Прекрасное сияние утренней росы

Я смотрю в его чёрные глаза.

Он не лжет.

Я медленно опускаю меч и вешаю обратно на стену.

Крюк входит в крепление. Раздаётся тихий щелчок. Сталь коснулась дерева.

— Хорошо, — говорит он. — Ты хотя бы понимаешь, когда стоишь на краю пропасти.

Он поворачивается ко мне спиной. Идёт к столу, заваленному картами. Садится. Берёт в руки кисть. Обмакивает её в тушь. И замирает, глядя на развёрнутый свиток.

— Сядь, — приказывает он, не глядя в мою сторону.

Я не двигаюсь.

Он поднимает голову. В его чёрных глазах вспыхивает что-то опасное. Гнев был бы слишком человеческим. Это холодное любопытство хищника, который нашёл добычу, отказывающуюся трепетать.

— Я сказал — сядь, — повторяет он. Голос не повышается. Но в нём появляется сталь, что режет, даже не касаясь.

Я опускаюсь на циновку.

Но потому, что ноги больше не держат. Боль в боку разливается жаром, и я чувствую, как повязка под одеждой намокает чем-то тёплым и липким. Кровь. Снова.

Он смотрит на меня поверх свитка.

Долго. Пристально. Так смотрят на карту перед битвой, оценивая слабые места, просчитывая ходы, прикидывая, стоит ли игра свеч.

— У тебя нет имени, — наконец говорит он.

— Нет, — отвечаю я.

— Ты не помнишь, кто ты.

— Не помню.

— Не помнишь, откуда ты. Не помнишь, кто тебя ранил. Не помнишь, почему на тебе мужская одежда и почему твои руки покрыты шрамами старых боёв.

— Не помню.

Он откладывает кисть. Откидывается на спинку стула. Складывает руки на груди. Широкие ладони в чёрных перчатках, каждый палец обтянут кожей, как лезвие ножнами.

— И ты хочешь, чтобы я поверил в это?

Я смотрю прямо в его глаза.

— Решать только вам, — говорю я тихо. — Я не знаю, кто вы. Не знаю, где я. Не знаю, почему я ещё жива. И мне ничего не нужно!

Он усмехается.

В этой скупой ухмылке столько презрения, что оно причиняет боль сильнее физической. Она режет по живому, как нож, которым орудуют не спеша, наслаждаясь каждым движением.

— Ничего не нужно, — повторяет он, растягивая слова. — Смелая. Или глупая. Или и то, и другое.

Он встаёт.

Одним движением. Плавно, как клинок, выходящий из ножен. И начинает ходить по шатру. Медленно, тяжело, каждый шаг отдаётся в земле глухим ударом.

— Ты появилась на границе, — говорит он, не оборачиваясь на меня. — Одетая, как мужчина. На теле шрамы, которым больше десяти лет. Ты владеешь оружием. Но ты ничего не помнишь об этом?

Он останавливается. Поворачивается ко мне.

— Знаешь, как часто я слышу подобные сказки?

— Откуда мне это знать, — отвечаю я.

Его глаза сужаются.

— Ты дерзишь мне?

— Я говорю правду. Если правда похожа на дерзость — это не моя вина.

Юноша смотрит на меня.

Я смотрю на него.

— Меня зовут Ли Цзинъюань, — наконец говорит он. — Второй принц империи Цинь. Генерал Северной границы. Ты находишься на заставе. Твою жизнь спас я. Твою смерть тоже могу подарить я… В любой момент, который сочту нужным. С момента, как я нашел твое бездыханное тело — твоя жизнь принадлежит только мне!

Он делает плавный, хищный шаг ко мне. Его движения лишены суеты. Это повадки крупного хищника перед прыжком на жертву.

