Прекрасное сияние утренней росы

На следующий день, я просыпаюсь оттого, что кто-то бросил свёрток у моего изголовья.

Грубо, небрежно, как бросают подачку собаке. Ткань глухо стукается о циновку, и я вздрагиваю, открывая глаза.

В шатре уже никого нет. Только свёрток.

Серый, грубый, перетянутый верёвкой из пеньки. Я сажусь. Тело ломит, но уже не так, как вчера. Иглы лекаря Хуа сделали своё дело.

Я развязываю верёвку. Ткань распадается.

Внутри грубая, черная, мужская одежда. Куртка из хлопка, такие же штаны, широкий пояс из чёрной кожи. Ни вышивки, ни узора. Ничего, что говорило бы о женщине. Это одежда слуги. Того, кто подаёт чай и подметает пол, того, кто невидим, как тень, и безмолвен, как рыба в мутной воде.

Рядом, ещё один свёрток, поменьше.

Я разворачиваю его.

Простой, деревянный гребень, с редкими зубьями. Маленькое, бронзовое зеркальце, потускневшее от времени. И шпилька… Одна-единственная, чёрная, без украшений.

Женские принадлежности... Скудные, грубые, почти оскорбительные в своей простоте. Зачем они мне здесь? Мог бы не утруждаться.

Я смотрю на них и не знаю, что чувствовать. Гнев? Благодарность? Или пустоту, что поселилась в груди и никак не хочет уходить?

Спустя некоторое время, полог шатра откидывается.

Он просто возникает на пороге, как призрак, как сама судьба, которой не нужны приглашения. В конце концов, ему не нужно разрешение «войти». Ведь это его шатер. Все здесь принадлежит принцу, в том числе, и моя никчемная жизнь.

— Очнулась, — говорит утвердительно принц.

Сегодня на нём чёрный халат, подпоясанный широким ремнём с серебряной пряжкой. Волосы снова собраны в высокий хвост. Ни одной выбившейся пряди, ни малейшего намёка на небрежность. Его пальцы в чёрных перчатках покоятся на рукояти меча, как на троне. Его высочеству точно не место в военном лагере. Слишком хорош собой, слишком аристократичен.

Прошло уже несколько дней, а я все еще не разгадала его намерений.

Принц смотрит на развёрнутый свёрток, потом на меня.

— Придётся одеваться самой, — говорит он, и в голосе его нет ни тени сочувствия. — Помочь тебе некому. Женщин в лагере нет.

— Я заметила, — отвечаю я.

— Ванну нагреешь сама, — продолжает он, не обращая внимания на мои ответы. — Воды набирай в котле у восточной стены. Дрова там же. Огонь разожжёшь сама.

Он делает шаг вперёд. Останавливается в двух шагах от моей лежанки. Смотрит сверху вниз, как смотрят на насекомое, которое ещё не раздавили, но уже выбрали жертвой.

— Справишься, — бросает он.

— А если не справлюсь? — спрашиваю я.

Он усмехается.

— Умрёшь от грязи и собственной вони, — говорит он. — Мне же меньше хлопот.

Он поворачивается, чтобы уйти, но на полпути останавливается. Не оборачиваясь, бросает через плечо:

— Еда у северного входа. Опоздаешь к раздаче — останешься голодной. Я не кормлю бездельников, даже тех, кто прикидывается калекой. И еще… Большинство не знают, что в лагере есть женщина. Запомни - ты всего лишь слуга.

Полог падает.

Я снова одна.

Смотрю на одежду. На гребень. На зеркальце, в котором отражается моё бледное лицо, с тёмными кругами под глазами, чёрные пряди, спутанные, как после бури.

Ловлю себя на мысли, что я довольно симпатичная… Если бы не мой измученный внешний вид…

— Справишься, — шепчу я, передразнивая его холодный голос.

Встаю.

Ноги дрожат. Болит бок. Лёгкое свистит при каждом вдохе. Но я стою превозмогая боль.

