И будет Тьма

— Ты прав, Отана. Не будем что-то делать сгоряча. Я направлю гонца к отцу с письмом и открою ему глаза на то, какую змею он пригрел в нашем доме. И кому протягивал руку дружбы. А если он окажется слеп и глух к моим речам… я заставлю его видеть и слышать делом.

— Ты, как всегда, прав, Твое Высочество, — про себя выдыхая, молвил военачальник.

— Верно, Отана, — громко прошептал Камбиз, теперь его голос напоминал треск поленьев в огне, — я всегда прав.

— Прикажешь найти подходящего гонца?

— Только после того, как я изложу мысли в письме. И найдите мне Бардию! Почему этот дурак вечно пропадает, когда так нужен?!

— Я немедленно направлю кого-нибудь на его поиски, — тут же ухватился за возможность ретироваться Отана.

— Ступай сейчас же!

Камбиз вновь зашагал по тронному залу, но уже без явных намерений опрокинуть треножник и устроить пожар.

Военачальник поспешил покинуть общество грозного царевича. За жизнь Нитетис пока можно не волноваться. Как и за то, что в отсутствие повелителя его сын сотворит какую-нибудь глупость. Вспышка гнева прошла. Столь же стремительно, как и раньше. Отана был уверен — завтра о своих необдуманных решениях Камбиз даже не вспомнит.

***

Артавадрия лежал на соломенной циновке и задумчиво смотрел в потолок, скрытый сумраком ночи. Нескольких факелов не хватало, чтобы полностью развеять тьму, но конник был сейчас далек от реальности, полностью погрузившись в думы. Его не заботило то, что давно минула полночь, а он все никак не мог уснуть.

После страшной беды, случившейся во дворце, воин поспешил оттуда убраться, передав на попечение стражи царевну Атоссу, которая лежала без чувств на террасе. Да, ему не хватило смелости даже коснуться ее. А после того, как округу облетела горестная весть о смерти Великой царицы, Артавадрия и вовсе решил — настал подходящий миг, дабы покинуть дом почтенных господ. Его никто не держал. Все забыли о его существовании. Конник был уверен, что и царевна Атосса тоже. Но вот их разговор не шел у воина из головы.

Вся история с лазуритовой пещерой и магом Гауматой не давала покоя. С того самого времени, как курташ осмелились напасть на них, защищая грот.

«Быть может, они оказались правы? Там что-то было, чего мы трогать не должны?».

Артавадрия тяжко вздохнул.

Нет, то, что мидийский маг стал другим сразу после битвы, не заметил бы только слепец. Как поменялась его речь, как он с трудом залез на лошадь, будто впервые увидел стремена. И как скакуны шарахались от него, словно от стаи львов.

«Так вел себя с лошадью… будто никогда о ней не знал…».

Наверное, Гаумата просто обезумел, увидев гору драгоценностей или толпу зажавших их крестьян. А может, и то, и другое. Тогда легко объяснить случай на охоте, который не обговорил лишь ленивый. Повезло, конечно, царевичу Бардии, что он самый могучий воин империи. Так-то маг тоже был не из хилого десятка.

«Но почему так побледнела ликом царевна, когда я все выложил ей? Слухи о ее уме ходят разные. Неужели она увидела то, чего не увидел я?».

Артавадрия понял, что не сможет найти ответ на этот вопрос. Как и то, что сам вопрос не позволит ему уснуть. Да и происшествие во дворце, свидетелем которого он стал, не добавляли покоя в душу.

Оставалось одно.

«Напиться».

Чуть покряхтев, конник поднялся и, стараясь не разбудить спящих, вышел из казармы под лунный свет.

Возле входа дежурил стражник.

— Могу я выйти в город? — спросил Артавадрия.

Караульный прищурился, разглядывая воина, затем кивнул:

— Ты гость здесь, можешь идти. Но пока великий дом Ахеменид не даст приказа, не покидай Вавилон.

— Я и не собирался, — вздохнул он.

— Тогда доброй ночи, брат.

Артавадрия кивнул, покинул плац и пошел по улицам в поисках ближайшей питейной лавки.

