Родная кровь

***

— Да Ромка это! Ромка, больше некому! Ох, говорила я Аньке, чтобы она сыночку своего не баловала. А она, нельзя о покойниках плохо, но дура дурой была, прости Господи. Ты разувайся, полы мытые, — баба Вера со вздохом удовольствия скинула надоевшие угги.

— Ромка — кто такой? — Сергеев послушно снял ботинки.

— Ну-ка прими. Упрела там вся, — пенсионерка отдала майору пуховик, взяла пакеты и понесла их на кухню, не переставая разговаривать: — Ромка — сын младший, непутёвый. Всю кровь из Аньки выпил, подлец. Как с мальства начал шкодить, так и не остепенился. Не то что Олежик. Вот тот парень — молодец. И выучился хорошо, и специальность у него есть, и сам квартиру купил. Матери как мог помогал, братца своего тянул. Но и он не железный ведь. Сколько можно? Бугаю уже четвёртый десяток доходит, детей прижить успел, а всё ему надо чтобы кто-то сопли подтирал. Тьфу, а не мужик получился.

На кухни бабы Веры пахло борщом и какой-то выпечкой. Виктор уселся на предложенный табурет, глядя, как женщина разбирает покупки.

— Ну а с чего вы решили, что это Ромка мать убил?

— Ну а кто? — удивилась пенсионерка. — Он тут ошивался на неделе, сама видела. Пьяный вусмерть был. А он когда выпьет, Анька говорила, что начал чертей ловить. Всё, говорит, к нему баба какая-то «ходила», чёрная. А я Аньке-то и сказала, что это не баба к нему приходит, а «белочка». И что лечить надо Ромку, а не откапывать.

— И часто к нему «белочка» являлась?

— Вот тут не скажу.

— И что? Он буйным становился? На мать руку поднимал?

С таким Сергеев сталкивался чуть ли не каждый день, так что ничему не удивлялся. И алкашей всяких мастей майор насмотрелся, как и на то, что они в состоянии белой горячки вытворяли. Дело казалось простым — только протокол правильно оформить, экспертизы собрать — и можно забывать о нём.

— Да, вроде нет, — пожала плечами баба Вера. — Но Анька, может, стеснялась говорить. Синяков я на ней не видела, так можно же бить так, что и незаметно. Опять же, не каждый день мы с ней виделись, так по-соседски когда-никогда в подъезде или на улице пересечёмся.

— А тело её, значит, Олег нашёл?

— Он родимый. Ох и жалко парня! — баба Вера всплеснула руками. — Теперь всё на нём, а он, вишь, как поплыл-то. И ведь как чувствовал, что не так с матерью. Говорил, что тревожно ему, что мать трубку не берёт. Да всё в квартиру не решался войти. Видно, чуяло сердце, что не увидит мать-то живой. О-хо-хонюшки.

— А вы ничего подозрительно не слышали из квартиры Карташовых? Ругань? Драку?

— Куда там? Я ж глохнуть на старости стала. Иной раз и не слышу уже. Но так чтобы прям сильно шумно не было.

— А Романа когда, говорите, последний раз видели?

Баба Вера уставилась на майора, уютно усевшегося на табурете и перебирающего конфеты в открытой вазочке.

— На неделе, — сказала пенсионерка. — Шёл до матери пьянющий. Проследила, как в подъезд вошёл — и всё. Оно мне надо за ним смотреть? В телевизоре интереснее.

— А тогда ещё вопрос, — Виктор незаметно зажал в кулаке шоколадную конфету, — Роман где живёт? Я так понял, что не с Карташовой.

— Да почти и с Анькой жил. А так ему от бабки квартира досталась, он там обитал. Деньги где раздобудет, пьёт у себя, потратит всё — к матери на поклон. И та, дура набитая, принимала. Вот и допринималась, дожалелась. Это ж каким зверем надо быть, чтобы мать родную в живот ножом? Это ж нелюдь. Сказать бы чтобы она его лупила или как-то обидела сильно, так нет. И вот такое получилось. Надо будет в церкву сходить, свечку за Анькин упокой поставить.

***

Из квартиры Карташовых доносились громкие голоса. «Твоего коня в педали», — Сергеев сбежал по лестнице, думая, что Курёхину нужна помощь.

— Пустите меня к маме! — услышал Виктор ещё из прихожей голос Олега Карташова. — Она там одна.