Котёл у восточной стены, огромный, чёрный, покрытый копотью, как старый демон, уснувший на дне пепелища.

Дрова лежат рядом. Поленья грубо нарублены, некоторые с корой, некоторые с ещё не облетевшими иглами. Я разжигаю огонь. Разум помнит, как складывать щепки пирамидкой, как поджечь трут, как раздуть искры в пламя.

Но это оказалось для меня тяжелее, чем я думала... Кажется, даже разошлась рана на ребрах.

Вода греется медленно. Пар поднимается над котлом, белый, густой, как туман над горным озером. Я смотрю на него и думаю о том, что говорил лекарь Хуа.

«Клан Нин уничтожен».

Он сказал, что такие родимые пятна только у клана Нин… Но я жива. А может лекарь Хуа ошибся?

Возможно, по этой причине меня хотели убить? Потому что я из клана Нин?

Я переливаю воду в деревянную, тесную бадью. Снимаю грязные бинты. Кровь засохла и прилипла к коже. Я отдираю её вместе с кусочками запёкшейся корки.

Некоторые раны сочатся. Прозрачная, розоватая влага выступает на поверхности, собирается в капли и медленно стекает по рёбрам, оставляя на коже влажные дорожки. Запах металла витает вокруг. Он напоминает мне о чём-то. Но воспоминания тут же ускользают.

Острая боль пронзает. Ноющая, как старая рана перед дождём. Боль разная, многоликая, но я знаю её. Я привыкла к ней.

Вхожу в воду.

Горячо.

Так горячо, что перехватывает дыхание. Я замираю на мгновение, прижимая руки к груди, чувствуя, как тепло проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости.

Тру кожу жесткой, колючей мочалкой из сухой травы, но такой приятной после дней, проведённых в грязи и крови. Волосы промываю золой. Они становятся чистыми, тяжёлыми, стекают по спине чёрным водопадом.

Я ощущаю усталость… Глубокую, въевшуюся в кости, в самую сердцевину естества. Усталость человека, который слишком долго боролся.

Смотрю на свои руки. На шрамы. На мозоли. На кровь, которая не хочет отмываться, как будто въелась в кожу навсегда, как память о грехах, которых я не совершала.

— Кто ты? — шепчу я своему отражению в воде.

В ответ, лишь молчание…

Только пар поднимается над бадьёй, белый, как призрак, и тает в воздухе, не долетев до потолка.

Я опускаю руки в воду.

Тепло разливается по телу, заставляет мышцы расслабиться.

Выхожу из воды. Прошло много времени… Успеваю ли я к трапезе?

Одеваюсь.

Куртка грубая, трёт плечи. Штаны слишком широки. Я подвязываю их верёвкой. Кожаный пояс затягиваю на талии.

Смотрю на себя в маленькое бронзовое зеркальце.

Чистое лицо. Белая кожа. Тёмные, глубокие глаза, как два колодца на дне ущелья. Бледные губы, но уже не синие. Ссадина на скуле затянулась, превратилась в розовый шрам.

Я провожу гребнем по волосам.

Зубья путаются в прядях, вырывают волоски, но я терплю. Боль - единственное, что не вызывает сомнений.

Закалываю волосы шпилькой.

Смотрю на себя.

Слуга. Прислуга. Никто. Но я улыбаюсь своему отражению.

— Справилась, — говорю я вслух.

И впервые за эти пару дней, чувствую себя цветком, пробившимся сквозь камни.

Я вышла из шатра впервые, за все пребывание в военном лагере.

Запах сырой земли, смешанный с запахами лошадей, мужского пота и дыма. Серое небо, низкое, тяжёлое, набрякшее снегом. Солдаты, заросшие, в доспехах, пробитых стрелами и заштопанных грубыми стежками, оборачиваются, когда я прохожу.

Смотрят с любопытством.

Я чувствую их взгляды на своей спине. Но никто не говорит ни слова. Потому что я — вещь принца. Не многие об этом знают. Однако, я чувствую себя неловко.

