И будет Тьма

Кир стоял над ним, окидывая пристальным взглядом. Позади виднелся поверженный враг. Грудь царя тяжело вздымалась под доспехом, но сам он не выглядел уставшим. Так прошла секунда. Рустам не знал, как следует поступить, что сделать… а потом повелитель протянул ему руку. Мгновение перс медлил, затем с потаенным трепетом принял и поднялся. Хватка Кира была крепкой, решительной. Как и его взгляд. Рустаму стоило неимоверных усилий, дабы не отвести свой. Когда же Кир громко и четко произнес, у воина чуть не закружилась голова.

— Что хочешь и когда хочешь.

Больше повелитель не сказал ни слова. Он вновь погрузился в битву, будто не был мгновение назад на волосок от смерти. И Рустам, полностью огорошенный, непременно погиб бы тогда, если б лидийцы не обратились в бегство. Вокруг еще слышались крики и стоны, в которые все настойчивей врывались победоносные возгласы воинов персидского царя. А Рустам все смотрел. Смотрел, как повелитель удаляется, теряясь в облаках пыли и общей сумятице боя.

Нет, он не думал тогда о щедрой милости, которой Кир обещал осыпать его. Воин просто был счастлив, что удалось спасти великого владыку от гибели...

Он не думал тогда… но подумал сейчас.

***

«Что хочешь и когда хочешь».

Задумчивый взгляд следил за тем, как язычки пламени походного костра поглощают скудный хворост. Маленькие искры кружились в воздухе и на фоне сумерек напоминали светлячков.

«Я прошел столько битв и не испытывал страха. Но сейчас мое сердце бьется так, будто мне впервые предстоит идти в бой».

Рустам нахмурился. Затем решительным движением затушил костер, пнув землю носком сапога. Поднялся и, не давая времени сомнениям завладеть умом, зашагал меж многочисленных палаток, что усеяли приграничную степь.

Отовсюду доносились приглушенные голоса. Персы обсуждали предстоящее сражение с массагетами. Войско последних состояло целиком из всадников, что позволяло им наносить стремительные удары и быстро отступать. Но так вечно продолжаться не может. Рано или поздно Кир вынудит дать сражение, и тогда Ахеменид вновь вернется домой с победой. Как и всегда.

Но Рустама, казалось, не волновали ни разговоры соратников, ни неминуемая битва с кочевниками. Разум его занимал грядущий разговор с царем. Разговор, который дольше оттягивать не имело смысла.

Вот показался шатер повелителя. Он ничем не отличался от остальных, кроме размеров. Ни серебра, ни украшений, ни дорогих тканей. Повелитель не привык к роскоши и никогда не любил выделяться среди воинов. Лишь красное знамя с золотым орлом, вяло реющее на ветру, напоминало о том, что это именно обитель царя, а не какого-нибудь знатного военачальника.

У входа неустанно несли стражу два воина в кожаных доспехах, вооруженные копьями да плетеными щитами.

Завидев гостя, они поклонились, и один из караульных произнес:

— Приветствуем тебя, почтенный, — поскольку Рустам не остановился, лишь ответил на слова кивком, страж добавил, — Его Величества нет в шатре.

Перс замер и удивленно посмотрел на бойца:

— Нет?

— Наш царь отправился к северной оконечности лагеря и просил его не беспокоить.

Рустам на мгновение замялся, потом губы его подернула вялая улыбка:

— Тогда зачем ты мне это сказал?

В глазах стражника заплясал хитрый огонек:

— Все знают, что не позволено простому смертному, позволено тебе, господин, — он вновь поклонился, — только будь осторожен, почтенный. Повелитель сегодня задумчив. Сильнее, чем обычно.

«Что не позволено простому смертному, позволено тебе».

С той самой битвы не раз лето сменилось зимой. Рустам быстро приблизился к царю, который оценил не только его храбрость и мужество, но и ум. Правда, до благородства царя Рустаму было далеко. Проявлять такое милосердие к врагам не в правилах перса. Тем сильнее оказалось восхищение последнего своим повелителем. Нет, Рустам не считал себя жестоким, но склонности к всепрощению не имел.

«Простит ли меня мой царь за то, что я хочу ему сказать?— думал он, ловко пробираясь меж рядов палаток. — Сдержит слово? Нет, ничто не заставит меня сомневаться в чести повелителя! Но ведь он не знает, чтоя хочу у него попросить…».