Останавливается в двух шагах от меня. Так близко, что я чувствую приятных запах от его одежды…

— Какая плохая игра, — говорит он, нависая надо мной. От него пахнет дорогим ладаном, морозом и въевшейся в доспех кровью. — Обычный крестьянин, найденный моими людьми на самой границе двух враждующих государств. Юноша-бродяга в грязных лохмотьях. Вот только у этого бродяги оказалась слишком нежная для крестьянского мальчишки женская плоть, а под ней тело, превращенное в кровавое решето.

Он опирается руками в стальных наручах о края моей койки, наклоняясь так низко, что его лицо оказывается пугающе близко к моему.

— Шестнадцать ножевых ранений. Дважды пробито легкое. Яд «Черной Камелии» в кровеносном русле. Любой нормальный человек прощался бы с жизнью еще на второй день. Любая обычная женщина сгнила бы в приграничной грязи. Но ты цеплялась за жизнь с завидной злобой. И даже в бреду чуть не сломала шею моему лекарю, проявив чудеса школы боевых искусств.

Я слушаю его и чувствую, как по позвоночнику стекает холодный пот. Шестнадцать ножевых? Яд?

— Я... Ничего не помню, — выдавливаю я, глядя прямо в эти черные, как бездна, глаза.

Страха нет. Точнее, он есть, но где-то на задворках сознания, подавленный странной, непреклонной гордостью, которая вдруг поднимается во мне. Мой дух превосходит слабость тела. Я смотрю на него, не отводя взгляда. И эта моя непокорность, кажется, искрой распаляет его гнев.

Он резко выбрасывает руку вперед. Его сильные пальцы в грубой кожаной перчатке безжалостно смыкаются на моем подбородке, силою заставляя приподнять голову.

— «Не помнишь»? — шипит он, и в его тоне прорезается лязг клинка. — Ты считаешь меня глупцом? В нашу эпоху, когда удел любой благочестивой женщины — склонять голову, вышивать шелком и не выходить за пределы покоев, ты владеешь мастерством убийцы. Твое тело реагирует на угрозу быстрее мыслей. Кто послал тебя во владения принца? Какое государство хочет моей крови? Дворовая стража Севера? Или предатели из столицы решили сыграть со мной?

Принц. Генерал армии империи Цинь. Вот кто держит меня за горло.

Его хватка становится жестче. Боль пронзает шею, отдает в израненную грудь, но я не позволяю себе издать ни звука. Мои губы упрямо сжимаются в тонкую линию.

— Говори, — приказывает он, тяжело и угрожающе.

— Если бы я... Была шпионкой... — слова даются с мучительной болью, каждый слог рвет воспаленное горло, — я бы умерла... Еще там, на границе. Чтобы не отдать вам... Свои тайны.

Я делаю судорожный вдох, глядя на его безупречное, искаженное жесткостью лицо.

— Мой разум пуст. Мое единственное воспоминание — это боль, в которой я проснулась. Вы генерал своей армии, Ваше Высочество, вы можете сломать мне шею одним движением прямо сейчас. Но вы не сможете вырвать у меня то, чего не существует.

В воздухе повисает тяжелое, звенящее молчание. Лишь треск углей в жаровне нарушает тишину.

Генерал медленно, с прищуром изучает мое лицо, ища ложь, дрожь, страх. Его дыхание касается моей щеки, горячее на контрасте с ледяным воздухом шатра. В этот момент мы находимся непростительно близко друг к другу. Я могу пересчитать острые, как иглы, ресницы, обрамляющие его хищный взгляд. Война и смерть отражаются в глубине его зрачков.

Он с нескрываемой неохотой разжимает пальцы, отпуская мой подбородок, словно брезгует мараться, и медленно выпрямляется, возвышаясь надо мной несокрушимой скалой.

— Значит, ты решила играть в амнезию птички с подрезанными крыльями, — бросает он предельно холодно. — Что ж. Играй. Но заруби себе на носу одну вещь, безымянная девчонка. В моем военном лагере нет места чужим тайнам. Я приказал вытащить тебя из пасти смерти не из милосердия. Я сделал это лишь для того, чтобы выпотрошить правду.

Он отворачивается, закладывая руки за спину.