Факелы горели далеко не везде. Огромный город погрузился во мрак, потому конник передвигался осторожно, дабы не налететь случайно на стену или острый угол. Насколько он помнил, скоро узкие улочки должны закончиться, и начнется квартал знати. Там и со светом получше, и стражи побольше, подскажут дорогу. Он вступил в очередной узкий и длинный проход. Тусклого света звезд едва хватало, чтобы обходить мусор и чью-то брошенную утварь…

Воин замер, когда выход впереди преградила чья-то тень. Он сощурился, пытаясь рассмотреть неизвестного, однако тьма была слишком густой. Ладонь непроизвольно скользнула к поясу и сжала рукоять меча.

— Кто ты? — молвил Артавадрия. — Назовись!

— То же самое хочу спросить тебя, — спокойно парировал неизвестный.

— Ты преградил мне путь.

— Как и ты — мой. И я требую ответа первым по праву старшего.

Конник с недоверием и опаской разглядывал смутную фигуру. Та выглядела крепкой и внушительной.

«Неужели он видит меня в такой темноте? Или настолько высок чином, что не боится встретить равного?».

Что-то в облике незнакомца заставило сердце биться учащенно. Воин начал нервничать, потому решил не спорить.

— Я Артавадрия. Прибыл из Согдианы и гощу по воле великодушного и благородного дома Ахеменид.

С полминуты ничего не происходило. Конник так сильно вцепился в меч, что пальцы вспотели. Он чувствовал на себе пристальный и изучающий взгляд, но до сих пор не смог рассмотреть его хозяина. Тот оставался в тени. И это повышало тревогу с каждой секундой.

Вдали пролаяла собака. Артавадрия вздрогнул, но не отступил. А когда не выдержал напряжения и готов был потребовать ответа, незнакомец внезапно освободил путь.

— Проходи. Прости за недоверие. Сам знаешь, неспокойно в городе.

Конник с облегчением выдохнул и отпустил клинок. Желание выпить вернулось с новой силой, ибо в горле пересохло. Тем не менее, он не сорвался на бег и, приближаясь к незнакомцу, даже смог нормально произнести.

— Конечно. Понимаю. Горестные вести сейчас исходят из дворца.

— Верно, — бросил незнакомец.

Артавадрия почти поравнялся с ним. Чем ближе конник подходил, тем больше фигура человека казалась ему знакомой.

— Могу ли я узнать имя благородного мужа?

Пару мгновений тот молча стоял в тени, а затем Артавадрия услышал шепот, похожий на стрекотание кузнечика.

— Зах-хак.

— Что?..

Крепкая рука сжала лицо, дробя носовую кость. Крик Артавадрии захлебнулся в собственной крови. Через секунду конник полностью погрузился во тьму, когда его голова соприкоснулась с острым углом стены.

Глава 11

Атосса очнулась, но не спешила поднимать веки. Она слышала беспокойный шепот голосов служанок и лекаря. Ощущала расслабляющий аромат мирры… но не спешила поднимать веки. Перед мысленным взором предстал образ матери, и слезы сами невольно смочили ресницы. Она не хотела возвращаться в реальность. В мир, где одним любимым человеком стало меньше. И она даже не знала причины поступка. Не знала, но догадывалась. Неужели ее беседа не убедила маму в искренней любви папы? Неужели надежда, что подарил тот разговор, оказалась напрасной? Слезы потекли сильнее, но Атосса не смахнула их. Не хотела, чтобы люди заметили ее слабость.

«Отцова любимица» — вспомнились слова матери.

«Смотри, что наделал твой любимый отец!» — резанула сознание Роксана. Словно ее крик вновь сотряс дворец наяву.

Пальцы царевны впились в подушки. Дыхание участилось.

«Учись быть сильной, — это уже зашептал в голове папа, — дочь Ахеменид должна проявлять не только радушие и учтивость, но и уметь собраться в трудный миг».

«Быть сильной… собраться в трудный миг… сильной…».

Сейчас ей не хотелось таковой быть. Искушение окунуться в океан скорби становилось все жгучее с каждым моментом после пробуждения. Но она заставила. Заставила себя всплыть на поверхность.

«Раз отцова любимица… значит не посрамлю его, и наше имя».

Атосса решительно открыла глаза. Шепот в покоях тут же прекратился. Царевна увидела, как на нее уставились несколько обеспокоенных взоров, которые многие сразу постарались отвести. Лишь лекарь, мужчина с морщинистым лицом и бородой с проседью, учтиво поклонился да вежливо произнес:

— Твое Высочество, осмелюсь просить твоего разрешения осмотреть тебя, не подвержена ли ты падучей болезни?

Девушка резко смахнула слезы и привстала на локтях. В сумраке комнаты лица собравшихся расплывались, словно в тумане. Но она видела на них испуг и тревогу.