Сердце невольно ускорило ритм, словно на пороге лагеря объявился враг, и воину нужно немедля вступать в бой. Но даже перед самой жаркой схваткой оно не билось настолько учащенно.

«Что не позволено простому смертному, позволено тебе».

Рустам криво усмехнулся. Будет ли позволено еще, когда Кир услышит его просьбу?

«Но молчать я дольше не могу».

Задумчивость повелителя… перс невольно отвлекся от собственных мыслей.

Он заметил, что Кир чересчур серьезен и погружен в себя в последнее время. С тех пор, как войско покинуло Вавилон. Связано ли это с грядущими сражениями? Но царь видал их уже немало...

Рустам осознавал, каковы бы ни были причины беспокойства повелителя, они могут усложнить все и для него самого.

«Но подходящий миг можно ждать вечно, а я не имею такой роскоши».

За нелегкими думами он не заметил, как полностью прошел лагерь и вышел к его северной окраине.

Пограничная степь полностью укуталась в сумерки. На небе зажигались звезды, а зашедшее солнце посылало миру последние лучи. Маленькая полоска света на западе медленно, но неумолимо поглощалась тьмой.

Стройная фигура Кира даже сейчас выглядела гордо и величественно. Он стоял в паре десятков шагов впереди, уперев руки в поясницу. Простой плащ вяло развевался на ветру в такт колосящейся равнине. Похоже, повелителя не страшил враг, который мог скрываться в ночи. Однако Рустам знал — царь храбр, но не безрассуден.

«Куда же делась мояхрабрость?..».

Тихо вздохнув и решительно тряхнув головой, воин направился к Киру. Сапоги бесшумно ступали по низкой траве, но подойти незамеченным не удалось. Царь обернулся через плечо. На лице промелькнуло недовольство, правда, через секунду оно сменилось сдержанной улыбкой и задумчивостью.

— М, — протянул он, — Рустам. Что тебя привело ко мне?

Глава 8

— Удивлен, что не застал тебя в шатре в такой поздний час, господин, — начал Рустам издалека.

— Хм, — тихо хмыкнул Кир и отвернулся.

Он не прогнал его, не отчитал. Уже хороший знак. Воин приободрился и встал рядом с царем, украдкой проследив за его взглядом. Из-под нахмуренных, седых бровей Кир наблюдал за степью, что тонула во мраке. Но взор его был отстраненным, рассеянным. Не задерживался где-то надолго и плавно скользил по округе. Будто повелитель разумом находился не здесь, а далеко. В глубинах своих тяжких дум. Воин не решался прерывать владыку и просто выжидал подходящий момент.

— Как ты думаешь, Рустам, — внезапно обратился к нему Кир, продолжая осматривать степь, — трудно ли управлять империей? Есть ли дело сложнее этого?

Вопрос повелителя застал врасплох. Перс даже на секунду забыл, зачем сюда пришел. Однако через секунду взял себя в руки и честно ответил.

— Я думаю, что на свете нет ноши тяжелее, чем ту, которую ты взвалил себе на плечи, мой царь.

Слова были искренними, и Кир почувствовал это. Не поворачиваясь, он улыбнулся. Но улыбка оставалась по-прежнему печальной, а лицо — задумчивым.

— Я тоже так думал, — тихо и ровно ответил он, — царь должен быть отцом своим подданным. Тем, на кого они ровняются. Но когда у тебя столько «детей»… ты начинаешь забывать о своих собственных.

Рустам вздрогнул. Кажется, наступал тот самый момент, ради чего он тут.

— Империя — тоже дитя, — продолжал Кир, — еще растущее и неокрепшее. Ему нужна забота родителя. Все мои силы в последние годы направлены на то, чтобы не дать ей умереть после моей смерти. И, да простит меня Ахура-Мазда, в заботе об одном дитя я пренебрег другими.

Рустам не показывал вида, но пребывал в полной растерянности из-за откровений повелителя. Не знал, как реагировать. Что отвечать? Но, по крайней мере, стала ясна причина хмурости и замкнутости царя в последние дни. В правящей семье не все так хорошо, как представляется простым подданным.

«Неужели все дело в той наложнице из Египта, Нитетис?» — предположил Рустам и вгляделся в лицо Кира, поразившись, как много на том прибавилось морщин.

Почувствовав его взор, царь, наконец, обернулся. Воин увидел глубокую печаль в этих светло-серых глазах и невольно содрогнулся. Усомнился, что его затея имеет хоть какие-то шансы на успех. Однако раз сделал шаг, то отступать уже поздно. Как трудно и плохо бы ни пришлось.

