Родная кровь

В гараже, который присмотрел себе Абишев, было пусто. Никаких полок, заваленных барахлом, которое жалко выкинуть. Никаких повешенных на стены лыж или детских санок. В углу притулился маленький верстках с тисками, на котором стоял ящик с инструментами, переделанный из почтовой коробки. Смотровую яму закрывал массивный люк с навесным замком.

— Едут, — Терьер вошёл в гараж.

Фарид стоял возле верстака, вертя в руках плоскогубцы. Одинокая лампочка в сотню ватт разгоняла по углам тени. Кроме них с Терьером внутрь никто не заходил. Пара человек — мелкие сошки для поручений — смиренно и безропотно ждали снаружи. Они и сами не особо рвались попадаться Фариду на глаза. Сегодня Абишев с утра был не в своей тарелке, хмурился больше обычного, скрежетал зубами, бранился и разговаривал исключительно матом. Не помогла ни водка, ни вызванная девка. Даже сделалось хуже — Абишев разбил о стену любимую фарфоровую чашку лишь потому, что кофе в ней оказался слишком горячим и Фарид обжёг губу. Пожалуй, один Терьер и не боялся оказаться рядом с бешенным казахом. Может быть, эта его уверенность и бесстрашие, оберегали Терьера от гнева Абишева, рядом с которым Терьер казался просто коротышкой.

Машина подъехала к раскрытым гаражным створкам. С заднего сидения выволокли пленённого мужчину, потащили внутрь. Он упирался и дёргался, но стальные пальцы качков не давали ни малейшего шанса получить свободу. Забыв о том, что может получить очередной тычок, мужчина завопил:

— Отпустите! Вы хоть знаете, кто я? Что вы делаете? Куда вы меня приволокли?

— Ш-ш-ш, — зашипел Фарид.

Губы его презрительно кривились, глаза превратились в совсем узкие щёлки. Весь он стал похож на дикого зверя, готового броситься на человека. В такие моменты перед Фаридом пасовали все, поджимали хвост и сдавались на милость победителя. А те, кто думал, что сможет совладать с необузданным нравом Абишева, недолго задерживались на этом свете. Фарид не знал ни жалости, ни сострадания, ни милости к проигравшему.

Брыкающегося мужчину ввели внутрь. Один из качков легонько ударил его под колени, заставляя склониться. Второй сдёрнул с головы пленника наволочку, пропитавшуюся потом, кровью и слюной. От яркого света мужчина заморгал, но с колен подняться не пытался — крепкие руки на его плечах всё равно не позволили бы ему этого сделать.

Фарид мягкой походкой приблизился. Когда он заслонил собой свет лампы, в глазах мужчины появилось узнавание и ужас.

— Вы?.. Вы?.. Я…

— Думал, твои менты тебя защитят? Ты им не нужен без бабла. Ты вообще никому не нужен без бабла. Даже жене своей и щенкам, — Фарид говорил тихо, немного сонным голосом, в котором угроза чувствовалась гораздо острее, чем в крике. — Где они все?

Абишев обвёл гараж взглядом. Ни один из присутствующих не рискнул встретиться с его глазами.

— Я же тебе, как человеку говорил, что нужно делиться. И тогда никто на тебя не посмеет руку поднять. Никто не посмеет на твои варёнки рот раскрыть. Потому что ты подо мной будешь. Помнишь разговор этот?

— Но, но, но… — цеховик начал заикаться, не в силах собрать мысли.

Когда к нему нагрянул Абишев, в кабинете был ещё знакомый милиционер, которому регулярно платилась денежка за то, чтобы предупреждал об облавах и вообще способствовал спокойной работе предприятия. Рядом с человеком в погонах было спокойно. А сейчас цеховик один на один с бандой.

— Помнишь, — кивнул Абишев. — Вижу, что помнишь. Я вот тоже многое помню.

— Вы меня не так поняли. Я ведь не мог при менте сказать, что я бы и рад, чтобы вы за меня были, — мужчина сглотнул тягучую от крови слюну и заговорил, преданно заглядывая в скуластое лицо Фарида.

— Нда-да.

— Я буду вам платить. Сколько скажите, столько и буду, — своя жизнь в любом случае стоит гораздо дороже.