Добираюсь до северного входа. Две большие кадки с рисом и похлёбкой. Солдаты толпятся, толкаются локтями, ругаются. Я встаю в конец очереди.

— Эй, малец, — окликает меня кто-то сбоку. — Ты чей будешь?

Я не отвечаю. Смотрю прямо перед собой.

— Глухой, что ли? — голос становится настойчивее.

— Он мой, — раздаётся голос за моей спиной, не терпящий возражений.

Солдаты расступаются, как вода перед носом лодки. Принц проходит мимо меня, не глядя. Останавливается у кадки, зачерпывает рис, кладёт в мою миску.

— Бери, — говорит он. — И возвращайся в шатёр. Не шляйся без дела.

Я смотрю на миску. Рис белый и рассыпчатый.

— Спасибо, — тихо говорю я.

Он не отвечает.

Насыпает себе порцию и уходит, не оборачиваясь.

Солдаты молчат. Кто-то отворачивается, кто-то качает головой, кто-то усмехается.

Я ем стоя, под снегом, который начал падать мелкой крупой. Снежинки тают на моих ресницах, а я смотрю на небо, без единого просвета.

Я доела рис до последнего зёрнышка.

Миска опустела, и я провела пальцем по дну, собирая остатки.

Затем, вернулась в шатёр.

Тот же полумрак, та же жаровня с догорающими углями, та же лежанка с грубым одеялом. Я села на циновку, привалившись спиной к столбу, и закрыла глаза.

Ветер играет с пологом. Снаружи, как обычно шумно.

Полог откинулся.

Лекарь Хуа вошёл бесшумно, как осенний лист, падающий с ветки. В руках он держал глиняную пиалу. Из неё поднимался тонкий, прозрачный пар, пахнущий горечью.

— Пей, — сказал он, протягивая пиалу.

Я взяла. Пальцы обхватили тёплую глину, и тепло разлилось по ладоням.

— Что это? — спросила я.

— Отвар из корня женьшеня, лимонника и горькой полыни, — он сел напротив меня, скрестив ноги. — Восстанавливает кровь. Заживляет раны изнутри. Пей, не бойся. Если бы я хотел тебя отравить, ты была бы уже мертва.

Я сделала глоток. Знала, что он не желает мне смерти.

Горько. Так горько, что свело скулы, а язык стал деревянным. Но следом приходит облегчение и тепло, как огонь, разгорающийся в печи после долгой зимы.

Я выпиваю всё до дна.

Лекарь Хуа кивает. Лезет за пазуху и достает маленький холщовый мешочек, затянутый шнурком. Развязывает. Внутри оказались чёрные, круглые пилюли, размером с горошину, матовые, как речная галька.

— Две утром. Две вечером, — говорит он, протягивая мешочек. — Не больше. Не меньше.

Я беру пилюли и одобрительно киваю.

— Вы кого-то знали из клана Нин? — спрашиваю я.

Лекарь Хуа замер.

На одно мгновение его лицо становится непроницаемым, как каменная стена древней крепости. А потом появляется, едва заметная трещина. Давняя боль в глазах.

— Когда-то знал, — говорит он тихо. — Давно.

Он замолчал. Посмотрел на жаровню, на угли, которые догорали, превращаясь в пепел.

— Сейчас никого не осталось, — продолжает он. — Старики, женщины, дети. Все погибли. Даже младенцев не пощадили.

— Но я жива, — говорю я, полной уверенностью. Но почему я так уверена в том, что я из клана Нин.

— Ты жива, — он смотрит на меня. В его глазах появился вопрос. — И это странно. А может, я ошибаюсь. Рано строить предположения.

— Почему?

Он покачал головой.

— Потому что клан Нин был не просто семьёй. Это была династия воинов-отшельников, хранителей древних техник. Они не брали чужих в свой род. Не усыновляли. Не принимали посторонних. Кровь Нин — это особая кровь. Она течёт только в жилах тех, кто рождён в клане.