Кир же, несмотря на тяжкие думы, оставался собой — стойким и непреклонным. Спустя несколько мгновений его взор немного прояснился, царь поинтересовался:

— Однако оставим мудрые речи до лучших времен. Произошло нечто важное, раз ты решился на встречу со мной. Говори. Я выслушаю тебя, — владыка вновь отвернулся к степи, — а то скоро нам не найдется времени для бесед.

Рустам бесшумно выдохнул. Сердце пропустило удар, но воин не стал тянуть.

— Господин… мой царь… помнишь, ты сказал однажды — что хочешь и когда хочешь?

— Помню, — спокойно ответил Кир, — как давно это было, а ты так и не придумал себе достойной награды. Неужели ты пришел сюда ради этого? Сейчас?

Воин почувствовал, как почва медленно уходит из-под ног и призвал на помощь всю выдержку, какая имелась.

— Твое Величество… я давно должен был просить, ты прав. Но мое прошение столь важно, что я дерзнул прервать твои думы. Повелитель… я… хочу просить руки твоей дочери, — и прежде, чем Кир успел обернуться, добавил, — Роксаны.

Когда царь вперил в него взгляд, Рустаму потребовались неимоверные усилия, чтобы не отвести свой. Тело прошиб пот, но воин выдержал и стойко смотрел на повелителя.

«Все. Сделано. А дальше — будь что будет».

Он слышал громкое биение своего сердца. Его не могли заглушить ни голоса бойцов, ни крики караульных. Рустам ждал, каков окажется ответ царя. Он примет любой. Но по-прежнему страшился услышать отказ. Ведь иначе…

«Иначе я не стану жалеть себя в грядущем сражении» — пылко пообещал в мыслях себе он.

Воин так погрузился в собственные терзания, что не заметил, как Кир положил руку ему на плечо. Ее тяжесть вернула в реальность.

— Хорошее время ты выбрал для подобных просьб, — улыбка царя стала шире, — почему не раньше?

— Боялся, — честно ответил Рустам, — боялся, что посчитаешь меня недостойным.

— И потому я до сих пор не пресек ваши тайные встречи в саду? — хмыкнул Кир.

Рустам широко раскрыл глаза от изумления.

— И ты не спросишь, откуда мне это известно, — утверждающе добавил царь, — ибо не твои они дела, но в соглядатайстве меня обвинить ты не посмеешь, — и прежде, чем воин открыл рот, дабы пылко возразить, Кир ответил, убирая руку, — Камбиз видел вас, — повелитель снова окинул взором степи, — от него мало чего можно утаить. Хлебом не корми, дай последить за всеми. Даже за собственной семьей… Хм…

Кир снова погрузился в задумчивость, словно позабыв о том, ради чего Рустам нарушил его одиночество. Сам же воин с трудом владел собой и сгорал от нетерпения. Его не волновала весть, что старший сын Кира видел их встречи с Роксаной. Сейчас только слово повелителя имело для него значение. И тот сего так и не сказал.

Неопределенность. Она тяготила и прибивала к земле подобно самому Хараборсу[1]. Рустам никогда ее не любил. Неопределенность. Есть враг, есть угроза — ты идешь и решаешь ее. А неопределенность — как подлый горец, готовящий засаду в тумане среди скал. Где-то рядом, но не знаешь где именно. И от этого лишь хуже.

Воин едва удержался, дабы не перемяться с ноги на ногу, когда Кир, наконец, обратил взор на него. Губы царя вновь подернула улыбка. Отеческая. В очередной раз рука повелителя опустилась на плечо Рустама.

— Один мой сын хитер, цепок и коварен, но ему не хватает благородства. Другой — открыт сердцем, но лишен острого ума. А ты, Рустам, и цепок, и благороден, и умом Ахура-Мазда тебя не обделил. Быть бы тебе немного милосерднее и рассудительнее, и вовсе стал бы совершенным.

От таких речей у воина чуть голова не пошла кругом. Он с трудом смог сосредоточить взгляд на повелителе и не проявить чувств. Молча дожидаться решения.

— Но покажи мне совершенного человека? — спросил Кир, не требуя ответа, и опустил руку. — Нет его, не сыщешь во всем мире. А мира я всякого успел повидать. Даже я… несовершенен, — на секунду глаза царя снова подернулись печальной пеленой, потом он ее стряхнул, — я не вижу ни одной причины в том, чтобы отказывать тебе. Сильный и смелый муж станет хорошим оплотом для Роксаны. А для меня — гордость звать его своим сыном.

