сказать, но слова застревали в горле, как рыбьи кости. Она сжала полотенце в кулак.

— Я позвоню в школу, — сказала она наконец. Голос был ровным, но в нём слышалась трещина. — Скажу, что вы болеете. Отдохните сегодня.

— Мам, мы не болеем.

— Отдохните, — повторила София. — Пожалуйста.

Она вышла из кухни, прижимая полотенце к груди, как ребёнок прижимает игрушку. Марк сложил газету, поднялся — стул скрипнул по линолеуму — и хлопнул дверью. На секунду в кухне стало тихо. Только холодильник гудел — низко, монотонно, как больной зуб.

Лиза положила вилку. Та звякнула о край тарелки.

— Она знает.

— Откуда?

— Не знаю. Чувствует. Как тогда, когда Джек пропал.

Артур посмотрел в окно. Шарик всё ещё висел на клёне. Теперь он казался больше. Или ближе. Или и то, и другое — как будто дерево само росло ему навстречу.

— После завтрака пойдём в гараж, — сказал Артур. — Макс ждёт.

— А шарик?

— Сниму по дороге.

Он доел яичницу — механически, не чувствуя ни вкуса, ни сытости. Встал, убрал тарелку в раковину. Тарелка звякнула о фаянс, и звук показался слишком громким в тишине.

Лиза сидела неподвижно. Сжимала вилку так, что побелели костяшки.

— Артур.

Он замер у раковины, не оборачиваясь.

— Ты помнишь его лицо? — спросила она.

Голос Лизы дрогнул на последнем слове.

— Джека, — сказала она. — Ты помнишь, как он выглядит?

— Конечно, помню.

— А я — нет.

Пауза. Тишина на кухне стала гуще, как вода.

— Пытаюсь — и не могу. Только глаза. Один зелёный, другой голубой. А всё остальное — пустое пятно. — Она провела пальцем по столу, оставляя след на засаленной поверхности. — Я вижу его — и не вижу. Как будто кто-то стёр лицо ластиком.

Артур хотел сказать, что это нормально. Что год прошёл. Что память стирает лица, если не видишь их каждый день. Что у них была другая жизнь — школа, дом, родители, сны. Но он не сказал. Потому что сам не мог вспомнить голос Джека. Ни интонации, ни смеха. Только молчание. Пустоту в том месте, где должен быть звук.

Он надел куртку — старую, с оторванной пуговицей на кармане. Вышел на крыльцо.

Утро было сырым. Асфальт блестел от росы, и трава на газоне казалась серебряной. Артур спустился по ступенькам — они скрипели под ногами, как старые кости. Подошёл к клёну.

Шарик висел на уровне его лица.

Бечёвка была мокрой, хотя дождя не было. Пальцы скользнули по ней — гладкая, прохладная, словно её вымочили в колодезной воде. Артур сорвал шарик, сжал в пальцах. Латекс лопнул с тихим треском, и воздух вышел резким, жарким выдохом.

Изнутри выпал жёлтый цирковой билет.

Артур поднял его с земли. Бумага была старой, истончившейся на сгибах, с загнутыми углами. Края пожелтели, словно билет пережил несколько десятков лет. На нём стояла цифра: 3. Напечатана чёрной краской, которая уже начала выцветать.

Он посмотрел наверх. Ветка, на которой висел шарик, была чистой — без следов бечёвки. Как будто ничего там и не было.

Артур сунул билет в карман куртки.

Лиза стояла на крыльце, сложив руки на груди.

— Что там? — спросила она.

Он покачал головой.

— Ничего. Пустой.

Она не поверила. Но не спросила снова.

Они пошли по улице. Шаги по мокрому асфальту — тихие, почти беззвучные. За ними — пустой дом, в котором мать стояла у окна и смотрела им вслед, прижимая к груди полотенце.

Подвал бабушки Дженни. Полдень.

Гараж на Третьей улице закрыли ещё в августе. Сосед, старый ветеран с тростью, нажаловался на «подозрительные сборища». Полиция приезжала дважды. Первый раз просто посмотрели, второй — велели освободить помещение. Артур тогда снял со стены карту и забрал конверты за пять минут до того, как патрульная машина подъехала к воротам.

Теперь они собирались в подвале у бабушки Дженни.

Старуха жила на Первой улице, в доме с покосившимся крыльцом. Ей было под восемьдесят, но глаза остались светлыми, почти прозрачными, как вода в роднике. Она не спрашивала, зачем им ключи. Просто протянула связку — железная, с ржавым кольцом — и ушла греметь кастрюлями наверху. Только сказала: «Закрывайте дверь плотно. Сквозняк варенье портит».

В подвале пахло углём, старой мебелью и чем-то сладковатым — наверное, вареньем из стеллажей. Вдоль стен стояли банки — вишнёвое, смородиновое, клубничное. На каждой — бумажная наклейка с годом: «1979», «1981», «1984». В углу — ржавая печка, похожая на уснувшего зверя. Посередине — складной стол, заваленный конвертами. Лампа на проводе свисала с потолка, раскачиваясь от сквозняка, и тени ползли по стенам.