— Ты поправишься. И каждое мгновение будешь под моим взором. А когда я докопаюсь до истины о том, кто ты и за чьи грехи в тебя вонзили десяток ножей...

Принц слегка поворачивает голову, бросая на меня взгляд через плечо. В нем вспыхивает безжалостное пламя.

— ...я решу, стоила ли твоя жалкая жизнь моих потраченных лекарств. До тех пор, считай, что каждая капля крови в тебе принадлежит мне.

Он не ждет ответа. Принц резко разворачивается, тяжелые полы его плаща взмывают в воздух, подобно крыльям хищной птицы. Полог шатра со свистом опускается за его спиной, отрезая дневной свет.

И я снова остаюсь в полумраке. Наедине с запахом трав, пульсирующей агонией ран и гробовой пустотой вместо прошлого.

Я закрываю глаза, заставляя себя медленно, ритмично дышать, собирая по крупицам раздробленную энергию внутри тела. Я должна выжить. Вопреки шестнадцати смертельным ранам. Вопреки расколотой памяти. Вопреки этому пугающе красивому, жестокому мужчине, в руках которого оказалась моя судьба.

Какая бы тьма не скрывала мое прошлое, я обязательно справлюсь.

Я не помню, как уснула.

Помню только, как сжимала край циновки побелевшими пальцами, заставляя себя дышать ровно и глубоко. Вдох, сквозь боль. Выдох, сквозь тьму, которая наваливалась на глаза тяжёлыми веками. Каждый удар сердца отдавался в груди, как удар кузнечного молота по наковальне.

Чёрная, глубокая пропасть без снов, без голосов, без воспоминаний. Только пустота. Та же самая, что ждала меня внутри.

Я просыпаюсь, когда первые лучи зари окрасили небо в цвет старой бронзы, а с небес полетел мелкий снег.

Он струится, как сквозь сито, бесконечной тонкой крупой, и за пологом шатра всё тонет в белой мгле. Граница утопает в облаках и тумане, сливаясь с сине-чёрным небосводом в единое целое. Так искусный каллиграф сливает тушь с водой, не оставляя границы между тьмой и светом. Лишь смутные, бескрайние и таинственные очертания гор открываются взору простых смертных, как намёк на истину, которую нельзя постичь, но можно почувствовать кожей.

Снаружи раздаются мужские голоса. Оживлённые звуки всадников, выкрики солдат, ржание лошадей. Этот отрезанный от большого мира уголок наполняется дыханием человеческой жизни. Кто-то ругается, кто-то смеётся, кто-то точит меч о камень. Звуки вливаются в шатёр сквозь неплотно завязанный полог. Кажется, они знакомы моему телу. Как будто я сотни ночей засыпала под этот же грубый, мужской, военный шум.

В палатке, где мерцает пламя свечей, царит приглушённый свет. Жаровня почти погасла. Только несколько алых углей тлеют на пепле. Холод пробирается под одеяло, и я чувствую, как он щиплет кончики пальцев, как забирается под повязки, касаясь ещё не заживших ран.

Я медленно спускаюсь с постели.

Босиком, бесшумно ступаю, чтобы не скрипнула ни одна половица, не качнулась ни одна циновка. Я подхожу к почти догоревшей жаровне, опускаюсь на колени и беру совок с углями. Движения мои плавны, хотя каждое отдается болью. Тело неохотно слушается.

Я добавляю свежие угли. Алые искры взлетают вверх, рассыпаются золотым дождём и гаснут, не долетев до земли. Тепло разливается по лицу, и я закрываю глаза на мгновение, отмахиваясь свободной рукой, от пепла.

Непроизвольно мои мысли возвращаются к принцу. Кроме него, я никого не знаю в этом мире… Больше мне не о ком думать.

В его облике чувствуется какая-то невыразимая словами теплота. Не та, что греет, как огонь в жаровне. А та, что притягивает, как магнит, или как пропасть, в которую смотришь и не можешь оторваться, потому что в глубине её мерцает что-то запретное, манящее, смертельно опасное.