Лицо Рустама вспыхнуло, он резко поклонился и пылко ответил:

— Благодарю! Благодарю, мой царь! Я…

Стук копыт прервал его. Оба обернулись, когда из мрака выскочил всадник. Воин тут же собрался прикрыть своего повелителя спиной, но через миг распознал на седоке персидские доспехи.

— Твое Величество! — прохрипел он, на полном скаку останавливая лошадь. Та недовольно заржала и дернула головой.

— Я слушаю тебя внимательно, гонец, — спокойно произнес Кир.

— Массагеты рядом! Мы заметили их разъезды недалеко от лагеря!

Рустам инстинктивно схватился за меч.

— Отправляйтесь вперед и разузнайте, что происходит поблизости, — ровным тоном приказал царь, — скоро снимаемся с места. Необходимо нагнать их, пока не ушли глубже в степи.

— Да, господин!

Разведчик вдарил пятками по коню и скрылся в ночи так же быстро, как и объявился.

Кир обернулся к Рустаму. Лицо повелителя полностью просветлело. Словно не было мгновений тяжких дум.

— Оставим разговоры о доме на потом, — твердо сказал он, — сейчас нам должно сосредоточиться на его защите. Готовься, Рустам. Этой ночью нам вряд ли суждено сомкнуть глаза.

Воин кивнул. Предвкушение предстоящей схватки смешалось с радостью от решения Кира. Перс чувствовал, словно за спиной вырастают крылья. И он готов. Готов лететь на них, дабы разить проклятого врага, что осмелился перейти границы великой империи!

***

Он ступал тихо, но не намеревался подкрадываться. Сейчас это было не нужно. Хруст мелких камешков под подошвами сапог сливался с веселым щебетанием птиц.

Кассандана сидела на той же скамье, как и всегда в последнее время. В тени грушевых деревьев. Взор ее устремлялся на пруд с утками. Казалось, после отбытия Кира из Вавилона, на лице царицы прибавилось морщин. Его словно накрыла тень от грозового облака.

Заслышав шаги, она нехотя обернулась, но когда увидела, кто нарушил ее одиночество, просветлела, поднялась и шагнула навстречу.

— Бардия!

Тот улыбнулся, распростер руки и заключил Кассандану в объятия.

— Я так рада, что ты жив, — тихо прошептала она ему в грудь, с удовольствием слыша, как спокойно бьется его сердце.

— Я же самый могучий воин империи, — с легким смешком отозвался он, — что мне угрожало?

— Даже самые сильнейшие могут умереть, — напомнила царица, — бессмертен лишь Ахура-Мазда.

— Ты, как всегда, права, мама, — вздохнул сын, — но я справился. И давай не будем терзаться этим. Лучше поговорим о тебе.

— Обо мне? — она чуть отстранилась и посмотрела на него снизу вверх.

— Ты очень грустная сегодня. Почему?

Кассандана аккуратно высвободилась из объятий и отступила на шаг назад. Лицо ее посуровело.

— Не делай, пожалуйста, вид, что ты ничего не знаешь. Меня ранит это лишь сильнее.

Бардия нахмурился на несколько мгновений, будто что-то вспоминал, потом его лицо разгладилось, он вымученно улыбнулся.

— Знаю, мама, прости. Трудно это все.

Царица косо посмотрела на сына, отступила дальше и опустилась на скамью:

— Трудно. У меня все меньше сил, чтобы не показывать слабости… и почему ты перестал называть меня матушкой?

Мимолетная тень промелькнула в глазах царевича, но Кассандана ее не увидела, ибо вновь повернулась к пруду. Снова раздался хруст камешков под ногами. Тихо заскрипели доски, когда Бардия сел рядом.

— Еще раз прости, — громко прошептал рядом с ее ухом он, — после охоты я… сам не свой.

— Тебе не за что просить прощения, — смягчилась Кассандана, — всем сейчас нелегко. И я бы не стала упрекать тебя в чем-либо, если бы… — она оборвала себя на полуслове, взор отстраненно рассматривал пруд.

— Если бы не Нитетис? — вкрадчиво спросил Бардия.

Имя наложницы ударило, словно кнут. Царица вздрогнула. Ее щеки зарделись, ладони непроизвольно сжались в кулаки. Она почувствовала, как не хватает сил сдерживать внутреннюю боль. И неизвестно, во что та готова была вылиться… но вдруг Кассандана ощутила знакомые руки на своих плечах. Сильные, в то же время нежно приобнимающие.