Краем глаза майор увидел, что Анна Карташова — её тело — не одна. Над ней склонился судебный медик, расстёгивая на трупе халат. Зрелище было не для слабонервных, но оно являлось частью работы, каким бы кощунственным не казалось обывателям. Понятые старались не глядеть в кухню, тихо переговариваясь между собой.

— Вашей матери больше нет. А вам, Олег Евгеньевич, я советую как можно скорее взять себя в руки и отвечать на поставленные вопросы. Это единственно, чем вы сейчас можете помочь.

— Калмык! — с души будто сняли камень. — Здорово! Тебя на дело отправили?

Олег Карташов был чуть выше среднего роста, плечистый и, в целом, крупный мужчина лет сорока с небольшим — самый расцвет сил. Он стоял посреди комнаты, намереваясь из неё выйти. Но прямо напротив него, возвышаясь на полголовы, стоял следователь Данил Муранов. Его высоченная взлохмаченная фигура сразу становилась какой-то осью стабильности, где бы следователь ни появился. Чёткий голос, не повышающийся ни на тон, порой внушал больше страха и уважения, чем властный окрик.

Данил обернулся, вздыхая про себя — Сергеев всё никак не мог оставить дурацкую манеру называть его придуманной самим майором неуместной кличкой. Говорить об этом с Виктором Муранов уже устал, прося лишь об одном — не звать его так на работе.

— Тут дело плёвое, — Виктор протянул для приветствия руку. — Вроде как получается, что это младший сын мать зарезал.

Олег переменился в лице и снова сделал попытку прорваться на кухню. Но Муранов успел положить ему руку на плечо и крепко сжать.

— Брат твой где? — спросил Сергеев, обращаясь к Карташову. — Давно видел его?

— У него шок, — недовольно отозвалась фельдшер, что-то пишущая, примостившись на краю дивана, где комками валялось постельное бельё. — Когда мы можем ехать? Мне с диспетчерской уже три раза звонили. Вызовы висят.

— Допишите заключение и можете ехать, — разрешил Муранов. — Ваши данные у нас есть.

Фельдшер пробурчала что-то себе под нос, ещё быстрее заработав ручкой, почти прорывая бумагу. По её лицу с поджатыми в нитку губами было понятно, что ничего хорошего про полицию и следствие женщина не думает.

— Что здесь? — Муранов краем глаза наблюдал за снова усевшимся в кресло Олегом, куртку с которого следователь приказал забрать криминалистам.

— Женщина, Анна Ивановна Карташова, шестьдесят пять лет. Найдена убитой, колото-резаные ранения в область живота и груди. Нашёл сын, сам видишь, в каком он состоянии. Я поговорил с соседкой, вроде как, есть ещё один сын, который часто здесь бывал. Сын тот пьющий до «белочки». Думаю, он в горячке мать и убил.

— Зачем тогда нужно следствие, раз полиция всё уже знает? — Муранов посмотрел на оперативника, прищурив глаза.

— Ой, вот только не зыркай на меня так, — передёрнул плечами Сергеев, отступая от следователя на шаг. — Жуть берёт от тебя, если честно.

— Данил Александрович, мы здесь закончили, — в дверь комнаты сунулся судебный медик.

— Иду, — кивнул Муранов. — Виктор Иванович, а вы свидетеля под протокол опросите.

— Сделаем, — отозвался оперативник, привыкший, что Муранов иной раз перегибает с официозом.

***

На кухню Данил лишь заглядывал, не мешая работе специалистов. Но и того, что он увидел, хватило, чтобы составить предварительное мнение. На получение однозначных чистых, что называется, следов рассчитывать не приходилось. На полу возле женского трупа были растёртые бурые пятна, что давало понять — тело перемещали и не раз.

— Смерть наступила вчера, около одиннадцати-двенадцати ночи. Четыре проникающих ранения в область желудка, печени и селезёнки. Два — в район груди. Эти два неглубокие, скорее всего, лезвие скользнуло по рёбрам. Орудие убийства, скорее всего опять же, нож из набора. Вон там не хватает одного.

Судебный медик показал пальцем на заставленный грязной и чистой посудой стол. Среди беспорядка Данил рассмотрел подставку под ножи, где пустовала одна ячейка.

— Остальное после вскрытия. Умерла либо от потери крови, либо от болевого шока, либо задета печёночная артерия. А ещё вот что меня смущает.