Мне показалось, что между нами есть, что-то общее, но что именно я пока не знаю.

Не думаю, что он настолько жесток, каким кажется.

Если бы он был жесток, то он убил бы меня когда нашел. Не тратил бы лекарств, не отдавал приказ лечить.

Он хочет знать, кто я. И хочет докопаться до правды, даже если эта правда ему не понравится.

Подбрасываю ещё углей. Тепло разливается по шатру, и я чувствую, как оно проникает в кости, как оттаивает что-то внутри, что было замёрзшим очень долго.

Я сажусь на циновку, прижимаю колени к груди и смотрю на огонь.

Снаружи всё так же падает снег.

Полог шатра приподнимается.

Входит принц Ли Цзинъюань.

В его руках чаша с рисом.

— Я думал, ты будешь лежать три дня, — говорит он, глядя на мои дрожащие ноги.— Ты спишь как убитая, — говорит он, и в его голосе нет насмешки. — Не шевелишься. Не ворочаешься. Не кричишь во сне.

— Мне просто не о чем кричать, — отвечаю я. Голос хриплый, простуженный. Горло саднит после прошлой встречи. Его пальцы оставили на шее синяки. Я чувствую тянущую боль, когда поворачиваю голову.

— Или тебя слишком хорошо обучили быть, — парирует он, не отводя взгляда.

Сегодня на нём нет доспеха. Только чёрный шёлковый халат, расшитый серебряными нитями… Драконы, сворачивающиеся в кольца, прячутся в складках ткани. Волосы распущены, будто чёрная река стекает по плечам, достигая пояса. Без доспехов он выглядит иначе. Даже опаснее. Потому что теперь я вижу, как смертоносная мощь скрыта под шёлком.

Он подходит к жаровне и хмыкает. Красные искры взлетают вверх, рассыпаются золотым дождём и гаснут, не долетев до земли.

— Вспомнила что-нибудь? — спрашивает он, с особым безразличием, словно уже знал ответ.

— Нет.

— Лжёшь.

— Я не лгу.

Он поворачивается.

— Твои глаза говорят иначе.

— Мои глаза ничего не говорят. Вы просто видите то, что хотите увидеть.

Он делает шаг ко мне. Один. Медленный. Я не отодвигаюсь. Не отвожу взгляд. Даже когда он останавливается в шаге от моей лежанки, даже когда его тень падает на меня, накрывая целиком.

— Знаешь, в чём твоя проблема? — тихо спрашивает он.

— В том, что я жива? — отвечаю я.

Он усмехается. В этой усмешке проскальзывает удивление. Едва заметное, как трещина на старом клинке.

— В том, что ты слишком смелая для того, кто лежит с пробитым лёгким и ядом в крови, — говорит он. — Ты не дрожишь. Не плачешь. Не умоляешь. Ты смотришь на меня так, будто мы равны. Будто ты не служанка, а я не принц.

— Я не умею притворяться, — говорю я. — У меня нет прошлого, которое научило бы меня кланяться. Нет памяти, которая подсказала бы, кого бояться. Я могу только быть собой. Даже если это «я» — пустой лист.

Он наклоняется.

Его лицо снова оказывается слишком близко. Я чувствую его тёплое дыхание, с горьковатым привкусом чая. Он смотрит на мои губы. Потом, в глаза. Что он ищет? Правду? Или подтверждение своей правоты?

— Я видел много смельчаков, — шепчет он. — Все они кончили плохо. Их головы украшают стены вражеских крепостей. Их кости гниют в придорожных канавах. Смелость не всегда считается доблестью. Иногда, это самоубийство.

— Тогда убейте меня, — говорю я.

Его глаза сужаются.

— Что?

— Так убейте меня, — повторяю я. — Сейчас. Одним движением. Вы же генерал. Вы убивали тысячи. Что вам стоит прикончить одну раненую девчонку?

Слышу, как ветер шевелит полог шатра. Как где-то далеко кричит птица.