— Отец перестал ценить тебя, — прошелестел голос Бардии рядом.

Такой мягкий, обволакивающий. Будто ветер вяло играет листьями пальм. И столько в нем было учтивости и… сладости. Такой непривычной для Бардии…, но такой прекрасной сейчас. Кассандана сама не заметила, как медленно начала тонуть в ней.

— Да, — только и смогла ответить она, положив свою ладонь поверх его.

— Он перестал ценить тебя, — повторил сын, — ту, кто подарила ему все. Любовь. Заботу. Будущее его детища. Его империи. Ведь твои дети — это ее будущее. Ты подарила ему все. Великая, несравненная Кассандана. Совершенство.

Сладость полностью обволокла царицу. Слова сына причиняли боль, ранили в самое сердце, но в то же время пьянили лучше любого вина. И ей хотелось слышать еще. Чтобы он говорил так всегда.

«Почему?..Почему он раньше подобного не говорил?..».

Мимолетная мысль на секунду вернула в реальность. Выдернула из нежного дурмана. Кассандана осознала, что ее сын стал другим. После той проклятой охоты. Он стал другим. Исчез вечно задорный, но обделенный умом, царевич. На его месте теперь…

«Кто?».

Она обернулась и с нескрываемой тревогой посмотрела Бардии прямо в глаза.

— Это неважно, — словно прочитав ее мысли, ласково ответил он.

Во взоре сына вспыхнул огонь, и Кассандана вновь погрузилась в сладостную пучину.

— Важно то, что ты — величайшая женщина на свете, и никто не смеет пренебрегать тобой.

«Это неважно, — царица полностью обмякла, — это неважно… пусть… пусть он говорит так всегда… пусть он говорит вечно».

Слезы высохли, так и не успев выступить на глазах.

— Никто не смеет пренебрегать тобой, Кассандана. Даже если это сам Кир Ахеменид. Он не понимает, что на самом деле потерял. И тебе стоит напомнить ему об этом. Напомнить ему, кто ты есть. Кассандана. Величайшая женщина из всех живущих.

— Да, — едва слышно произнесли ее губы, — я должна… должна напомнить ему… но как?..

Объятия стали чуть крепче, а туман вокруг — будто гуще. Сквозь сладостный морок царица вновь услышала нежный голос Бардии.

— Он еще не знает, чего лишился. Кем пренебрег, возжелав египетскую дочь. Напомни ему о том, кого Ахеменид утратил. Напомни ему ту боль, что тебе причинил.

Что-то заставило ее. Словно невидимая сила ухватила Кассандану за подбородок и развернула лицом ко дворцу. Туда, где на крыше в лучах солнца блестели фигуры золотых львов.

— Они сияют, — шептал Бардия, — сияют, подобно солнцу. Подобно тебе. Будь с ними. Будь с ними и заставь Кира вспомнить, кого он потерял.

— Я буду с ними… — как заговоренная повторила Кассандана, испытывая непонятное блаженство, — я буду с ними и заставлю его пожалеть…

Когда она встала со скамьи и на тяжелых ногах направилась к выходу из сада, сына рядом уже не было.

***

Артавадрия, насупившись, стоял возле крепких дверей покоев и с опаской поглядывал на местную стражу из-под нахмуренных бровей. Те отвечали ему холодными и беспристрастными взглядами. Казалось, их нисколько не интересовал воин, что устроился в нескольких шагах от них и нервно теребил кожаный пояс. Но внешнее спокойствие стражников было обманчивым, и Артавадрия это прекрасно понимал. Даже завидовал стойкой выдержке. Сейчас она бы ему очень даже пригодилась. Ведь чего-чего, а зачем его вызвали во дворец, коннник точно не понимал. Здесь он ни разу не был, и с царской четой не общался никогда. Только видел великого даря да его младшего сына и, совсем чуть-чуть, старшую дочь, когда сопровождал советника ко дворцу. Все. А тут выдернули прямо из казарм, сказали, что с ним желает побеседовать не кто-нибудь, а сама Атосса, любимая дочь повелителя и самая красивая из царевн.

«Неужели как-то не так посмотрел на нее? Я ж вообще старался не смотреть!».

