Прекрасное сияние утренней росы

Тот, кого искала, я не нашла. Его нет в общем зале, среди музыкантов и танцовщиц. Значит, они скрыты в дальних покоях, куда простым гостям и уж тем более слугам вход заказан. Я не могу терять время на праздные разговоры и танцы. Каждая минута на счету.

Я жестом подзываю дородную женщину с цепким взглядом и улыбкой, которая не касается её глаз. Она мгновенно оценивает мой дорогой халат, небрежную манеру и, что важнее всего, звон серебра, которым я только что расплатилась.

— Почтенная госпожа, — мой голос звучит чуть хрипло, я стараюсь казаться расслабленной и уверенной. — Ваша красота затмевает цветы в саду, но я ищу уединения. У меня был тяжёлый день, и я хотел бы отдохнуть в компании самой очаровательной из ваших жемчужин.

Её глаза на мгновение вспыхивают расчётливым блеском. Она кивает, и из-за её спины тут же выплывает та самая девушка, с которой я танцевала. Она улыбается мне, но в её глазах, лишь профессиональная вежливость.

— Позвольте предложить вам нашу лучшую комнату и общество Мэйлин. Она здесь редкий цветок, способный развеять любую печаль.

Я киваю и, не торгуясь, выкладываю на её ладонь несколько крупных серебряных слитков. Это гораздо больше, чем стоит одна ночь. Это плата не за тело, а за молчание и доступ.

— Этого достаточно?

Её глаза округляются, а улыбка становится почти искренней.

— Более чем, молодой господин. Прошу за мной.

Она ведёт нас через лабиринт коридоров, устланных мягкими коврами. Воздух здесь ещё гуще, пахнет дорогими благовониями и розовым маслом. Наконец, она останавливается у одной из дверей из красного дерева, украшенной тонкой резьбой.

— Лучшая комната для лучшего гостя.

Она открывает дверь и с поклоном отступает в сторону.

Я вхожу внутрь, увлекая за собой девушку. Комната для уединений — это целый маленький мир. Пол устлан толстым ковром с длинным ворсом. В центре расположен низкий столик из красного дерева, на котором уже стоит кувшин с подогретым вином и фрукты. В углу — расписная ширма, за которой виднеется край кровати с шёлковыми простынями.

Как только дверь за нами закрывается, я меняюсь в лице. Улыбка сползает с моих губ. Я хватаю девушку за руку чуть крепче, чем нужно.

— Слушай внимательно, Мэйлин, — мой голос больше не звучит пьяно и развязно. И я вижу, как по её напудренной шее пробегает дрожь. — Я здесь не для утех. Мне нужна информация. И если ты хочешь выйти из этой комнаты живой и невредимой, ты должна слушать то, что я тебе говорю.

Она напуганно смотрит на меня огромными, как персики, глазами и быстро кивает. В моих планах точно не входило пугать девушку до полусмерти, но времени на нежности нет.

— Ты сейчас разденешься, — продолжаю я, стараясь, чтобы мой тон звучал ровно и властно, а не угрожающе. — Пойдёшь за ширму. Сделаешь вид, что меня не видела.

Я кидаю на низкий столик рядом с кувшином вина ещё несколько серебряных монет. Сверх той платы, что уже дала «матушка».

— Это за твоё молчание. И за платье. Надеюсь этих Манет хватит, чтобы выкупить себе свободу.

Она смотрит на серебро, потом на меня. В её взгляде страх медленно сменяется пониманием. Она кивает и, не говоря ни слова, скрывается за расписной ширмой.

Я жду, прислушиваясь к шороху шёлка. Моё сердце колотится где-то в горле. План рискованный, но другого нет. Я должна стать ею. Должна исчезнуть, превратившись из мужчины в женщину.

Через несколько минут из-за ширмы доносится её тихий голос:

— Я готова.