— Конечно будешь, — Фарид присел на корточки, чтобы оказаться с цеховиком лицом к лицу. — Но пойми в чём дело. Если я тебя сейчас не накажу, что обо мне люди подумают? Плохо люди подумают. Скажут: «Фарид размяк. Фарида можно посылать на три буквы, и он побежит. А потом можно ему деньги в лицо кинуть, он утрётся». Так люди скажут. Верно?

— Нет. Да, — мужчина сначала замотал головой и тут же затряс ею, не понимая, куда клонит этот страшный человек.

— Наказать я тебе должен.

Фарид грубо взял цеховика за мокрую от липкого пота ладонь. Тот попытался вырвать руку, но не вышло. Абишев, глядя своей жертве в глаза, захватил губами плоскогубцев ноготь на указательном пальце и рванул.

Гараж наполнился криком. По брюкам пленника потекло. Запахло мочой. Мужчина принялся дёргаться и безостановочно орать. Из раны, похожей на кусок мяса, полилась кровь, пачкая и руку Абишева. Тот, не поморщившись, перехватил плоскогубцы поудобнее.

— Нет! Нет! Не надо! — кричал цеховик, сжимая пальцы в кулак.

Страшнее, чем боль, — ожидание боли, которую уже знаешь. Эту аксиому Фарид давно выучил. Пользовался ею. Иной раз ставя во главу всего происходящего.

На бесстрастном лице Абишева не дрогнул ни один мускул, когда он вырвал ещё один ноготь. Цеховик надсадно кричал. Один из качков отвернулся, его замутило от вида крови. Второй просто не смотрел на то, что происходит, впиваясь пленнику в плечо пальцами, глуша таким образом собственный страх. Только Терьер цепко наблюдал за происходящим.

***

Шагая по улицам родного города, Миша Заболотин смотрел на прохожих с презрением и чувством собственного достоинства. Но никто не мог рассмотреть его наглого, оценивающего взгляда из-за солнечных очков. Дымчатые стёкла, шикарная оправа с нанесённым фирменным лейблом делали эти очки предметом зависти не только сокурсников, преподы заглядывались порой на разодетого в иностранные вещи студента. И за спиной, и в глаза Мишу называли фарцовщиком. А при любой его прогулянной лекции, небрежного конспекта или провального ответа ему с ухмылкой советовали бросить ВУЗ и пойти в торговлю, раз это у него хорошо получается. Миша имел неосторожность однажды ляпнуть:

— Советская торговля и без меня загнётся. А мне и загранки хватит.

Сказал это Заболотин злобной старой карге — Светлане Петровне, ведущей у их потока литературу, на которой обожала монотонным дребезжащим голосом цитировать Маяковского и Есенина. Поднялся скандал вплоть до вызова родителей и угрозы отчисления. Тогда Заболотин-папа как-то решил вопрос, всё-такие не последний человек в горисполкоме. Миша, конечно, получил нагоняй дома и впредь держал язык за зубами. Но мечты о лучшей жизни, чем у его родителей, хоть и выезжающих за границу, не оставляли. Мише так хотелось дышать воздухом западной свободы, что он и не думал останавливаться. Если раньше он по-тихому толкал вещи, которые родители привозили из редких командировок, перепродавал то, что сам покупал у родительских друзей, которые были порасторопнее четы Заболотиных, то со временем, курсу к третьему, у Миши появились собственные знакомые среди моряков и командировочных, которые поставляли ему не только джинсу.

Вот сейчас в портфеле с небрежно перекинутой через плечо лямкой лежало целое состояние — с десяток новейших пластинок. Все без единой царапины, в родной фабричной целлофановой упаковке. Как ни хотелось Мише самому послушать хотя бы одну, чтобы оценить качество да и просто пообжиматься с Жанкой под зарубежную попсу, но ни одну пластинку он не вскрыл. За нераспакованное можно выручить гораздо больше.

Щурясь сквозь очки на яркое апрельское солнце, Заболотин подошёл к дому, где на втором этаже жил его приятель Мазурик — Мазур Славка. У Славки никогда никого не было дома и там можно спокойно торговать вещами с примеркой. Опять же — почти центр, но во дворах, не на самом виду, добираться удобно с любого района. Мазурик просил за предоставленную «точку», как он любил называть свою квартиру, немного — скидку на шмотки и что-нибудь сладкое. Толстый Мазурик жить не мог без конфет, поэтому на его лице всё время красовались прыщи.