«Смотри, что наделал твой любимый отец!» — снова ударили слова Роксаны, будто хлыст.

Атосса вздрогнула и слегка тряхнула головой. Она после подумает об этом. Не здесь, не сейчас. Сейчас… сейчас есть дело… поважнее…

— Твое Высочество? — с легким нажимом напомнил о себе лекарь.

Царевна подняла руку в останавливающем жесте и села на ложе.

— Нет, благодарю. Я польщена твоей заботой, но здоровье подождет.

— Но… — хотел было возразить тот, однако осекся, столкнувшись с решительным взглядом девушки, — как повелишь, госпожа.

Атоссу слегка трясло, но мысли полностью прояснились, а разум быстро соображал.

— Мой брат уже отдал необходимые повеления об упокое… — на секунду ее голос дрогнул, когда она обратилась к стражнику, — Великой царицы?

Воин немного замялся прежде, чем ответил:

— Его почтенное Высочество, наследный царевич Камбиз сейчас занят более важными делами.

Ошеломленный и пронзительный взгляд черных глаз вперился в стражника и едва не пригвоздил его к стене.

— Более… важными делами? — громко прохрипела Атосса.

Лекарь, опасаясь, что царевну хватит новый удар, незаметно приблизился к ложу. Страж же переступил с ноги на ногу и отвел глаза.

— Какими… более важными делами?! — тон девушки задребезжал.

— Его Высочество ищет своего брата и составляет письмо вашему отцу, госпожа, — не глядя на нее, пробормотал воин.

Царевна побледнела, словно лик луны на небосводе. Лекарь уже хотел рвануть к ней, но Атосса вновь решительно остановила его и поднялась с постели. Чуть пошатнулась, однако через миг, несмотря на бледность, уверенно стояла на ногах.

«Занимается более важными делами… ищет брата и составляет письмо отцу».

К скорби и горечи прибавился гнев, распаляя внутренние чувства в невыносимый букет. Букет с острыми шипами, который рвал царевну изнутри.

«Будь сильной».

Атосса медленно вдохнула и выдохнула. Сейчас не время думать о сумасбродстве Камбиза. Раз никто не соизволил обеспокоиться об усопшей, она сделает это сама! Все вопросы же решит потом.

— Весь Вавилон должен проститься с Великой царицей Ахеменид, — глухо, но четко молвила царевна, ни к кому напрямую не обращаясь, — все должны отдать ей почести, которые она заслуживает. Пусть приготовления начнутся немедленно. Я повелеваю, чтобы они были осуществлены не позднее третьего дня.

Воин поклонился, не сказав ни слова. Перечить дочери Кира не было и в мыслях. Тем более ее желания не шли в разрез с приказами Камбиза.

— Отправьте посланника в Пасаргады, — продолжала Атосса, — пусть для царицы Кассанданы подготовят лучшую гробницу. Она должна обрести вечный покой.

— Все исполним незамедлительно, госпожа! — заверил воин.

Царевна будто не услышала его. Ни на кого не смотря, только перед собой, она решительно направилась к выходу, и стражник едва успел распахнуть перед ней двери.

***

Он неспешно продвигался по городу, что озарялся лучами рассвета. Утренняя прохлада скоро отступит, и воздух раскалится жгучим солнцем. Так ему рассказывал подавальщик, но на мелочные взгляды людей о погоде ему было плевать. Единственное, знания о том, как жители пережидают полуденный зной в тени своих домов, могли иметь ценность. Значит в это время на улицах меньше народа. Как и ночью. Да, он многое почерпнул из беседы с тем жалким отребьем. А оно так тряслось от страха, что даже не понадобилось залезать ему в голову, дабы почистить память. Насекомое само ничего не вспомнит.

О, да, так приятно ощущать силу, которая возвращается к тебе. Вот бы ускорить ее полное восстановление.

Он в нетерпении поджал губы и немного ускорил шаг.

«Я уже кое-что могу, хоть и не многое. Но этого пока достаточно. Теперь я буду острожен. Нет, меня уже не заставить совершить ошибок прошлого».

Однако он знал — дальше станет сложнее. И тем слаще добыча, сверкающая в конце пути, словно солнце над вершиной той башни, что сейчас виднеется по левую руку. И солнцем для этого мира — будет лишь он! И никто не посмеет поглотить его!