Беру со стола бокал с вином, и прохожу за ширму. Делаю долгий глоток… В полумраке, стоит она. А на низком табурете лежит аккуратно сложенное платье из тончайшего алого шёлка.

Пора сменить маску…

— Оставайся здесь, — приказываю я. Мой голос звучит тихо. — И не высовывайся до конца вечера.

— Госпожа... — девушка окликает меня почти сразу, её голос дрожит от волнения. — Вечером банкет. Прибудет много гостей. Если меня не будет в зале, это сразу же заметят! «Матушка» будет в ярости.

Замираю, рассматривая веер из слоновой кости. Она права. Я не подумала об этом. Её отсутствие вызовет подозрения, а шумиха мне совсем ни к чему.

Я оборачиваюсь и смотрю на неё. В её глазах больше нет страха, только мольба и отчаянная надежда.

— Спасибо... — тихо произношу я, и в моём голосе звучит искренняя благодарность. — Ты мне очень помогла.

Я делаю шаг к ней, и мой взгляд становится острым, пронзительным.

— Но... Как ты поняла, что я девушка?

Она опускает глаза, теребя край своего рукава.

— Ваши руки... Они слишком изящные для мужчины, даже для благородного юноши. И то, как вы двигались... В танце была грация, которой нет у мужчин. А когда вы заговорили со мной здесь... В вашем голосе не было той грубости или похоти, что бывает у других гостей. Я сразу поняла, что этот голос принадлежит необычной женщине!

Она поднимает на меня взгляд, полный робкого восхищения.

— Вы не похожи на тех, кто приходит сюда ради забавы. Вы здесь по другой причине. И я... Я не хочу иметь ничего общего с теми, на кого вы охотитесь.

Молча киваю. Она оказалась смышленее, чем я ожидала.

Я почти ничего не понимаю в женских штучках и Мерлин с радостью помогла мне разобраться. Она, ловко орудуя шпильками и кистями, превратила меня в совершенно иное существо. Смотрю на своё отражение в полированном металле и едва узнаю себя.

На мне наряд из тончайшего алого шёлка, лёгкий, как крылья бабочки. Он намекает, дразнит воображение, скрывая пикантные места. Полупрозрачная ткань, расшитая золотыми фениксами, струится по телу, подчёркивая каждый изгиб. Плечи остаются открытыми, а высокий воротник лишь создаёт иллюзию скромности. При каждом движении шёлк переливается, словно живое пламя.

Волосы мне Мэйлин собрала в сложную высокую причёску, украсив её шпильками с жемчугом. Несколько искусно выпущенных прядей обрамляют лицо, спускаясь к шее. А лицо скрыто за тончайшей вуалью того же алого оттенка, что и платье. Она не мешает обзору, но превращает меня в загадочный, недостижимый цветок. Никто не прочтёт моих мыслей.

Я беру со столика бокал с вином и, не оборачиваясь, выхожу из комнаты, возвращаясь в шум и блеск главного зала. Я двигаюсь плавно, покачивая бёдрами, как и подобает девушке из «Павильона». Ещё один прекрасный цветок в этом увядающем саду... Однако, этот цветок ядовит.

Пытаюсь скопировать поведение девушек борделя, но не уверена, что у меня получается. Это не просто танец или походка, это целый язык, сотканный из плавных жестов, опущенных глаз и тихого, мелодичного смеха. Я стараюсь следовать за танцовщицами, скользя по лакированному полу, мои руки порхают, словно крылья бабочки, а взгляд из-под алой вуали устремлён в пустоту.

Мне отвратительны похотливые рожи господ. Их глаза маслянисто блестят, когда они тянутся ко мне, их пальцы, унизанные перстнями, бесстыдно касаются шёлковых рукавов. Эти мужчины, скорее всего, сбежали из своих роскошных домов, где их ждут верные супруги и целые гаремы наложниц, чтобы найти здесь то, что нельзя купить за деньги — иллюзию власти и запретную страсть.