«Что-то не то», — подумал Миша, взявшись за подъездную руку. Заболотин замешкался, тайком осмотрелся сквозь очки. Вроде бы, всё как обычно, но внутри забегали противные колкие мурашки, а в желудок провалился камень.

Из подъезда, чуть не стукнув дверью застывшего Михаила, вышел мужчина в костюме и чёрном пальто. Решительной походкой он направился к припаркованной на дальней стороне подъездной дорожки серой машине. Заболотин проводил незнакомца взглядом, но тому, как будто бы, и дела не было до Миши. С усилием Миша стряхнул с себя оцепенение и вошёл внутрь.

Мазурик открыл быстро, словно всё это время стоял у дверей. Миша улыбнулся приятелю:

— Дома взрослые есть?

Обычно Заболотин задавал какой-нибудь глупый вопрос и входил. Это было что-то вроде традиции. Уже внутри приятели здоровались, и Мазурик первым лез в портфель или сумку Миши, чтобы посмотреть, что тот принёс. Не из жадности, просто ему было любопытно увидеть заграничные штучки. На этот раз Мазурик даже не улыбнулся, он затравленно бросил взгляд через плечо. Его мясистый подбородок немного подрагивал от волнения.

— Предки дома? — шёпотом спросил Миша, готовясь разыграть сценку подготовки к зачёту.

— Это… проходи, наверное, — Мазурик снова оглянулся себе за спину и перевёл на Заболотина испуганный взгляд.

Кто-то внутри квартиры, совсем рядом с прихожей досадливо крякнул. По одному этому невнятному звуку Миша понял, что Слава Мазурик не просто не один, что у него кто-то, с кем лично Мише встречаться не желательно. Особенно учитывая, что у него в портфеле не только пластинки, но и немного валюты, которую он обменял у того же морячка, привёзшего музыку. Что будет, если его со всем этим добром возьмут, Миша не думать не хотел. Тут и папа не поможет.

Развернувшись, Заболотин бросился бежать вниз по лестнице. За его спиной раздалась ругань:

— Уйди с дороги, жирдяй! Стоять!

Но Миша перепрыгивал через ступени, рискуя подвернуть и сломать ноги. Он выскочил из подъезда, как ошпаренный. И столкнулся с тем самым мужчиной в костюме и пальто, что несколько минут назад чуть не ударил его дверью. Тело Заболотина действовало без участия мозга. Глаза едва зафиксировали, что мужчина потянулся куда-то под полы пальто, а руки уже пихали его в грудь. Убегая, Миша набрал столько скорости, что буквально снёс вставшего на пути. Прижимая к себе портфель, чтобы он не мешал бежать, Заболотин рванул дворами. Длинные ноги, адреналин и страх гнали его, придавая сил.

***

— А Славка Мазурик оказывается поперёк выхода встал и пузом всё перегородил. Им пришлось его валить на пол, чтобы выскочить, — Миша рассказывал Жанне о своих приключениях с таким вальяжным видом, будто не было того побега с мыслями, что вот сейчас серьёзные дяди схватят его и поволокут в застенки, откуда за валютные операции ему уже никогда не выйти.

— Так откуда у Мазурика «эти» взялись? — Жанна прижималась к Заболотину, заглядывая ему в глаза.

Парочка устроилась на родительской огромной постели Заболотиных, пользуясь тем, что они ушли к кому-то в гости и собирались вернуться только поздно ночью.

— Да кто-то из соседей Мазурика сдал, что к нему якобы иностранцы ходят. И что сам Мазурик барыга и фарцовщик. А какой с него фарцовщик, если он только баблгам может выцыганить возле гостиницы? Вот если бы меня там прихватили, то было бы, конечно.

— Так Мазурик может про тебя рассказать? — Жанна приподнялась на локте, не заботясь, что покрывало сползло и обнажило её острую грудь.

— Не расскажет, — улыбнулся Миша. — Мазурик только с виду дурачок жирный. А так-то он на математическом учится, большие надежды подаёт. Что-то там по кибернетике у него какие-то проекты и работы.

Жанна снова легла, устроив голову на груди любимого. Она представила себе, что было бы, если бы Мишу поймали. Это оказалось настолько страшно, что девушка заплакала, крепче прижимаясь к Мише.