Пальцами, затянутыми в белые латексные перчатки, эксперт раскрыл глаз покойницы. Помутневший белок покрывали красные прожилки лопнувших сосудов.

— И на внутреннем веке точечные кровоизлияния, — заметил Муранов.

— Вот именно, — одобрительно кивнул судмед. — Но борозды я не вижу. Возможно, душили либо рукой, перекрыв нос и рот, либо каким-то предметом.

— Но судя по количеству крови, — Данил окинул взглядом пятно на светлых кухонных обоях, — резали её ещё живой.

— В общем и целом, да. Но мне нужно время на исследование. Заключение можете получить завтра после трёх.

— Хорошо, позвоните, когда будет готово. Я как раз в вашем районе буду в это время.

— Ребята, забирайте.

Санитары, только и ждавшие зова, зашуршали большим чёрным мешком. Понятые суеверно отступили подальше, чтобы их не коснулся даже край. Муранов вышел из кухни — делать там больше было нечего. Окоченевший, неподатливый труп мёртвой хозяйки квартиры положили в раскрытый мешок и застегнули молнию. Больше она никогда не пересечёт порог своей квартиры.

Сидящий в кресле Олег тихо подвывал, видя, как выносят его мать. Получивший укол успокоительного, мужчина больше не рвался к телу, но и допрашивать его сейчас было бесполезно.

Глава 2

1985 год

«Как в кино», — Наташа замирала от волнения, предвкушения чего-то особенного и восхитительного. У девушки даже немного сводило живот, и чуть-чуть тряслись пальцы. Никогда прежде ничего подобного с ней не случалось. Это вообще было что-то из области фантастики — вот так запросто, не на какое-то мероприятие, прийти в ресторан. И не просто ресторан, как тот, в котором праздновали юбилей дяди Аркаши, где ещё работает дяди Аркашина жена. Там, в родном городе, это, может быть, и приличное заведение, а вот чтобы здесь… Такие рестораны Наташа видела только в кино.

— Идём, чего ты? — Жанна потянула подружку за руку.

Жанна уже бывала с Мишей в ресторанах. Не в этом, этот всё-таки дороговат, но и не по кафешкам, как другие студенты.

— Пусть другие мороженое за копейки покупают и ореховые колечки с лимонадом. А я могу позволить себе привести любимую женщину на ужин, — говорил Михаил, по-хозяйски обнимая Жанну за талию.

И девушка верила ему, заглядывала в глаза и млела от того, что такой видный молодой человек с пропиской, небедными родителями и вообще весь упакованный обратил на неё внимание и зовёт «своей женщиной». А главное — он говорит это искренне. Уж что-что, а про любовь Жанна понимала.

— А нас пустят? В таком виде? — Наташа дёрнула подол короткой джинсовой юбки.

Юбка была ей немного не по размеру, Наташа одолжила её у однокурсницы взамен на конспекты. Широкая в плечах яркая Жаннина футболка сидела хорошо, но тоже была чужой. Своего у девушки были только туфли, надёванные до этого всего несколько раз.

— Пустят. Миша столик заказал, и они с Юрасиком уже должны быть там и ждать нас. Идём, чё топтаться здесь?

Топтаться перед рестораном в туфлях было холодного, всё-таки апрель только-только заканчивался. Жанна настаивала на том, что и курточки надевать не стоит, но Наташа не согласилась — от общаги до ресторана ехать сначала на метро, а потом две остановки автобусом.

Их пропустили. Мужчина, похожий на моржа, в тёмно-вишнёвой ливрее внимательно осмотрел молодых девушек с ног до головы, решая, пропускать их или нет. От этого пронзительного взгляда маленьких глубоко посаженных глаз Наташе стало не по себе. Ей даже захотелось уйти. Она ведь всего лишь студентка медицинского училища, ей здесь не место. Да и то сказать, в её сумочке лежал кошелёк с остатками стипендии, которую в этом заведении можно было потратить, пожалуй, только на стакан чая. Наташа улыбнулась, подсознательно стараясь расположить мужчину к себе.

— Нас ждут, столик на Михаила Заболотина, — высокомерно произнесла Жанна.

Сдавая свой плащ в гардероб, Наташа снова подумала, что она здесь лишняя. На плечиках висели пальто с роскошными воротниками, хотя в них, скорее всего, уже жарковато. Вышколенная гардеробщица в белой блузе и чёрной классической юбке ни словом не обмолвилась, принимая одежду девушек. С улыбкой протянула им номерки и, кажется, тут же забыла об их существовании.