Внезапно резкий звук «гучжэна» обрывается. В дверях, ведущих во внутренние покои, появляется «матушка». Её лицо непроницаемо. Очень неприятная женщина…

— Сестры! — её голос звучит негромко, но проникает в каждый уголок зала. — Приготовьтесь. Вечером прибывает важный гость. Будет большой банкет. Вы должны сиять ярче звёзд и быть тише воды.

Не совсем понимаю, что мне делать, но паника — плохой советчик. Я просто замираю на месте, стараясь стать невидимой. И наблюдаю.

Девушки вокруг меня мгновенно преображаются. Они выстраиваются в ряд, их лица становятся серьёзными и сосредоточенными. Одна из старших девушек начинает раздавать указания:

— Мэйхуа, твоя причёска растрепалась! Поправь шпильки!

— Лицо должно быть белым, как нефрит! Где твоя пудра?

Я вижу их подготовку: они поправляют друг другу «цзе» — сложные головные уборы с цветами и подвесками, наносят последние штрихи макияжа, подкрашивая губы кармином до цвета спелой вишни. Это не просто сборище куртизанок. Каждая девушка — произведение искусства, и сейчас они готовятся к важному выступлению.

Я повторяю за ними. Опускаю голову и украдкой проверяю свою вуаль.

— Мэйлин ты сегодня такая молчаливая, — обращается ко мне одна из девушек.

— Я неважно чувствую себя сегодня, — шепчу я, надеясь, что меня не раскроют.

— Ты должна о себе позаботиться! Потерпи немного.

Я киваю, стараясь больше ни с кем не вступать в диалог.

Когда нас, словно пёстрых птиц из золотой клетки, выгоняют в общий зал, вокруг мгновенно поднимается волна шума.

Музыка льётся, словно мёд. Звуки пипы и ди сплетаются в чувственную, тягучую мелодию, которая обволакивает сознание. Куртизанки начинают танцевать. Они извиваются, словно ивы на ветру, их шёлковые рукава взлетают, как крылья бабочек, а веера из слоновой кости то скрывают, то открывают их лица, дразня и заманивая в свои сети.

Я стою в тени колонны на балконе, стараясь не привлекать внимания. Моя рука сжимает холодный нефрит бокала с вином, который я даже не пригубила.

И наконец, ловлю взглядом тех, кто следил за мной. Я долго ждала этого момента, и теперь никак не могу упустить их из виду!

Они сидят в центре зала, в самом удобном месте. Их стол ломится от яств: жареные лебеди, моллюски, редкие фрукты. Их больше, чем я думала.

Сейчас их четверо.

Первый — тот самый широколицый, которого я выследила от кузницы. Он жадно ест, не обращая внимания на представление.

Второй — худой, как щепка, с лицом, похожим на лезвие ножа. Его глаза — две узкие щели, он не смотрит на танцовщиц, его взгляд постоянно шарит по залу.

Третий — совсем юный, почти мальчик, но с глазами старика. Он сидит напряжённо, его руки лежат на коленях, и он не притрагивается ни к еде, ни к вину.

А четвёртый... Четвёртый заставляет моё сердце пропустить удар. Это высокий мужчина с военной выправкой, хотя на нём и нет доспехов. Его лицо пересекает старый шрам. Именно его я видела в своей комнате. Он пытался меня убить.

Они сидят вместе, но не как друзья. Больше похожи на стаю волков.

«Павильон Десяти Тысяч Цветов» гудит вокруг меня весельем и музыкой, но для меня весь мир сузился до этого стола в центре зала.

Я медленно постукиваю тонкими пальцами по гладкому, прохладному нефриту бокала. Звук почти не слышен за громкой музыкой и смехом. Вино в бокале кроваво-красное, оно колышется в такт ударам моего сердца.

Я размышляю, продолжая наблюдать за ними из-под опущенных ресниц и вуали.