— Ну ты чего, глупышка? — Заболотин погладил Жанну по голове. — Со мной ничего никогда не случится. С нами ничего никогда не случится плохого. Мы всегда будем вместе. Всё хорошо, не плачь. Всё хорошо. А будет ещё лучше, вот увидишь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Миша крепко обнял шмыгнувшую носом Жанну. Полумрак комнаты, в которую солнечный свет пробивался сквозь задёрнутые шторы, скрывал их двоих от всего мира. Заболотин действительно чувствовал себя самым счастливым и везучим на свете.

***

2025 год

— Как же от тебя воняет! — Сергеев скривился и открыл форточку.

В кабинете через несколько минут после того, как оперативники ввели задержанного Романа Карташова, распространился запах прокисшего пива, пота и какого-то выедающего глаза парфюма. В отдел Карташова доставили вызванные ППСники. В свою машину Сергеев сажать перепачканного после падения Романа не захотел. Зато сейчас полицейские почувствовали всё на себе.

— Это дорогой одеколон. Мне мама подарила, между прочим, — Карташов если и был пьян, то не сильно.

Мужчина сидел на стуле рядом со столом Курёхина, который вносил его данные в протокол. Паша старался дышать, что называется, через раз, борясь с подкатывающей тошнотой.

— Вы меня за что задержали, а? За что, я вас спрашиваю? — поняв, что это не коллекторы или кто-то ещё из кредиторов, Карташов несколько осмелел.

— Гражданин, вы бы тон сбавили, — посоветовал Сергеев.

— А мне нечего скрывать. То, что на суд не явился, так у меня справка есть. Я болел. У меня было подозрение на аппендицит. Вот, — Роман задрал кофту вместе с футболкой, демонстрируя голый живот.

Что там должны были увидеть полицейские, осталось загадкой. Сергеев, сидя на подоконнике, вдыхал свежий воздух:

— На какой суд?

— Так вы что ли не про алименты меня взяли? Платить я всё равно не буду. Пусть сначала докажет, что они мои дети. А потом я решу, сколько ещё платить. Чтобы эта овца за мой счёт шиковала? Обойдётся!

— Слышь, — Виктор нехотя подошёл к Карташову и склонился к нему. — Сам-то за чей счёт живёшь?

— И чё? — Карташов уставился на оперативника мутными глазами.

— Виктор Иванович, пришёл ответ по задолженности. Нет ничего.

— Плохо, Паша, что нет. Но будет, ты, гражданин Карташов, не переживай.

После слов Романа про бывшую жену и детей, Сергеев вообще перестал считать его за человека и за мужчину. Майор рассматривал сидящего на стуле Карташова и пытался понять, мог ли тот убить мать. Если да, то он слишком спокоен, находясь в отделении полиции. Если нет, то кто это мог сделать? «И зачем он от нас побежал? Явно же всё рыло в перьях», — подумал Сергеев, присаживаясь на стол Курёхина.

Муранов приехал только через полчаса, когда и полицейские, и Карташов порядком друг другу надоели. Допрашивать без Данила Сергеев не стал — потом пришлось бы начинать всё с начала, а этого итак не избежать, пока идёт следствие. По изменившемуся лицу следователя, Виктор понял, что тот сразу учуял запах от Карташова.

— Здравствуйте. Меня зовут Данил Александрович, я следователь по делу об убийстве Анны Ивановны Карташовой, — как можно проще представился Муранов.

Курёхин тут же освободил для Данила свой стол, с удовольствием пересаживаясь на подоконник. Муранов успел снять пальто и пристроить его на вешалку, когда до Романа дошёл смысл сказанного:

— Чё? Чё сказал?

— Ваша мать, Анна Карташова была найдена вашим братом Олегом Карташовым.

— Мама умерла? — на глазах Романа выступили слёзы.

Данил никогда прежде не видел, чтобы слёзы набухали так быстро и были такими огромными. Если бы не увидел сам, то подумал бы, что Роману закапали в глаза какую-то жидкость, как делают в кино.

— Анна Карташова была убита, — следователь нарочно не говорил о деталях.

Эта уловка известна с незапамятных времён, но продолжала работать безотказно и сейчас. Выведенный из состояния равновесия допрашиваемый прокалывался на мелочах.

— Вы задержаны по подозрению в причастности к совершению данного преступления. Вам положен адвокат. У вас есть право на один звонок в моём присутствии. Вам есть кому позвонить?

Карташов размазывал слёзы кулаками по лицу, оставляя грязные следы. Думал над вопросом он недолго:

— Брату, брату буду звонить. Только у меня нет телефона.