— Да не смотри так, — шикнула на подругу Жанна, поправляя причёску.

Девушки вошли в зал, минуя арочный проём, занавешенный тяжёлыми тёмно-вишнёвыми портьерами. Жанна повела головой с высоко поднятым подбородком. На самом деле ей тоже было немного не по себе, но она твёрдо решила привыкать к такой жизни. В конце концов, Миша её обеспечит.

Свет хрустальных люстр, свисающих с потолка перевёрнутыми фонтанами, преломлялся в хрустальных бокалах, бликовал на украшениях женщин, запонках и часах мужчин. Таких потрясающих платьев не печатали даже в журналах мод. Наташа засмотрелась на одну из посетительниц, сидящих в укромной нише со своим спутником. Её платье из бархата, глубокого изумрудного цвета невероятно красиво сочеталось со шкуркой лисы, наброшенной на голые белоснежные плечи. Женщина казалась знакомой. «Наверное, актриса», — с замиранием сердца подумала Наташа, которой стало стыдно за их дерзкие наряды, неуместные в заведении такого уровня.

Миша и Юрасик их ждали. Парни заняли столик недалеко от маленькой сцены, где выступал ресторанный ВИА. Заболотин, заприметив свою невесту, встал со стула и помахал ей. Он и сам был похож на киноактёра — джинсы, явно пошитые на американском заводе, рубашка с закатанными рукавами и солнечные очки, дужкой зацепленные за рубашечную планку. Юрасик выглядел скромнее друга, но тут же понравился Наташе.

— Приветики, мальчики! — звонко сказала Жанна, раскрывая для Миши объятия.

***

Сердце забилось пойманной птицей, а в паху моментально появилось напряжение. На какое-то время всё вокруг померкло, перестало существовать и иметь значение. Даже он сам на мгновение исчез. И все эти, сидящие и жрущие за столами люди, лабающие какую-то пургу музыканты, официанты с зализанными волосами, тоже пропали. По пустому залу шла она — яркая, молодая, лёгкая, свежая. «Чистая», — подумал Фарид Абишев. Его карие, почти чёрные глаза превратились в щёлки. Тонкие губы сжались в нитку. А ноздри будто старались уловить запах молодой женщины, идущей через зал ресторана к столику, где её поджидал какой-то ухарь.

— … Щука и говорит: а мне оно никуда не упёрлось! — голос Терьера, вечно простуженный, зазвучал, как по щелчку.

За столом громко заржали рассказанной шутке. Абишев шутку не расслышал. Он нахмурился — чтобы какая-то баба вот так на него — на него! — повлияла? Он что, щенок, ничего ещё видевший и ничего не пробовавший? Сколько у него было этих девок, которые за рубли и подачки, делали всё, что ему приходило в голову? И с радостью делавшие, бегавшие за ним, отдававшие себя ему в полную власть. Не мальчик уже, чтобы слюни пускать на какую-то…

И всё же глаза так и пожирали стройную фигуру за соседним столиком. Внутри недолго боролись два чувства: злость на эту незнакомую девушку, которая сама того не ведая, растревожила какие-то потаённые струны в душе, и жажда обладать ею. Он видел её первый раз, ни знал о ней ничего, но это не помешало твёрдо решить: «Моя будет». А то, чего хотел Фарид Абишев, он получал рано или поздно.

— Так что там Щука, когда он долг возвращать будет? Или мне надо с ним лично увидеться? — Абишев всем корпусом развернулся к сидящим мужчинам за его столом.

— Он просил ещё два дня. Там, вроде, как хата какая-то обломиться должна, — ответил Терьер, подливая Фариду водки в пустую рюмку.

— Через два дня бабок не будет, вместе со Щукой с тебя спрошу, — Фарид взял рюмку, опрокинул содержимое в себя и даже не поморщился.

Терьер опасливо кивнул. А внутри всё похолодело — Абишев шутить не любил и не умел. И с собой шуток не прощал. Раз сказал, что с обоих спросит, то сделает. Терьер знал, как Абишев умеет «спрашивать», ему приходилось потом зачищать за ним. В такие моменты к Фариду лучше было вообще близко не подходить и радоваться, что гнев упал на кого-то другого. Более страшного человека Терьер не встречал даже среди сидельцев. Да и был ли Абишев человеком или джином из большой казахской степи?