Все здесь... Наемники, убийцы, шпионы. Чиновник с печатью, чья власть простирается на этот город, и... Тот, в халате с золотыми драконами. Знак того, насколько этот мир прогнил…

Ставлю бокал на низкий столик. Пора заканчивать этот цирк. Теперь нужно придумать, как выбраться отсюда живой. И сделать это так, чтобы никто не понял, что я была здесь.

Спустя некоторое время, когда представление на сцене достигает своего апогея и музыка становится неистовой, к их столу подходят ещё двое. Становится очевидно — по рангу они выше остальных. Вероятно, значительно выше.

Мужчина средних лет, одетый в тёмно-зелёный халат чиновника высокого ранга, а на его поясе висит нефритовая печать. Его движения неторопливы, а взгляд холоден и расчётлив. Он не смотрит на сцену, и он… Не из Да Чэня, а из империи Цинь.

А тот, который рядом, заставляет моё сердце пропустить удар. Он моложе, лет тридцати, с утончёнными чертами лица и надменным изгибом губ. На нём роскошный парчовый халат, расшитый золотом. Один из его рукавов расшит узором из пяти когтей. Узор, который может носить лишь тот, кто близок к императорской семье. Но откуда мне это известно? Я не могу ответить на этот вопрос, но знаю, что он из Да Чэнь…

Он кажется мне знакомым. Я всматриваюсь в его лицо, скрытое в тени, и чувство дежавю пронзает меня насквозь. Я знаю этот надменный профиль. Я видела его раньше... Но где? Память ускользает, как вода сквозь пальцы.

Пока я размышляю, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание, одна из девушек, тихонько толкает меня локтем в бок. Я вздрагиваю и перевожу на неё взгляд.

Она улыбается мне одними глазами. Её пальцы порхают по струнам гучжэн с невероятной скоростью, извлекая мелодию, которая является прекрасным прикрытием для её шёпота.

— Не смотри на них так пристально, сестра, — шепчет она едва слышно, не переставая играть. — Тебе скоро выходить. Приготовься. Твой танец завершает шоу.

Стою, не в силах возмутиться или что-то сказать. Мой танец? Чёрт… Они думают, что я — Мэйлин.

Паника ледяной волной окатывает меня с головы до ног. Я не знаю ни одного движения! Я — воин, а не танцовщица! Открываю рот, чтобы возразить, но меня уже подталкивают в спину, и я, спотыкаясь, выхожу из-за ширмы.

Вскоре меня буквально выталкивают на сцену.

Свет множества ламп и свечей бьёт в глаза. Музыка, до этого казавшаяся просто фоном, становится оглушительной. Она торжественная, сложная, полная скрытых смыслов. Вначале я не знаю, что делать. Моё тело цепенеет. Я стою как вкопанная, парализованная страхом и светом сотен глаз, устремлённых на меня. Теряюсь в пространстве. Сцена кажется огромной и враждебной. Я даже не знаю, умею ли я танцевать.

Слышу, как в зале поднимается гул. Сначала тихий, удивлённый шёпот, который быстро перерастает в громкий, насмешливый смех.

Это провал. Полный и безоговорочный провал. Сейчас они поймут, что я — самозванка.

И в этот момент, когда я уже готова сорвать с себя вуаль и признать поражение, мой взгляд падает на их стол.

Чиновник с печатью хмурится и отворачивается, теряя интерес. Мальчишка смотрит с жалостью. Но тот, со шрамом... Он не смеётся. Он подаётся вперёд, его глаза сужаются. Он смотрит на меня с хищным, пристальным вниманием, словно гончая, почуявшая новый, незнакомый след.

Он что-то заподозрил? Узнал?

И эта мысль бьёт меня сильнее любого страха.

Я не могу провалиться. Не сейчас.

Музыка продолжает литься. Закрываю глаза.

Игра становится опаснее, чем я думала.

Чувствую, как ритм музыки меняется, становясь более резким, воинственным. Делаю шаг вперёд, и алый шёлк моего платья струится по полу, как пролитая кровь. Я поднимаю руки.