Он молчит.

— Может быть, ты и не из их клана, и это пятно - просто совпадение, — говорит он задумчиво. — Может быть, ты — дитя, рождённое от запретной любви. А может, та, кого спрятали в надежде, что ты вырастишь и отомстишь.

Я молчу. Возможно, лекарь Хуа прав…

Угли потрескивают, отвлекая от плохих мыслей.

— Кто знает, — вздыхает лекарь. — Но ты точно не обычная девушка.

Я молчу, обдумывая его слова. Мое прошлое скрывает много тайн. Должна ли я пойти на риск, и снять печать?

— У клана Нин много врагов, — продолжал он. — Императорский дворец. Северные дома. Если ты связана с ними, то тебя будут искать. Будут пытаться убить. И не остановятся, пока ты не умрёшь. Но сейчас ты на границе Цинь. Пока, ты в безопасности.

Он наклонился ближе. Голос его стал тише, почти шёпотом.

— Ты выжила благодаря своему мастерству. Очевидно, тебя готовили с детства. Твоё тело помнит то, что разум забыл. Тот, кто учил тебя, возможно, был мастером высочайшего уровня. Может быть, даже главой клана. Думаю, ты еще покажешь, на что способна.

Он замолчал.

— Лекарь Хуа, — говорю я тихо, почти шепотом. — Вы верите, что я смогу вспомнить? Есть шанс, что я смогу выжить, после того, как все вспомню?

Он смотрит на меня долго. В его глазах, что-то, похожее на надежду.

— Ты сможешь жить, но без памяти, — отвечает он. — Печать пока нельзя снимать. Я не сказал принцу, что ты из клана Нин.

Я подняла голову.

— Почему?

— Потому что есть правда, которая должна оставаться тайной, — он посмотрел на меня. В его глазах, что-то тёмное, давнее, то, что он носил в себе много лет. — И еще, я не уверен в своих предположениях.

— Вы боитесь принца?

Он усмехнулся.

— Принца? Нет. Я не боюсь императорской семьи.

Он замолчал, а через минут снова заговорил.

— Если ты и правда из клана Нин, то я многое задолжал их главе. Долг, который не измерить золотом, — он повернулся ко мне. В его глазах проскальзывает настоящая боль. — Однажды, очень давно, глава клана Нин спасла мне жизнь. Я умирал в горах, всеми забытый. Она нашла меня. Вылечила. Дала кров и еду. Все мои навыки принадлежат главе Нин. Глава обучила меня, и теперь я императорский лекарь. Все, что я имею сейчас, благодаря клану Нин.

Он замолчал, лишь на мгновение.

— Теперь я смотрю на тебя, — продолжает он тихо, — и вижу ее. Ту же непокорность. Тот же огонь в глазах. Тот же отказ сгибаться, даже когда мир давит со всех сторон.

— Вы думаете, я — ее дочь?

— Вы не похожи внешне, — он тяжело вздыхает, собирая свои принадлежности в мешок. — Но если это так, то мой долг перед ней, это мой долг перед тобой. Я не расскажу принцу всего, что знаю. Пока. Не потому, что я предатель. А потому, что я не хочу, чтобы ты стала пешкой в его игре. Дворцовые интриги меня не касаются. Надеюсь, и тебя не коснутся.

Он встал. Поправил мешок на плече.

— Мне пора, — говорит он. — В лагере есть и другие раненые.

— Лекарь Хуа, — окликнула я его, когда он уже взялся за полог.

Он оборачивается.

— Спасибо, — шепчу я.

— Еще рано благодарить, девочка, — отвечает лекарь Хуа, с необъяснимой грустью в голосе.

Поправляет холщовый мешок на плече.

— Отдыхай. Завтра я приду снова. Будем лечить твои раны.

Он ушёл.

Полог упал.

Я осталась одна.

Сжимая в руке холщовый мешочек с чёрными пилюлями, пахнущими горечью, я сижу у жаровни и смотрю на огонь.