***

— Эй, официант? — Миша щёлкнул пальцами, привлекая к себе внимание.

Он вальяжно сидел на стуле, положив одну руку на спинку стула Жанны. Сегодня весь этот ресторан как будто принадлежал ему и его компании. Заболотину хотелось, чтобы все эти снобы, жующие за соседними столами, увидели его — новое поколение, будущее страны. Он лучше них хотя бы тем, что молод, красив и рядом с ним прекрасная девушка, которую не стыдно показать родителям и друзьям.

— Слушаю вас, — официант с приклеенной улыбкой чуть склонился к Мише, удерживая спину идеально прямой.

— Вина для наших дам принеси. Красного, к мясу. Самое лучше вино, а не кислятину какую-нибудь. И по цене нормальное, не дешёвку. Надеюсь, в вашем кабаке имеется такое?

— Непременно, — одними губами улыбнулся привыкший ко всему официант.

— Так неси, если на чай хочешь, — Миша самодовольно ухмыльнулся.

— Сию минуту, — официант распрямился, подумал, что клиент тот ещё козёл, и ушёл выполнять заказ.

— Ну что, девочки, как вам здесь? — Заболотин говорил так, будто ресторан действительно принадлежал ему.

— Миша, ты отпад! — Жанна кокетливо повела плечиком.

— Наташа, а вы, значит, с Жанночкой вместе учитесь? — Юрасик оценил подружку Мишиной невесты.

«Девочка, конечно, простоватая, — думал парень. — Но так и жениться на ней я не собираюсь. Это Мишке делать нечего». Девочка милая, видно, что неопытная, но и тратиться на неё особо не придётся — рада будет кафешкам.

— Мишаня, а ты меня когда в дело возьмёшь? — спросил Юрасик, строя из себя серьёзного мужчину.

— О, брат, давай не сейчас. Мы же с дамами. Давай потом обсудим.

Жанна посмотрела на Наташу и подмигнула — видишь, какие деловые? Девушка просто обожала, когда Миша начинал говорить с таким серьёзным выражением лица. Он сразу становился как будто бы старше, солиднее. За такого нестрашно и замуж выскакивать, и просто в постель к такому идти. «Скорей бы уже предложение сделал», — мечтала Жанна.

Музыканты на сцене заиграли популярную мелодию. Несколько мужчин пригласили своих спутниц на танец. Где-то звучали тосты и смех. Официант, ловко лавируя между столиками, нёс для Заболотина и его компании бутылку красного вина.

Жанна почувствовала на себе чужой пристальный взгляд. Девушка обернулась и успела увидеть скуластое лицо крупного высокого то ли бурята, то ли калмыка, который тут же отвернулся. От этого пронзительного взгляда ей стало не по себе, а по позвоночнику пробежали ледяные мурашки. Девушка инстинктивно подвинулась вместе со стулом к Мише.

***

2025 год

— Ой, с этого Олежика брать нечего. В глазах слезинка, в носу соплинка, — Сергеев уселся верхом на стул, развернув его спинкой к столу.

— У него ж маму убили всё-таки, — Курёхин, не отрываясь, быстро нажимал клавиши, подготавливая раппорт.

— И он тут же поплыл. Хлипкий какой-то.

— Виктор Иванович, не все же такие как вы, — выпалил Паша и прикусил язык.

— Дожили, жеребёнок клюв открывает, — делано вздохнул Сергеев. — Ты по соседям что про семейку эту выяснил?

— Живут там сорок лет примерно, — лейтенант оторвался от монитора. — Это даже больше, чем мне. Так вот. Карташовы. Было их четверо: родители и два сына. Отец умер лет пятнадцать назад, онкология. Вроде после этого мать, убитая, стала выпивать. Олег — старший сын, Роман — младший. Скандалов, ссор особо не было. Жили, как все. Потом сыновья разъехались, но Роман периодически приходил жить к матери.

— Ясно, — кивнул Сергеев. — У меня примерно те же сведения. Романа по телефону пробил?

— Когда? — встрепенулся Курёхин. — Мы же с вами одновременно пришли в отдел. И я вот только бумаги закончил писать.

— Что подвластно Цезарю, неподвластно коню, — переиначил цитату майор. — Ладно, сам запрос отправлю.