Принц смотрит на меня.

Я смотрю на него.

И вдруг, он смеётся.

Его смех похож на скрежет камней. Опасный.

— Ты интересная, — говорит он, выпрямляясь. — Очень интересная. Жаль, что я не могу тебя убить.

— Почему?

— Потому что мой лекарь сказал, что яд в твоей крови уникален. Таких составов он не видел за тридцать лет службы. Ты — живая загадка. А таких не убивают.

Он отворачивается. Идёт к столу. Садится.

— Сегодня к вечеру в лагерь прибудет мой личный лекарь. Он осмотрит тебя. Скажет, можно ли вылечить твою память и вывести яд, который уже въелся слишком глубоко.

— А если нельзя?

— Если нельзя, то тогда тебя будут звать Мо Цинчжао, ты станешь служанкой при шатре генерала. Будешь жить. Дышать. Подавать чай. И никогда не узнаешь, кто ты на самом деле.

— Это звучит как приговор, — тихо говорю я.

— Это звучит как надежда, — поправляет он. — Не путай. Приговор — это когда ты лежишь в снегу с шестнадцатью ножевыми ранениями, отравленная ядом и никто не приходит тебя спасать. Если бы не я, то ты сдохла бы, как собака, а твой труп разорвали бы дикие звери на куски.

Он берёт кисть. Обмакивает в тушь и что-то пишет. Кажется, в этом месте, его кабинет!?

— Отдыхай. К завтрашнему дню, ты должна быть в нормальном состоянии. Ты должна мне хорошо служить, чтобы выжить. И не забудь поесть, — он ядовито улыбается и кивает, указывая на миску риса.

Вскоре принц уходит. Я остаюсь одна в полумраке, где только угли в жаровне мерцают красными глазами умирающего зверя.

Миска с рисом стоит на низком столике у моей лежанки. Пар давно осел, но рис ещё тёплый. Чувствую приятный запах, когда наклоняюсь ближе.

Я беру палочки.

Рука не дрожит. Я не помню, как держать палочки, но пальцы сами ложатся правильно. Большой и указательный сжимают дерево, средний поддерживает снизу. Я ем медленно, маленькими кусочками, потому что желудок сжимается после каждого глотка.

Рис пресный. Почти безвкусный. Но я чувствую, как тепло растекается по телу, как силы возвращаются по крупицам, как кровь быстрее бежит по жилам.

Я должна выжить. Даже если не знаю зачем.

Глава 2

«Даже могучий дракон не сможет справиться со здешними змеями».

Я просыпаюсь от того, что кто-то трогает моё запястье. Кончики пальцев сухие, тёплые, с мозолями на подушечках, и я чувствую, как они считают удары моего сердца. Один. Два. Три. Четыре.

Я не открываю глаза сразу.

В комнате пахнет травами и чем‑то горьким.

Сначала слышу потрескивание углей в жаровне. Кто-то зажёг новую партию, и огонь весело лижет бока глиняного сосуда. Слышу шелест ткани, и как кто-то двигается по шатру. Слышу чужое, спокойное, размеренное дыхание, напоминающее звуки прилива и отлива морской волны.

— Я знаю, что ты не спишь, — говорит старый, скрипучий голос.

Открываю глаза.

Свет льётся тонкой нитью сквозь бумажные окна, рисуя на полу узоры, похожие на трещины в пересохшем русле реки.

Надо мной склонился старик. Его лицо похоже на кору векового дуба… Морщины глубоки, как трещины в пересохшей земле, но глаза... Глаза молодые. Живые. В них светится острый ум и та спокойная мудрость, которая приходит только к тем, кто видел слишком много смертей.

— Лекарь Хуа, — представляется он. — Его Высочество приказал осмотреть тебя.

Он не ждёт ответа. Его пальцы уже скользят по моему запястью, нащупывая пульс в трёх точках. Я смотрю на его руки. Пальцы тонкие, длинные, с идеально подстриженными ногтями. Руки человека, который не знает никакой грязной работы.