Картины прошлого исказили лицо в страшную гримасу. Могучие ладони сжались в кулаки. Но он быстро потушил гнев, когда вышел на более людную улицу. Мимо проходившие жители уже видели невозмутимую маску на лике крупного воина. А встречаясь с холодным взглядом карих глаз, спешно отводили свои.

«Я учел ошибки прошлого. Как раньше уже не будет».

И ошибки недавнего прошлого тоже. Поэтому, узнав все, что требовалось, он покинул питейную лавку и отправился в сторону казарм. Конник, что прибыл с ним из Согдианы, сам угодил в руки.

«Несчастный, — с наигранной скорбью подумал он, — так напился шумерского пойла, что не заметил мусор, споткнулся и разбил голову о стену».

Остатки пива, прихваченного с собой, пришлись как нельзя кстати. Теперь от трупа смердит, словно от пропитого дерьма.

Найти же двух других не составило труда. Его вел запах. Нюх резко усилился после того, как слабая аурой шагнула с края крыши.

«Жаль, что остальные будут сильнее ее. Но тем увлекательней игра».

Они оказались еще слабее. Жалкие ничтожества. Перестали дышать во сне, так никому ничего не рассказав. И уже не расскажут никогда.

Его тошнило от благородства. Но если люди сами облегчают ему жизнь своими глупостями — тем лучше.

Гримаса отвращения едва не исказила его лицо, но он вновь умело сдержался.

Как хорошо, что караульный у входа в казармы оказался не менее слаб, чем остальные. Глубокая ночь сморила стража в самый подходящий миг. Сморила не без егопомощи.

Но дальше будет лишь сложнее. Он уже успел вкусить их ауры. Правящего дома. Нет, ошибок прошлого он не совершит. Не станет полагаться лишь на силу. Наследный царевич, полный гордыни и жажды власти — вот та дверь, что откроет ему путь к цели. Дверь, так похожая на него самого.

Он миновал перекресток на Дороге Процессий. Скоро вновь покажутся сады знати, а за ними — царский дворец. Все чаще до слуха доносятся возбужденные голоса, громким шепотом обсуждающие произошедшее. Страшная весть разлетается по городу быстрее песчаной бури. И это хорошо. В суматохе и объятиях скорби никому не станет дела до убиенных воинов в ночи.

Он украдкой поглядывал на прохожих. Мужчин в богатых одеждах. Прекрасных женщин в фиолетовых одеяниях и с золотыми серьгами в ушах. Все они из уст в уста передавали случившееся, а на лицах их застыли маски печали и сочувствия. Но он видел. Видел, что это лицемерие. Пройдет немного времени, и все забудут поступок слабой духом. Ведь для каждого из них нет ничего важнее собственной шкуры.

Пристальный взгляд окинул идущую навстречу девушку в облегающем одеянии цвета глазури. Ее нарумяненные щеки, подведенные глаза и золотой браслет в виде змеи на нежном запястье. Металл призывно искрился в лучах восходящего солнца.

«Для них нет ничего важнее собственной шкуры… красивой шкуры…».

В голове промелькнули нехорошие воспоминания. Как одна «красивая шкура» посмела бросить ему вызов.

«На этот раз все будет иначе. Я получу любую, какую захочу. И меня не остановят ни шкуры… ни змеи».

Цокот копыт по мостовой вывел его из задумчивости. Люди спешно расступались и прижимались к обочинам, давая всадникам дорогу. Девушка с золотым браслетом испуганно охнула и отшатнулась, когда конники проскакали мимо нее и резко затормозили перед ним. Их было четверо. Встревоженные и взмыленные, как и скакуны.

Он окинул воинов холодным, равнодушным взглядом и услышал сбивчивый тон одного из прибывших.

— Твое Высочество… царевич Бардия. Его Высочество, наследный царевич Камбиз, приказал разыскать тебя и немедленно доставить во дворец. Случилось… случилось страшное несчастье.

Он чуть было не сказал «я знаю», но вовремя одернул себя и напустил удивленное выражение.

— Несчастье? Какое?

— До тебя… до тебя еще не дошли слухи, господин?

— Я не верю слухам и не питаю к ним любви, — сухо отрезал он, — говори, что произошло, и не трать мое время.

Всадник выждал паузу, собираясь духом, и выдал:

— Царевич… господин… твоя мать… ушла к богам сегодня ночью.

Он резко побледнел, но ответил также четко и беспристрастно:

— Я немедленно возвращаюсь во дворец.

— Мы дадим тебе коня, царевич!