***

Это было против правил, которые Муранов сам себе придумал ещё в самом начале своей карьеры и строго им пытался следовать. Допрашивать потерпевших, если это возможно, и главных свидетелей нужно было непременно в первые сутки после преступления. А ещё лучше — в первые часы, когда память ещё достаточна свежа и пересказ событий кому бы то ни было не добавляет не существовавших никогда деталей. Человеческая натура такова, что мы физически не можем говорить правду всё время. Это выходит неосознанно — то там, то здесь добавляем в историю придуманные события, черты, а то и целые фразы и людей. Даже если пытаться это контролировать и дать самому себе слово говорить только то, что было на самом деле, в какой-то момент слова будто сами собой слетают с губ в совершенно иной последовательности, добавляя в рассказ некой красоты и логичности. Такова человеческая психика. И при всём этом, человек может искренне недоумевать, как это произошло, а то и тут же поверить в то, что выдал его мозг, чтобы приукрасить серую действительность. Поэтому Данил предпочитал слышать историю без лишних искажений. Хотя бы минимизировать их.

Однако в случае с Олегом Карташовым пришлось немного поступиться принципами. Вчера сын потерпевшей был не в состоянии связно отвечать на вопросы следователя. Муранову удалось лишь взять у него первичные показания, пережидая всхлипывания и подавая воду.

Зарёванными покрасневшими глазами Карташов осмотрел комнату. Наверное, в царящем здесь беспорядке и нагромождении вещей Олег видел привычную картину и вполне ориентировался.

— Вон там у мамы шкатулка стоит, — трясущимся пальцем мужчина показал на комод, заставленный пыльными безделушками. — Украшения какие-то должны быть.

Муранов, чуть не споткнувшись о брошенные посреди комнаты тапочки, подошёл ближе. На комоде осталось чёткое прямоугольное чистое пятно.

— Золото? — уточнил следователь.

— Колечко, вроде, и серёжки. Не знаю. Не знаю. Мама любила побрякушки всякие, — Олег растирал ладони.

На манжетах его спортивной кофты остались кровяные следы, но руки ему отмыли начисто, взяв под протокол образцы подногтевого содержимого. И всё же Карташов тёр пальцы, то ли пытаясь согреть их, то ли всё ещё чувствуя на них кровь матери.

— Что-то ещё не так? Что-то ценное пропало? — Муранов не исключал версию и об ограблении.

Такое случается сплошь и рядом. Самое страшное — что причастен может быть кто угодно, вплоть до самых ближайших родственников. «Или подружка какая-нибудь зашла выпить и позарилась», — кивнул сам себе следователь. Стоящие на кухонном столе початые бутылки, грязная посуда не оставляли сомнений — в этом доме выпивали либо накануне, либо, если учесть, насколько нехозяйственной была Анна Карташова, на этой неделе.

— Я не знаю, — потеряно повторял Олег Карташов.

Он всё время смотрел на дверной проём, где скрылись санитары, вынесшие за порог квартиры тело его матери. В прихожей ещё оставались понятые, диктующие что-то участковому. Вышел судебный медик, снявший защитный комбинезон и не походивший больше на пришельца или работника опасной лаборатории. Буквально всучив неприятному долговязому следователю бумаги, ушла фельдшер «скорой помощи». А Карташов не мог успокоиться, нервно вздрагивая от каждого звука.

— У вашей матери были недоброжелатели? С кем-нибудь она ссорилась?

— Что? — не понял Олег.

— Кто-то мог желать вашей матери зла? — переспросил Муранов.

Как можно составить протокол допроса, когда свидетель не может связать пары слов и приходится задавать одни и те же вопросы снова и снова? К тому же Карташов находился под препаратами, угнетающими нервную систему. Не настолько сильными, чтобы исключить саму возможность вести допрос, но всё же влияющими на сознание человека. Данил посмотрел на сидящего в кресле мужчину. Лицо Карташова побледнело, на висках блестел пот, губы поджимались и дрожали, будто мужчина сдерживает плачь, хотя, скорее всего, так оно и было.

— Владимир Антонович, подойдите, — позвал Муранов криминалиста.

Данил старался запомнить имена всех экспертов, с кем ему приходилось сталкиваться по работе хотя бы однажды. Это во многом упрощало жизнь. Хотя бы тем, что человек, которого называют по имени-отчеству, начинает подсознательно чувствовать свою значимость. Пусть это звучит как нечто из области манипуляции, но Муранову и самому было так удобнее.