— Господа, — мой голос, усиленный музыкой, звучит ясно и звонко, — сегодня у меня для вас особенный подарок. Я исполню танец, который не предназначен для праздных глаз. Это танец стали и ветра. Поэтому я прошу кого-то из вас, храбрейших воинов, одолжить мне свой меч.

Толпа вскрикивает с восторгом. Это дерзко. Это неожиданно. Это именно то, что нужно, чтобы отвлечь их внимание от моей неловкости.

Один из гостей, молодой офицер с горящим взглядом, вскакивает со своего места. Он с лёгкостью выхватывает свой меч из ножен и, сделав короткий разбег, подбрасывает его в воздух. Клинок, поймав отблеск свечей, вращается в полёте, сверкая хищной молнией.

Время замедляется. Делаю шаг вперёд, моё тело изгибается в плавном, текучем движении. Мои пальцы смыкаются на рукояти в тот самый миг, когда острие готово коснуться пола. Клинок замирает в моей руке абсолютно неподвижно, словно он всегда был её продолжением.

Зал замер в ожидании…

Тяжесть знакомого оружия придаёт мне уверенности. Это не изящные па куртизанок. Это смертельный вихрь. Я вращаюсь на месте, и алое платье развевается колоколом. Меч поёт в моей руке, рассекая воздух с низким, утробным гулом. Он чертит в воздухе сияющие восьмёрки, ловит свет и отбрасывает его на стены. Мои ноги едва касаются пола, я скольжу по сцене, словно невесомый призрак.

Я не смотрю на толпу. Мой взгляд прикован к одной точке.

Совсем близко к сцене стоит юноша в маске. Его высокая фигура в тёмных одеждах загораживает мне обзор на тех, кто мне действительно интересен. Он стоит неподвижно, скрестив руки на груди, и наблюдает за мной. Его белая, гладкая маска, без всяких узоров, делает его похожим на безликого судью.

Но я чувствую его взгляд. Он тяжёлый, изучающий. И он не принадлежит простому зрителю.

Кто ты? И почему ты стоишь между мной и моей целью?

Я танцую, как вихрь. Я не знаю и не понимаю, откуда знаю эти движения, но тело движется само по себе, словно я танцевала его тысячи раз, и каждая мышца помнит этот смертельный узор.

Продолжаю скользить по сцене, почти прижимаясь к полу, меч в моей руке чертит плавные дуги у самой земли. Это обманчивая мягкость. Это «Ива, гнущаяся под ветром», готовая в любой момент распрямиться и захлестнуть.

Затем темп нарастает. Я взлетаю в прыжке, и алый шёлк платья взметается вместе со мной, превращаясь в одно целое с вращающимся клинком. Меч описывает сверкающие восьмёрки, ловя отблески свечей и превращая их в россыпь звёзд. Я вращаюсь на одной ноге так быстро, что становлюсь размытым алым пятном, а клинок вокруг меня образует сплошную стену из полированной стали.

Прыжок. Кувырок в воздухе. Клинок описывает смертоносную дугу над моей головой, и я приземляюсь в низкий присед, словно тигрица перед броском. Мои волосы, выбившиеся из причёски, падают на лицо, но я не обращаю никакого внимания.

Я чувствую, как ритм музыки и ритм моего сердца сливаются в одно.

Все вокруг хлопают и выкрикивают. Гром аплодисментов обрушивается на меня, как волна. Мужчины свистят и топают ногами, их лица раскраснелись от восторга и вина.

И только юноша в маске не хлопает. Он просто смотрит на меня.

Последнее действие… Мой взгляд, острый, как лезвие клинка, впивается в цель. Убийца… Тот, со шрамом… Он сидит, откинувшись на спинку кресла, его губы кривятся в довольной ухмылке. Думает, что он в безопасности.