Думаю о том, что сказал лекарь Хуа.

«Тебя готовили с детства».

Значит, у меня был учитель. Была школа. Был кто-то, кто вкладывал в меня техники, движения, эту способность выживать.

«Кровь Нин — это особая кровь».

Значит, я не случайно ношу этот знак на груди.

«У клана Нин много врагов».

Те, кто пытался меня убить, не остановятся. Рано или поздно они узнают, что я жива. Они придут за мной.

Я закрываю глаза.

И передо мной встаёт бамбуковая роща. Шелест листьев. Запах жасмина. И женский, усталый голос.

«Твоя рука должна быть быстрее твоей тени».

— Кто ты? — шепчу я в темноту.

Эти образы быстро ускользают.

И где-то далеко, за гранью сна и яви, всё так же шелестит бамбук.

Глава 3

«Самая тёмная ночь не может спрятать того, что луна освещает. И даже самая глубокая тайна не может укрыться от тех, кто умеет слушать тишину».

(Из наставлений клана Нин).

Проходит несколько дней.

Я почти поправилась.

Возвращаться к жизни, вызывает странное чувство. Словно весенняя река, которая медленно оттаивает после долгой зимы.

Раны затянулись. Но ещё остались розовые рубцы, которые чешутся, когда я лежу неподвижно, и напоминают о себе при резких движениях. Я уже не хриплю, не задыхаюсь после каждого шага. Мои ноги держат меня. Мои руки слушаются.

Лекарь Хуа приходит каждый день.

Утром, с неизменной пиалой горького отвара. Днём проверяет пульс и щупает лимфоузлы. Вечером приносит новые пилюли.

— Твоё тело восстанавливается быстрее, чем я ожидал, — говорит лекарь Хуа.

— Это плохо? — спрашиваю я.

— Это необычно, — он смотрит на меня поверх очков. — Такие раны заживают месяцами. А ты, как бамбук после дождя. Тянешься вверх, даже когда тебя пытаются сломать.

Я усмехаюсь.

— Будешь выполнять все мои наставления, и через несколько дней сможешь бегать, как ни в чем не бывало.

Он уходит. Я остаюсь одна.

В последнее время, принц не наблюдает за мной так пристально, и я смогла наконец-то, расслабится.

Сегодня вечер выдался ясным.

Снег перестал покрывать землю своим покрывалом. Небо очистилось от туч, и луна вышла из своего укрытия. Она огромная, похожа на старый нефритовый диск, который кто-то повесил над миром, чтобы осветить путь заблудшим душам.

Я стою у входа в шатёр.

Вокруг только лагерь. Костры. Тени солдат, играющих в кости. Ржание лошадей. Где-то вдалеке виднеются горы. Чёрные, молчаливые, похожие на спящих драконов, свернувшихся в кольца и застывших в вечном сне.

Принц Ли сегодня занят.

С утра к нему прибыли гонцы из столицы. Я видела трое всадников в чёрных плащах, с печатями на поясах. Они проскакали через лагерь, и скрылись из вида.

Я стою у старой сосны, что растёт в десятке шагов от шатра принца.

Ветви её покрыты инеем, и при каждом порыве ветра с них срываются серебряные хлопья, кружатся в воздухе, как призраки, и тают, не долетев до земли. Я прячусь в тени, сама не зная зачем. Может быть, любопытство?

Голоса доносятся отчётливо.

Шатер принца из толстой верблюжьей шерсти, но не выдерживает он и шепота, когда говоришь слишком громко.

— Как вы и предполагали, это были люди Чжао, — говорит чужой, хриплый голос. — Они устроили засаду нашим и выдали себя за сборщиков зерна в уезде Динсин. Смерть нескольких десятков человек — тоже дело рук повстанцев.

Пауза.

— Я подозреваю, что инциденты со сбором зерна и смерти в провинции Чун также связаны с ними.

Тишина.

Потом, голос принца.