Лиза сидела на перевёрнутом ящике, разбирая почту. Она делала это уже час. Большинство писем были короткими — по несколько строк. «Я видел», «Помогите», «У нас пропала девочка». Иногда — без обратного адреса, только город и дата. Она раскладывала их в три стопки: пустые — те, где были только слова без сути; подозрительные — те, что пахли ловушкой; важные — те, где просили помощи.

В важной стопке лежало три письма.

Артур вошёл через минуту после Лизы. Бросил на стол жёлтый билет с цифрой 3. Тот упал на бумагу, и звук был сухим, как щелчок.

— Нашёл в шарике, — сказал он, садясь на ящик. — Не говорил по дороге. Думал.

Лиза взяла билет, повертела в пальцах. Потёрла край — краска не стёрлась.

— О чём думал?

— О том, что это значит. Тройка. Первая была у Эрика. Вторая — у Эмбер. Третья — у кого?

— Ни у кого, — Лиза положила билет обратно. — Мы не нашли тело Дерека. А Брайса он вернул. Может, цифры вообще не про убийства.

— А про что?

— Не знаю.

Артур сидел, упёршись локтями в колени. Ладонь лежала на колене — пальцы сжаты, ногти впились в джинсу. Он смотрел на билет, на карту, на конверты — и ни на чём не мог задержать взгляд.

— Покажешь матери? — спросил он.

— Нет.

Лиза не стала спрашивать почему. Просто кивнула. Она знала: мать не выдержит ещё одного жёлтого билета. После того как они рассказали про Эрика, София два месяца молчала. Просто ходила по дому, гладила бельё, ставила чайник — и молчала. Потом однажды ночью Артур услышал, как она плачет в ванной. Тихо, почти беззвучно — как вода, которая капает в раковину.

Лиза разбирала конверты дальше. Она уже сняла с них марки — складывала в коробку для коллекции, которую начала ещё в детстве. Потом открыла первый — из Чикаго.

Письмо было от Клэр.

Бумага синяя, в клетку, оторванная от тетради. Почерк мелкий, торопливый, с нажимом — некоторые буквы продавлены насквозь.

«Артур, Лиза. Привет из Чикаго. Я нашла ещё двоих выживших. Они видели то же, что и я. Они были в театре «Палас». Там не просто пустое здание — там что-то живёт. Стены помнят. Я боюсь идти туда одна. Но если вы поедете со мной — может, справимся. Напишите. Я жду. Клэр.»

Лиза прочитала вслух, не поднимая глаз. Артур слушал, постукивая пальцами по ящику.

— Чикаго потом, — сказал он. — Что ещё?

Второй конверт. Без обратного адреса. Штемпель Детройта — размазанный, грязный, с пятном от кофе. Внутри — газетная вырезка. Пожелтевшая, с обтрёпанными краями. Заметка из местной газеты: пропавший мальчик. Маркус Гейтс, семнадцать лет. Исчез две недели назад из дома на Девятой улице. Под вырезкой — карандашная строчка. Буквы были крупными, чуть дрожащими, как у человека, который писал на коленке:

«Я помню клоуна. Помогите.»

— Он жив, — сказала Лиза. — Раз написал.

— Или кто-то написал за него, — Артур поднял глаза. — Как тогда, в особняке. Мальчик в подвале.

Она помнила того мальчика. Серое лицо, просвечивающая кожа, как у восковой фигуры. Он сидел в углу и шевелил губами, но голоса не было. Он исчез, когда они ушли. Артур сказал — навсегда.

— Проверим, — Лиза отложила конверт. — Как с Клэр. Поедем, поговорим.

— Денег нет.

— Эмма копила всё лето. Хватит на автобус до Детройта и обратно. И на еду, если брать с собой бутерброды.

Артур помолчал. Пальцы застыли на ящике. Он смотрел на вырезку, на имя — Маркус. Семнадцать лет. Чуть старше него самого.

— Третий конверт, — сказал он. — Откуда?

Лиза взяла третий. Штемпель Нью-Йорка. Белый конверт — чистый, без пятен, без помятостей. Бумага плотная, дорогая. Внутри — лист, сложенный втрое. Она развернула его.

Одна фраза. Посередине.

«Кинжал в цирке. Но не берите его без карты.»

— Что за карта? — спросил Артур.

— Понятия не имею. Может, Элиас прислал.

— Или ловушка.

Лиза отодвинула конверт на край стола. Тот съехал, задев банку с клеем. Клей подскочил, пошатнулся, и Лиза успела придержать его рукой.

— Когда едем в Детройт? — спросила она.

— Через две недели. Родителям скажем — конкурс рисунков. Я придумаю.

— Ты всегда придумываешь.

— Кто-то должен, — она дёрнула плечом, и в этом жесте была усталость старше её лет. — Если не я — кто.

Лиза посмотрела на билет с цифрой 3. Он лежал на столе, жёлтый, истончившийся на сгибах.

— Что с ним сделаем?

— Оставим здесь, — Артур встал. — Как напоминание.

Он подошёл к карте Брукфилда, которая висела на стене. Карта была старая — 1972 года, с выцветшими линиями улиц и пятнами от влаги. На ней уже были пришпилены два билета: с цифрой 1 и цифрой 2. Артур пришпилил третий рядом — булавка вошла в бумагу с сухим хрустом.