— Пульс нитевидный, — бормочет он себе под нос. — Скрытый. Как река подо льдом. Но бьётся. Значит, жива будешь.

Он отпускает мою руку и щупает лимфоузлы. Я не сопротивляюсь. У меня нет сил сопротивляться. Да и зачем? Этот старик не враг. Враг не стал бы так осторожно касаться моих ран.

— Раздевайся, — командует он.

— Что? — я впервые подаю голос. Хрипло, с присвистом, и кашляю.

— Раздевайся, говорю. До пояса. Я должен осмотреть твои раны и меридианы. Или ты ожидала, что тебя будет осматривать женщина?

Я медленно стягиваю халат. Движения даются с трудом. Каждый взмах руки отдаётся болью в груди, в боку, в плече. Лекарь не помогает. Он просто ждёт, глядя на меня спокойно, как смотрит врач на больного. Без смущения, без жалости, без осуждения.

Когда ткань падает на колени, я слышу его тихий вздох.

— Ты же женщина. Кто мог быть так жесток? — произносит он, как заклинание. — Дважды пробито лёгкое. Трижды — печень. Один удар пришёлся в селезёнку. Ещё чуть-чуть, и ты истекла бы кровью. Тебе повезло, что при таких травмах, ты осталась жива.

Он обходит меня, рассматривая рубцы, как антиквар. С интересом, с восхищением, с лёгкой грустью.

— Но это не самое страшное, — продолжает он. — Самое страшное — это яд в твоей крови, который я не могу точно определить.

Его палец касается моей груди, под левой ключицей. Там, где родимое пятно в форме полумесяца.

— Знак клана Нин, — удивленно говорит он. — Я не видел его двадцать лет. Думал, все умерли.

— Я не помню никакого клана, — тихо говорю я.

— Не помнишь, — кивает он. — И можешь никогда не вспомнить. Насколько мне известно, из клана Нин никого в живых не осталось.

Он отворачивается, идёт к столу, достаёт из холщового мешка длинные, тонкие, серебряные иглы. Они поблёскивают в свете жаровни, как зубы маленького, но очень злого дракона.

— Ложись, — приказывает он. — Я буду открывать твои меридианы. Кровь застоялась в них. Если не запустить ци, ты можешь остаться калекой.

Я ложусь на живот.

Холодная, острая игла входит под лопатку. Я не вскрикиваю. Только сжимаю зубы и чувствую, как по позвоночнику разливается странное тепло.

— Терпи, — говорит лекарь. — Это только начало.

Иглы входят одна за другой.

В плечи. В поясницу. В руки. В ноги. Я лежу неподвижно, как кукла, в которую воткнули сотню булавок, но вместо боли я чувствую... Приятное тепло. Оно растекается по телу, как расплавленный воск, заполняя пустоты, согревая замёрзшие сосуды, пробуждая спящие меридианы.

Лекарь работает молча. Только иногда бормочет что-то себе под нос. Названия точек, техник, трав. Я не понимаю половины слов. Но я знаю каждую точку, куда входит игла.

— Удивительно, — наконец говорит он. — Кто-то очень сильный запечатал яд, чтобы избежать распространения. Последствия этой техники - потеря памяти. Это древняя техника клана Нин. Я думал, она утеряна. Я мало, что знаю о ней.

— Можно снять печать? — спрашиваю я.

— Можно, — он замолкает. — Но яд убьёт тебя через сто дней.

— А если не снимать?

— Будешь жить. Возможно долго. Но никогда не вспомнишь, кто ты.

Я закрываю глаза.

Сто дней. Сто дней жизни или вечность в пустоте?

— Что за яд в моей крови? — спрашиваю я.

Лекарь вздыхает. Опускается на колени рядом со мной, заглядывает в глаза.

— Яд «Чёрной Камелии». Точнее, похожий яд, но намного сильнее, — говорит он. — Древний состав. Его создали алхимики триста лет назад для казни предателей. Он не убивает сразу. Яд добирается до сердца постепенно, а затем, тот, кто отравлен, умирает в бесконечных мучениях.