— Конечно, ты ж его в «Пегасе» оставил, — сказал Сергеев и обернулся к Муранову: — Мы телефон его изъяли и передали криминалистам. Пашка вон сгонял.

— Хорошо, — кивнул Данил. — Роман Евгеньевич, вот телефон, можете звонить.

Следователь подвинул задержанному стационарный телефон. Тот поднял трубку и уставился на цифры. На лбу его пролегли морщины, брови нахмурились. Шмыгая носом, Роман начал медленно нажимать кнопки.

— Как ты, Карташов, живёшь? Вообще мозгов ни на что не хватает? — Виктор подошёл к телефону и быстро набрал номер Олега Карташова, который значился на страницах вчерашнего протокола.

— Спасибо, — Роман сжал трубку обеими руками, сильно прижимая её к уху.

Олег ответил на звонок после третьего гудка. Едва услыхав голос брата на том конце, Роман затараторил:

— Олежик! Олежик, меня менты взяли. Они говорят, что мать умерла. Чё делать? Чё мне делать? Вытащи меня отсюда! Брат!

Никто не услышал, что сказал в ответ Олег, только Роман отнял трубку от лица и ошарашенно в неё уставился. В трубке пищали короткие гудки отбоя. Олег не стал говорить.

— Я так понимаю, адвокат у вас будет по назначению? — утвердительно сказал Муранов. — Это мы сможем организовать только завтра утром. Гражданин Карташов, сейчас вы можете всё рассказать, а можете дождаться адвоката…

— Да не в чем мне признаваться! Вы что? Думаете, что я маму убил? Вы чего? Это же мама! — перебил его Карташов. — Да я никогда!

— А соседи говорят, что ты мать регулярно по квартире гонял, когда чертей ловил. Что она в синяках от тебя ходила. И соседкам жаловалась на это, — безбожно врал Сергеев, склоняясь к задержанному.

Дышать рядом с Карташовым было невозможно, но Виктор знал, как действует на людей, когда к ним приближается полицейский и говорит обвиняющим тоном. Тут хочешь — не хочешь, а начинаешь нервничать.

— Это было один раз!

— В этот раз что не поделили? А? — наседал Сергеев.

Муранов морщился, он не был в восторге от действий полицейского. Любой адвокат разнесёт такие показания, даже не выходя в суд.

— Да я не был дома несколько дней! — кричал Карташов. — Чем хотите клянусь.

— Клятвы в суде не учитываются, — заметил Муранов, беря ситуацию под контроль. — Роман Евгеньевич, вы можете что-то сказать по существу дела?

— Я ничего не знаю. Мамочка, — Роман начал шмыгать носом ещё чаще.

— Бесполезно с ним сейчас разговаривать, — Виктор отошёл к подоконнику и согнал с него Курёхина.

— Согласен. Я сейчас быстро вам поручение и сопроводиловку оформлю, свозите Карташова в Бюро. Пусть там подногтевое его возьмут. Судя по амбре, с водой гражданин не контактировал.

— Давай, Данил Саныч, пиши, — вздохнул Сергеев. — Нам дома-то делать нечего. Это ты у нас теперь конь стреноженный. Тебе-то надо домой, а нас с Пашкой никто не ждёт.

Муранов только покачал головой. Связываться с Виктором не имело смысла. В том, что оперативник выполнит задание, Данил не сомневался. А дома его и правда ждали. К этому он сам ещё не до конца привык. И это состояние было для него чем-то новым, дарящим радость и ощущение уюта. Печатая на ноутбуке Курёхина документы, Муранов улыбался краешками губ. Сейчас в нём не было ничего пугающего и настораживающего, как это случалось обычно.

***

В первую секунду после пробуждения Данила охватила паника. Сердце колотилось, адреналин разгулялся по крови, прогоняя остатки сна. В его квартире кто-то ходил! Ещё не раскрывая век, Муранов затаил дыхание и прислушался. Ему точно не показалось и не приснилось — в кухне был кто-то.

Только соскочив на ноги, готовый действовать, Данил проснулся окончательно. Накрывшее напряжение тут же ушло. «Это Таня. Это Таня на кухне», — сообразил мужчина. Они с Леной переехали к нему всего несколько недель назад и привыкнуть к тому, что впервые в жизни в его доме живёт не только он сам, а ещё любимая женщина с дочерью, Данил не успел. Таня, сопротивлялась переезду, но Муранов настоял:

— Мы же не подростки, чтобы встречаться и видеться, когда есть время. Да и Лене будет удобнее до школы добираться.