Он пристально взглянул в глаза животного и увидел в них нарастающий ужас. К сожалению, сил его еще было недостаточно…

«Осторожность. Мне нужна осторожность».

— Я дойду сам. Здесь недалеко, а вы — не тратьте время и скажите брату, что я буду уже скоро.

Конники переглянулись, но возражать не рискнули. Через секунду они уже развернули лошадей и под громкий стук копыт устремились обратно.

Не успели они отдалиться на десяток шагов, как он спешно двинулся следом, чувствуя возбуждение, что стремительно растекается по телу.

***

Ступая по сумрачным коридорам дворца, он всем существом ощущал тягучее безмолвие. Громкие шаги гулко отдавались от глиняных стен, свет от пламени треножников играл тусклыми бликами. Все вокруг будто исчезли, а стражники проглотили языки. Лишь изредка из глубин дома Ахеменид доносился приглушенный плач.

И ему стоило усилий, дабы не расплыться в улыбке наслаждения, когда аура печали и страданий впитывалась в кровь.

Двери в тронный зал были распахнуты. Догадка, что, скорее всего, Камбиз там, оказалась верной. Наследник сидел с закрытыми глазами, вцепившись в подлокотники, и как будто дремал. Однако заслышав шаги, поднял веки, и он увидел, что разум Камбиза совершенно ясен.

— Где тебя отродья хаоса носили? — сухо и с презрением вместо приветствия бросил он.

— Вышел в город, чтобы проветрить голову, — сдержанно ответил Бардия, остановившись на полпути, — не знал что… что такое случится…

— Ну, как? — наследник подался вперед и, сощурившись, вперился в брата. — Проветрил?!

Тот не ответил. Только помрачнел и уставился на красный ковер.

— Нашел время среди пьяниц разгуливать!

— Я не знал, что такое случится, — лишь повторил Бардия.

Камбиз откинулся назад и взмахнул рукой, словно отгоняя муху:

— Впредь сообщай, куда идешь и зачем, понял?

— Как скажешь, брат, — услышал он тихий, но четкий ответ, и гнев немного отпустил.

— Хорошо. Несмотря на то, что нам всем сейчас тяжело, мы должны вести себя, как подобает. Позаботиться о делах империи. Ее будущем.

Бардия поднял на наследника взгляд и осторожно спросил:

— Ты о погребении матушки?

— Я сказал, позаботиться о будущем империи, — холодно повторил Камбиз, — мать — уже прошлое.

Царевичу пришлось сделать над собой усилие, дабы не оскалиться.

«Как же хорошо… он уже подпадает под мое влияние. Прекрасное… прекрасное орудие, так похожее на меня!».

— И что ты намерен делать, брат?

Пальцы Камбиза начали выбивать нетерпеливую дробь по позолоте подлокотника:

— Я собираюсь составить письмо отцу и изложить все, как есть. Пусть знает, до чего довела его любовь к Египту!

— Мудрое решение.

Наследник окинул царевича высокомерным взором:

— Других я не принимаю. И давно принял бы и это, если бы проклятый писец не задерживался! Посажу его на кол!

Рука, выбивавшая дробь, сжалась в кулак и саданула по трону.

— Напиши его сам, — предложил Бардия.

Камбиз перевел взгляд, полный гнева и презрения, на него:

— Ты что, издеваться надо мной удумал?! Не протрезвел еще после ночной пьянки?!

— Прости, брат, — вновь поклонился царевич, — я не хотел оскорбить.

— Тогда как понимать твои мерзкие намеки? — прошипел тот в ответ. — Ты прекрасно знаешь, что я не владею письмом. Да и не моя задача выводить крючки на табличке! Для этого есть писец! Решил сравнить меня с ничтожеством?!

Мимолетная вспышка промелькнула в глазах Бардии. Стремительная, и Камбиз ее не заметил. Слишком занят был собственной персоной. Но вот царевич многое для себя уяснил. Что не стоит принимать на веру слова каждого из людей, и не каждому известны слухи обо всех. Даже если человек — хозяин питейной лавки.

Извиняющая улыбка тронула губы Бардии, она заставила наследника чуть растеряться, но гнева его не поубавила.

— Тебе еще смешно?! Совсем забываешься, перед кем стоишь?! Не заставляй меня жалеть о том, что Гаумата не прирезал тебя!