— Но я не умерла.

— Потому что яд запечатан, — он касается родимого пятна на моей груди. — Наложенная печать остановила яд. Заморозила его. Но если печать сломать — яд проснётся. И у тебя останется мало времени.

Я молчу.

Угли потрескивают в жаровне.

— В любом случае, печать может снять только старейшина из клана Нин, — говорит лекарь тихо. — Боюсь никто из них не выжил.

Лекарь качает головой.

— Вы знали кого-то из клана Нин?

Он не сразу отвечает. Просто встаёт, собирает иглы, укладывает их в холщовый мешок.

— Отдыхай, — говорит наконец, он. — Завтра я приду снова. Будем лечить твои раны. Поговорим позже.

Он уходит.

Полог шатра падает за его спиной, и я снова остаюсь одна.

Я сижу на циновке, прижимая колени к груди, и смотрю на огонь.

Полог шатра откидывается.

Входит он.

Принц Ли Цзинъюань. Сегодня на нём тёмно-синий халат, расшитый серебряными облаками. Волосы собраны в высокий хвост и скреплены заколкой в форме летящего журавля. На поясе висит меч.

Он останавливается на пороге, и его длинная тень падает на меня, как крыло ночной птицы.

— Лекарь Хуа доложил, — говорит он. — Яд «Чёрной Камелии» запечатан, поэтому ты ничего не помнишь. Ты не солгала…

Он говорит это сухо, без эмоций, как зачитывает военный приказ.

Он садится напротив меня. Скрещивает руки на груди. Смотрит долго и пристально, оценивая, просчитывая, взвешивая.

— Знаешь, что говорили в древности? — спрашивает он.

— Откуда мне знать.

— «Закон дракона», — он усмехается. — Дракон не спрашивает у тигра, почему тот рычит. Дракон просто приказывает. А тигр подчиняется. Так устроен мир.

— Я не тигр, — говорю я, отворачиваясь в сторону, и скрестив на груди руки.

— Ты даже не мышь, — он наклоняется ближе. — Ты никто. Безымянная девчонка с ядом в крови. Но в тебе есть что-то, что заставляет меня сомневаться.

— Что именно? — я поворачиваюсь, сталкиваясь с его прищуренным взглядом.

Он не отвечает. Просто смотрит. В его чёрных глазах тьма. Но в этой тьме я вижу искру. Маленькую, опасную, как уголёк, готовый разгореться в пожар.

— Я не верю в совпадения, — наконец говорит он. — Ты появилась на границе в тот момент, когда армия Да Чэнь готовила наступление. На тебе следы древних техник. В твоей крови яд, который могут изготовить только древние кланы, которые уничтожены уже давно. Ты точно необычная женщина…

— Если я опасна — убейте меня, — отвечаю холодно я.

— Не могу, — он качает головой. — Пока я не знаю, кто ты. Ты можешь быть ключом к тайне, которая стоит дороже любой войны.

Он встаёт. Идёт к столу. Раскладывает какие-то бумаги.

— Лекарь Хуа сказал, чтобы ты отдыхала. Делай, как он сказал. Не люблю, когда мои вещи сломанные.

После еды я сижу у жаровни и смотрю на огонь.

Угли догорают. Тени становятся длиннее. Холод ощущается сильнее. Где-то за стенкой шатра солдаты поют грубую, солдатскую песню, о том, как тоскуют по дому в зимнюю ночь.

Он назвал меня «своей вещью».

Странное слово. Холодное. Оскорбительное. Но в нём есть что-то... Вещи не выбрасывают просто так. Вещи берегут. Хранят. Пока они нужны.

А я ему нужна.

Пока.

Я не знаю, кто я. Не знаю, откуда пришла. Не знаю, почему моё тело покрыто шрамами, а руки помнят хватку меча. Но пока я буду жить… До тех пор, пока не решатся выбросить…