Я должна убить его. Сейчас. Пока есть шанс. Эта мысль в голове проносится как ураган, сметая всю рациональность. Осталась лишь цель.

И я направляю свой клинок.

Это не движение из танца. Это смертельный выпад, отточенный до совершенства. Моё тело превращается в размытую тень, алый шёлк — в крылья хищной птицы. Я срываюсь с места, направляясь к нему через всю сцену. Меч направлен прямо в его самодовольное, улыбающееся лицо. В последний миг он видит свою смерть в моих глазах, и ухмылка сползает с его губ, сменяясь гримасой ужаса.

Но мой путь внезапно преграждает высокая фигура. Юноша в маске. Он был здесь, рядом со сценой, и он двигается с немыслимой скоростью. Он не пытается парировать удар — это было бы бессмысленно. Он просто загораживает мне обзор, вставая между мной и моей целью.

Я не успеваю сместить клинок. Лезвие, нацеленное в горло убийцы, с глухим стуком входит в плоть другого.

Замираю на месте, всё ещё сжимая рукоять меча, который теперь торчит из плеча юноши в маске. Кровь проступает на тёмной ткани его халата.

Отпускаю рукоять и делаю шаг назад. Мой взгляд падает на меч, затем на юношу, который прижимает руку к раненому плечу. Его маска всё ещё на месте, скрывая лицо.

Падаю на колени и склоняю голову в самом глубоком поклоне, касаясь лбом пола.

— Прошу простить мою неуклюжесть, благородный господин! — мой голос звенит от тщательно скрываемой ярости и отчаяния. — Я так увлеклась танцем, что не рассчитала силы! Я нижайше молю о прощении!

Я зла на него… Он помешал мне! Но ничего, жить он точно будет. Это лишь царапина по сравнению с тем, что я хотела сделать.

В зале поднимается шум. Гости переговариваются, кто-то смеётся, принимая это за часть представления.

— Какая страсть!

— Какая сила!

Все хлопают. Громче, чем прежде.

Я поднимаюсь на ноги, не поднимая глаз. Мои руки дрожат от гнева и разочарования.

Убийца со шрамом смотрит на меня. В его взгляде больше нет насмешки. В нём — холодный расчёт и обещание скорой расплаты.

А юноша в маске… Просто смотрит на меня из-под белой личины. И я готова поклясться, что в его взгляде нет ни боли, ни гнева.

В нём — предупреждение.

Глава 10

«Она стояла у окна босиком, тихая и безмятежная, словно бессмертная, сошедшая с небесных свитков. Алый шёлк её платья, расшитый золотыми узорами, струился по фигуре, повторяя каждый изгиб, словно живая вода, обнимающая драгоценный камень. Её волосы тяжёлой волной спадали до самой поясницы.

В этой простой, естественной красоте было больше величия, чем в самых пышных нарядах придворных дам. Она не пыталась быть красивой — она была ею. Она была стихией.

Я смотрел на неё и чувствовал, как сердце пропускает удар. В ней было что-то дикое, неукротимое. Она была похожа на горную реку, что срывается с утёса: прекрасная, смертельно опасная и абсолютно свободная. В ней не было покорности и жеманства тех женщин, что я знал при дворе.

Я встретил её не в цветущем саду, а в грязи и крови поля боя. Она была шипом на стебле розы, что ранит до крови, но без неё этот мир казался бы тусклым и серым. Она была загадкой, которую я был готов разгадывать вечность.

В тот миг я понял: я пропал. Не из-за её красоты, а из-за той неукротимой силы духа, что горела в ней ярче любого пламени».

«Встреча с редким цветком — это дар судьбы».

(Незнакомец в маске)

— И как же теперь красавица искупит свою вину? — его голос, бархатный и низкий, с нотками насмешки, кажется до боли знакомым. Он звучит так, словно его обладатель улыбается, но эта улыбка не сулит ничего хорошего. — Боюсь, одними извинениями тут не отделаешься.