— Мо Янь, — говорит он. Спокойно. Холодно. Как будто обсуждает погоду, а не смерть десятков людей. — Скажи мне, те сто тысяч ши зерна, которые прошли через руки торговца Сяо... Как думаешь, куда они были отправлены?

Столько зерна хватило бы, чтобы накормить целую армию.

— Торговец Сяо утверждает, что зерно ушло в восточные провинции, — отвечает Мо Янь. — Но у меня есть сведения, что караваны свернули с торгового тракта у перевала Белого Тигра и ушли на юг.

— На юг? — переспрашивает принц. В его голосе появляется что-то опасное. Как лёд, который трескается под ногами, но ещё не провалился. — На юг — это в Да Чэнь.

— Именно, Ваше Высочество.

— Значит, зерно ушло к врагу, — наконец говорит принц. — А сборщики зерна — всего лишь прикрытие. Кажется, я догадываюсь кто за этим стоит.

— Пока неизвестно, Ваше Высочество. Но я провожу расследование.

— Расследование? — в голосе принца звучит усмешка, холодная, как зимний ветер. — Ты проводишь расследование, Мо Янь, а тем временем кто-то в столице продаёт наше зерно тем, кто завтра придет с мечом к нашим воротам. Хорошо. Очень хорошо.

Он замолкает.

Я слышу, как он ходит по шатру, как скрипят доски под его ногами.

— Возвращайся в столицу, — говорит он. — Узнай, кто получал зерно. Кто подписывал бумаги. Кто закрывал глаза. И когда узнаешь — не докладывай мне. Доложи отцу. Пусть император знает, какие змеи греются у его трона.

— А вы, Ваше Высочество?

— Я останусь здесь, — голос принца становится тише. — У меня есть другие дела. Более важные.

— Более важные? Ваше Высочество, вы же сами знаете, что если зерно ушло к врагу, то это не просто кража. Это подготовка к войне. Армия Да Чэнь не сможет наступать без провизии. Значит, они уже получили то, что им нужно. А это значит...

— Я знаю, что это значит, — перебивает принц. — Это значит, что враг готовит наступление.

— Тогда зачем вы остаётесь здесь, на границе, с горсткой солдат, без провизии, без подкрепления? — Мо Янь почти кричит. Я слышу, как он делает шаг отчаянный шаг вперед. — Ваше Высочество, позвольте мне отправить вас в столицу. Император должен прислать подкрепление... Вы должны доложить лично.

— Император не станет присылать подкрепление, — принц горько усмехается. — И ты знаешь, я не посмею вернуться без приказа.

— Ваше Высочество, — голос Мо Яня становится тише, но не теряет напряжения. — Провизии почти не осталось. Солдатом вскоре придется есть похлёбку из травы и коры. Если через семь дней не прибудет обоз — солдаты начнут бунтовать.

Он замолкает. Потом добавляет, почти шёпотом:

— А бунт на границе — это смерть для всех нас.

Страха в старых воинах уже не остаётся, его выжигают годы и битвы. Когда люди перестают верить в тех, кто ведёт их за собой, наступает хаос. Именно этого добивается вражеское государство.

— Разберись с этим сам, — говорит принц ледяным тоном. — В ближайшее время провизия должна быть здесь.

Он останавливается. Я представляю, как он смотрит на карту, разложенную на столе.

— Я отправил гонцов три дня назад, — продолжает он. — Обоз уже в пути. Если всё пойдёт по плану — через пять дней у нас будет зерно, мясо и лекарства.

— А если не по плану? — спрашивает Мо Янь. В его голосе осторожность.

— Если не по плану, — принц усмехается, — то мы умрём. Если не от меча Да Чэнь, то от собственного голода. И это будет самая позорная смерть для воина — не пасть в бою, а сгнить в грязи, грызя сырую кору.

Тишина звенит, как струна цитры, на которой играют похоронный марш.

— Голодные солдаты не смогут воевать, — продолжает принц. — Это знают даже дети. Без провизии мы не выстоим. Кто-то при дворе не хочет, чтобы я вернулся.