Авхутская взяла время подумать. Идти в дом к мужчине, пусть даже такому, как следователь Муранов, было страшно. До этого жизнь обходилась с Татьяной настолько жестоко, что женщина просто не могла поверить, что теперь всё будет по-другому, что наконец-то к ней пришла не только любовь, но и спокойствие. Она терзала себя сомнениями, накручивала, придумывала сотни ситуаций, которые не сулили ничего хорошего. Однажды ночью, когда Таня сидела на кухне перед давно остывшим чаем и бездумно крошила коржик на блюдце, из своей комнаты вышла заспанная Лена, собиравшаяся попить водички.

— Мам, ну что тут думать? — спросил ребёнок. — Ты же Данила любишь? И он тебя. Я-то вижу. Давай переедем. А если он будет тебя обижать, то просто вернёмся сюда. Это же наша квартира и никто теперь ничего не сделает.

С той минуты всё стало просто и легко. Они жили с Данилом, а в их квартире потихоньку делался ремонт. Татьяна собиралась попробовать сдавать квартиру, чтобы рассчитаться с долгами, которыми её наградил отчим.

— Привет. Мама гренки пожарила, садись, пока не остыли, — Лена, казалось, быстрее всех привыкла, что теперь они семья, пусть и нигде не зарегистрированная.

— Доброе утро, — сказал Данил, всё ещё испытывая какую-то неловкость.

Муранов не умел разговаривать с детьми. Своих у него не было, а с двоюродными братьями и сёстрами, которые обзавелись наследниками, он отношения не поддерживал. Было сложно понять, как вообще говорить с ребёнком. О чём? И будет ли он сам интересен подростку? И всё же Данил старался.

Татьяна поставила перед ним тарелку с гренками и села напротив. Лена сидела с боку, болтала ногой и умудрялась говорить с набитым ртом:

— У нас сегодня контрольная по математике. Я сразу предупреждаю, что получу тройку. А потом я пойду к Лере, мам ты обещала, что можно. Да?

— Ну раз обещала, то да, — Таня была рада, что у дочери появилась подруга. — А ты допоздна?

— Скорее всего, — кивнул Данил. — У меня сегодня пара допросов и выезд на следственный эксперимент. Потом куча бумажной волокиты.

— Про эксперимент расскажешь? — загорелась Лена. — У тебя там кто? Маньяк?

— Лена! — воскликнула Татьяна.

— Всё хорошо, — Муранов положил ладонь на руку женщины. — Нет, не маньяк, но тоже не очень хороший человек. Я надеюсь, что ему дадут самый максимальный срок.

— Я когда вырасту, буду, как ты, — сообщила Лена, запихивая в рот последний кусочек поджаренного хлеба. — А ещё лучше, как дядя Витя. Он классный. А ты сегодня дядю Витю увидишь?

— Предпочёл бы не видеть, — усмехнулся Данил.

— Приветик ему передавай. Я умчалась.

Чмокнув по пути мать в щёку, девочка действительно вприпрыжку умчалась в прихожую. Данил прислушался к себе — это было что-то новое, что-то прекрасное — слышать, как ребёнок собирается в школу, сидеть напротив любимой женщины, есть вкусный завтрак, который ему приготовили. Он улыбался. Улыбалась Татьяна. День обещал быть хорошим, несмотря на загруженность на работе.

***

— Муранов! Вы почему здесь? — Константин Николаевич Агатов остановил следователя, поднимавшегося на крыльцо Следственного управления.

— Я здесь работаю, — ответил Данил и про себя подумал, что нужно бы меньше общаться с Сергеевым, его манеры оказывалась заразны.

— Данил Александрович, я из ума не выжил, и мой вопрос касается другого.

Сам Агатов только что вышел из автомобиля и направлялся к Муранову через небольшую площадку. По начальнику Данила сразу было понятно, когда тот сердится — усы Агатова топорщились, а брови сходились в одну линию.

— Тогда я не понял вашего вопроса, — пожал плечами следователь. — На планёрку точно не опаздываю. Тем более, вы тоже здесь.

— Муранов у вас убийство очередное. Вы что, сводки не читаете? Чем вы вообще заняты? Вам должен был сообщить дежурный.