— Ты не так меня понял, брат, — вежливо и спешно начал царевич, — когда я сказал, чтобы ты сам написал письмо, я имел в виду, чтобы в нем были только твои слова. Только правда. Ведь ее знаешь только ты.

Несколько секунд Камбиз сверлил Бардию взглядом, а затем внезапно разразился хохотом. Хриплый смех эхом отдавался от колонн тронного зала. Царевич же и бровью не повел. Лишь продолжал вяло улыбаться и следить за братом.

«Совершенное… совершенное орудие».

— Ты не первый, кто мне это предлагает, — унявшись, ответил Камбиз, — Отана посоветовал сделать то же самое. Поведать отцу истину, а не слвдкую сказку, которую он возжелает услышать.

— Думаю, надо пойти дальше, — Бардия сделал шаг к трону.

— Дальше? — хмыкнул наследник, его глаза возбужденно заблестели. — О чем ты говоришь?

— Надо намекнуть отцу, что в смерти матушки виновата не только его любовь к Египту, — царевич выждал паузу, и Камбиз нетерпеливо заерзал, — но и он сам.

Наследник резко подался вперед, так вцепившись в трон, что костяшки пальцев побелели. Сейчас он напоминал коршуна, готового стремительно спикировать на свою добычу.

— Повтори!

Улыбка Бардии померкла. Вновь в глазах вспыхнул огонь, и на этот раз царевич не пытался его скрыть.

— Пусть поймет, что во всех бедах, свалившихся на нас, виноват только он один. Его нерешительность и слабость. Пусть знает, что смерть матушки на его совести. Из-за его поступков. И что мы все, — на последнем слове он сделал ударение, — считаем так.

— А-а-а, — громко прошептал Камбиз, поднимаясь, — ты прав. Так и нужно поступить. Быть может, эти слова откроют отцу глаза на истину! — он перевел возбужденный взор на Бардию. — Ты полон хороших мыслей, брат. Когда я стану царем хочу, чтобы ты служил моим близким советником. Не всегда повезет встретить подле верного и умного человека. Надо было раньше на тебя покушение устроить, чтобы просветлился!

— Мне уже можно не ехать в Согдиану? — улыбнулся в ответ тот.

Наследник отмахнулся:

— Не до мелких поручений сейчас. Надо разобраться с тем, что свалилось на наши плечи. А потом пошлем за лазуритом кого-нибудь еще. Нечего тебе в глуши делать, должен быть всюду подле меня, понял?

— Как скажешь, брат.

Камбиз вновь посмотрел на него. Взгляд наследника стал колючим и холодным.

— И впредь предупреждай, когда снова решишь проветрить голову. Быть может, в тот миг она нужна будет мне.

Бардия ничего не ответил. Лишь склонился, скрывая торжествующий огонь в глазах. Вскоре рев Камбиза потряс тронный зал.

— Где этот проклятый писец?!

Глава 12

Когда солнце достигло зенита, и тени почти исчезли, Вавилон погрузился в мертвую тишину. Не было ни шепота, ни плача, ни стона. Только ветер хлопал плащами и полами одежд. Горячий воздух летел с юго-запада, принося песок и дыхание пустыни. Оно иссушало слезы на щеках Роксаны, но те через минуту выступали вновь. Юная царевна не сводила заплаканных глаз с тела, что лежало на алтаре из гладкого камня. Бледное, как мрамор. Но до боли знакомое. И эта боль грызла изнутри, подобно голодной гиене. Девушка дрожала, несмотря на обжигающие порывы и яркое солнце. Ее черная коса колебалась в такт движениям воздуха. Ветер сносил запахи в сторону, однако до носа все равно долетали остатки приятных ароматов бальзамирующих масел. Но их сладость лишь усиливала горечь на душе.

Жрецы закончили последние приготовления и вознесли молитвы богам. Не только Ахура-Мазде, но и тем, что испокон веков чтили в столице меж двух рек. Кир всегда терпимо относился к вере покоренных народов. Да и можно ли считать их покоренными? После прихода персов Вавилон сбросил наконец ненавистное правление Набонида.

Мысли Роксаны напоминали море первозданного хаоса. Разум стремился отвлечься хоть на что-то, но реальность с телом на алтаре безжалостно возвращала обратно.

Скоро ее уже не будет здесь. Кассандану положат в специально подготовленный саркофаг, украшенный узорами нарциссов. Узорами ее любимых цветов. И мама отправится в последний путь, в Пасаргады. Отец не увидит этого. Никто не увидит маму больше никогда…