Он замолкает на мгновение, о чем-то размышляя.

— Поэтому, Мо Янь, — голос его становится твёрже, — ты сделаешь всё, чтобы обоз пришёл. Подкупишь чиновников. Пригрозишь. Убьёшь, если понадобится. Но через пять дней зерно должно быть на границе.

— Я сделаю все, что в моих силах, Ваше высочество.

— Ступай, — произносит принц с безразличием.

Я слышу, как скрипит полог и кто-то выходит.

Отступаю в тень, бесшумно, и возвращаюсь к своему шатру.

Я думаю о том, что услышала.

Возвращаюсь в шатёр, надеясь на то, что меня никто не заметил. Полог закрывается за моей спиной, отрезая лунный свет.

Сажусь на циновку.

Сердце колотится где-то в горле от странного, щемящего чувства, которое я не могу понять.

Кажется, кто-то предал принца Ли Цзинъюаня.

Кто-то продаёт зерно врагу. Кто-то в столице плетёт интриги. Кто-то хочет его смерти.

Но почему меня должно это заботить?

Я закрываю глаза. В конце концов, он спас меня…

Передо мной возникает его лицо. Холодное. Высокомерное. На мгновение, поднимается ненависть, из ниоткуда.

Но где-то глубоко внутри, под слоем яда и пустоты просыпается что-то тёплое. Сочувствие? Понимание? Признательность за то, что он не дал мне умереть в снегу?

В конце концов, он генерал. На нем лежит груз ответственности...

В военном лагере не так уж и плохо….

Появились люди, которые обо мне заботятся, а не пытаются убить или унизить.

Странное чувство — когда кто-то беспокоится о тебе, не требуя ничего взамен. Я не помню, было ли это в моей прошлой жизни.

Лекарь Хуа приходит каждый день. Он ворчит, называет меня «упрямой девчонкой». Его голос всегда спокойный, когда он объясняет, как заботится о себе. Он смотрит на меня так, будто видит кого-то другого — кого-то, кого он знал давно и потерял.

Он заботится обо мне. Не потому, что приказал принц.

А для солдат, я лишь тень принца, слуга, вещь. Но есть кое-кто, кого я случайно встретила...

Его зовут Чэнь Ган.

Он молод… Может быть, лет двадцать. Широкоплечий, с грубым, обветренным лицом и добрыми глазами, которые не вяжутся с его военной формой. Он из тех, кто не задаёт лишних вопросов, но всегда готов протянуть руку помощи.

Я впервые заметила его, когда пыталась принести воду из котла.

Ведро было тяжёлым. Мои руки дрожали. Раны ещё не зажили, мышцы ослабли. Я споткнулась о камень и чуть не упала, расплескав воду.

Он подхватил ведро.

— Давай помогу, — сказал он.

За эти несколько дней мы успели с ним сблизится. Когда появлялась свободная минутка, он приходил, чтобы помочь мне.

Я знаю, что Ли Цзинъюань разозлился бы, если бы узнал, что мне помогает кто-то из его солдат. Для него это было проверкой на прочность. Доказательством того, что я не обуза.

Но меня мало заботило, что подумает принц.

Я принимала помощь. Потому что была слаба. Потому что нуждалась.

После выполнения всех своих обязанностей, когда солнце уже клонится к закату, а лагерь затихает, готовясь к ночи, я могу наконец уделить внимание себе.

Моё физическое состояние настолько слабое, что даже простые передвижения даются мне с большим трудом.

Каждый шаг, как битва. Каждый вздох, как испытание.

Голова кружится так сильно, что мир перед глазами расплывается в мутное пятно, и я хватаюсь за столб шатра, чтобы не упасть.

Несмотря на головокружение, которое наваливается тёмной волной и угрожает утянуть в беспамятство. Несмотря на сбивчивое дыхание, когда лёгкие горят, как будто в них насыпали песка, а каждый выдох даётся с хрипом и свистом... Я заставляю себя работать.