Я не отвечаю. Мой гнев, как кипящая лава под тонким слоем льда. Вместо слов, я совершаю молниеносное движение, достойное лучшего мечника Поднебесной.

Я подкидываю меч в воздух. Клинок, вращаясь, ловит блики свечей, превращаясь в размытую серебряную молнию. Мои руки свободны лишь на долю секунды, но мне этого достаточно. Делаю стремительный, текучий шаг к офицеру, который одолжил мне оружие. В следующее мгновение тяжёлые ножны, висящие у него на поясе, сами собой раскрываются, словно живой цветок.

Вращающийся меч, подчиняясь невидимой силе, по идеальной дуге опускается точно в устье ножен. Раздаётся глухой, сочный щелчок, и оружие замирает в своих законных ножнах.

Зал взрывается аплодисментами.

Я не поворачиваюсь к юноше в маске. Вместо этого я разворачиваюсь к офицеру и склоняюсь перед ним в глубоком, церемонном поклоне, прижав ладонь к сердцу.

— Благодарю вас за оказанную честь и за ваше терпение, мой господин. Ваш меч спел сегодня прекрасную песню.

Выпрямившись, я позволяю себе на долю секунды задержать взгляд на человеке в маске.

Ты помешал мне сегодня…

Затем я разворачиваюсь и, не оглядываясь, ухожу со сцены. Музыка снова начинает играть, заглушая шум толпы.

Этот день определённо пошёл не по моему сценарию. Как призрак, незнакомец в маске крадётся следом, обдавая холодом мои плечи и щекоча нервы. А прямо навстречу плывёт величественная фигура «матушки», хозяйки павильона. Ее взгляд, словно ледяной колодец, куда падают мои надежды на спасение.

Отступление невозможно. Дороги назад закрыты. Птица в клетке оказалась во власти охотника.

Человек в маске, не говоря мне ни слова, обращается к хозяйке. Он делает это с такой властной небрежностью, что у той не возникает и мысли перечить.

— Проводите нас в отдельные покои, — его голос не терпит возражений. Он бросает ей тяжёлый, звенящий мешочек с монетами. Удар шёлка о шёлк звучит в повисшей тишине оглушительно. — Ваша танцовщица должна принести мне извинения за нанесённую рану.

Его речь лишена всякой мягкости, одно лишь непререкаемое требование.

Прежде чем дыхание успевает сорваться с моих губ, он стремительно хватает меня на руки. Одно лишь легкое движение... И он нежно прижимает за спину, заключив меня в тёплые объятия своего тела. Одежда, едва скрывает жар его кожи, ощущаю мощь мышц, таящихся под тканью. Я слишком ошеломлена, чтобы сопротивляться. Тело отказывается слушаться, ноги сами собой расслабились, голова бессильно откинулась назад.

Я, как беспомощная игрушка в руках могущественного незнакомца, чьи намерения скрыты туманом неизвестности. Потолок плавно проносится над головой, лицо хозяйки медленно растворяется.

Мягкий свет тусклых лампочек освещает узкую тропинку моего будущего, неясную дорогу в тайные покои, где ждет встреча лицом к лицу с этой таинственной силой...

Тяжёлая дверь захлопывается. Глухое движение засова, соскальзывающего в замочные пазы, окончательно отсекает мир снаружи. Нас накрывает свинцовая, почти осязаемая тишина, прерываемая лишь тихим треском угольков в лампадке, да мерцающим дыханием пламени.

В моих волосах, искусно уложенных и переплетённых, скрыты острые, тонкие шпильки, способные спасти мою жизнь.

Даже несмотря на моё ранение, я точно смогу себя защитить.

Медленно, осторожно мужчина отпускает свою хватку вокруг моего тела, мягко опуская меня на землю. Его пальцы ненадолго замирают на талии, на миг дольше необходимого. Затем он отстраняется назад, и наконец, я могу вздохнуть.