О чем тут можно еще думать? Артавадрия и не думал. Лишь пытался занять руки да гадал, что понадобилось столь почтенной особе от простого бойца, как он? А тут еще все эти события, словно камнепад, на голову свалились. Поход против массагетов, безумство господина Гауматы…

«Совсем маг выжил из ума с тех самых пор» — невольно пронеслось у Артавадрии в голове, но он не успел погрузиться в воспоминания.

Двери притворилась, из-за них вышел еще один страж и кивнул воину.

— Ее Высочество, прекрасная Атосса, примет тебя сейчас.

Продолжая теребить пояс, Артавадрия сделал несколько неуверенных шагов, протиснулся мимо и очутился в покоях царевны. Он даже не услышал, как выход позади тихо закрылся. Полностью погруженный в думы, воин отрешенно осматривал убранство комнаты. Широкое ложе с мягкими козьими шкурами. Прикроватную тумбу с бронзовым зеркалом и алебастровым сосудом ароматной мази. В воздухе витал приятный запах жасмина, а оранжевые лучи заходящего солнца проникали через проход на балкон и сливались с тьмой в успокаивающий сумрак.

Хозяйки покоев нигде не было видно. И это еще больше подпитало растерянность конника.

«Зачем вызывают во дворец? Да еще в первый раз, не говоря причины?.. Голову рубить хотят, вот зачем. Только чем я прогневал светлую госпожу?..».

— Проходи, храбрый муж, — Артавадрия вздрогнул, несмотря на то, что голос прозвучал мягко, — и не тревожься понапрасну. Я просто хочу с тобой поговорить.

Речь лилась и звучала, словно чарующая арфа.

Осторожно, будто ступал по хрупким кирпичам, воин преодолел покои и вышел на балкон, чуть щурясь от света. Отсюда открывался прекрасный вид на дворцовый сад с фруктовыми деревьями и прудом. Но не менее прекрасной оказалась та, по чьему велению Артавадрию привели сюда. Атосса сидела за небольшим столом, облаченная в дорогую фиолетовую ткань. Встретившись с царевной взглядом, конник поспешил отвести свой и низко поклонился.

— Твое Высочество хотела видеть… — от волнения у него пересохло в горле.

— Тебе не о чем тревожиться, — повторила она и, будто прочитав его мысли, добавила, — я желала свидеться с тобой не потому, что ты чем-то оскорбил меня.

У конника отлегло от сердца.

«Раз голову рубить не собираются, уже хорошо».

Однако поднимать взгляд по-прежнему не решался:

— Я готов исполнить все, что прикажет мне Ее Высочество.

— Хорошо. Тогда окажи мне услугу и поведай то, о чем я желаю знать.

— Что хочет знать госпожа?

На несколько секунд воцарилась тишина. Артавадрия отчетливо слышал, как поют птицы в саду. Он невольно вздрогнул, когда Атосса вновь обратилась к нему.

— О Гаумате. С самого начала.

[1]Хараборс — Эльбрус.

Глава 9

Артавадрия вздрогнул. Взгляд его непроизвольно забегал. Сердцебиение вновь подскочило.

«Зачем? Зачем госпожа спрашивает о маге-предателе? Она меня подозревает? Решила, что я был с ним в сговоре? Или что?».

Воин отчаянно пытался отбиться от вороха вопросов, что набросились на него, подобно стае голодных насекомых. При этом конник поспешил скрыть свое замешательство, однако пристальный взор Атоссы увидел все.

— Тебя что-то тревожит, Артавадрия.

Голос ее оставался мягким и нежным, как музыка, но перс уловил в нем решительные нотки.

— Госпожа… я… — он откашлялся.

— Если расскажешь всю правду без утайки, то тебе незачем трепетать передо мной, — повторила она, — и если ты не злоумышлял ничего против нашего дома Ахеменидов.

На последних словах Артавадрия вскинул голову. Встретился глазами с почтенной особой.

— Да… как я мог замыслить что-то скверное к великому Киру и…

— Тогда расскажи мне все.

Брови Атоссы чуть сдвинулись. Девушка взмахнула рукой и опустила ее на скрещенные ноги.

Воин шумно вздохнул.

«Ну и что мне делать? Скажу, как есть, а там будь, что будет».

— Что ты хочешь знать, госпожа?

Он еще немного хрипел, но почти сумел овладеть собой, при этом вновь пытался не встречаться взглядом с царевной, полностью сосредоточившись на ее вопросах.

— Это правда, что вы нашли много лазурита в горах Согдианы?

— Правда, Твое Высочество. Лазурита в пещере целая куча.