Окна на Луару

— Если напишут, непременно укажите, что кроме бобов там была свиная грудинка. Не люблю, когда мои преступления преуменьшают, — со смехом ответила я, накладывая в миску большую порцию вкусного кассуле.

Дорогие читатели!

До конца этой недели, по 30 августа включительно, новых глав не будет по семейным обстоятельствам.

Со следующей недели возвращаюсь к обычному графику публикаций.

Спасибо за понимание и терпение.

С уважением, Юлия.

Глава 11

— Гуся надо в жир запечатать, — сказала Марта, едва я внесла птицу в кухню. — Иначе к Рождеству ничего не останется. Отец каждую осень так делал. Возьмет двух гусей, разберет, засолит на сутки, а потом в жиру томит полдня. Потом в горшок и жиром сверху, чтоб воздуха ни капли. Стоит до самой весны и не портится.

— А ставил куда? — поинтересовалась я, пока еще с трудом представляя себе жизнь без привычного мне холодильника.

— В погреб, на нижнюю полку, где холоднее всего. У нас там и стояло, а зимой доставали по куску.

— Ясно, — кивнула, поставив таз с птицей на стол.

Этого гуся мы купили накануне, и обошелся он в два ливра восемь су — дороже всего, что я покупала на кухню за последние два месяца. Птица была крупная, тяжелая, с толстым слоем жира под кожей, и мясник, заворачивая ее, сказал, что к октябрю такие подорожают вдвое. Я это знала и без него, потому и купила.

Разделала я гуся с вечера: отделила ноги с бедрами, срезала грудку, вырезала лишний жир с гузки и из-под кожи. Жира набралось столько, что он занял целую миску. Кости и крылья пошли Марте на бульон, а мясо я натерла солью, добавила темные ягоды можжевельника, тимьян и чеснок, и уложила в глиняную чашу.

К утру соль вытянула из мяса влагу. На дне чаши собралось немного мутноватого сока, кожа потемнела и словно натянулась, а сама мякоть под пальцами стала плотнее. Я счистила соль тупой стороной ножа, тщательно обтерла каждый кусок и оставила на столе, пока занималась жиром.

Его я нарезала помельче и сложила в чугунок. Сначала на дне только заблестело, потом белые кусочки начали оседать, становиться прозрачными по краям, и понемногу вокруг них собирался золотистый жир. Огонь держала совсем слабый. Шкварки медленно съеживались и румянились, а по кухне расходился запах печеной птицы, хотя самого гуся мы еще даже не начали готовить.

Когда в чугунке остались только маленькие золотистые шкварки, я процедила жир через холстину, вернула его в чугунок и опустила мясо. Увы, верхние куски остались почти наполовину снаружи, а для того, что я задумала, гусь должен был исчезнуть под жиром целиком.

— Свиного жира добавь, — подсказала Марта. — У нас с прошлой недели в горшке стоит.

— Точно... спасибо, — поблагодарила я и, подняв с погреба горшок со свиным жиром, принялась его добавлять, пока наконец последняя полоска кожи не скрылась под блестящей поверхностью.

Затем я сдвинула чугунок на самый край плиты, туда, где от углей оставался спокойный жар. И через несколько минут жир едва заметно ожил: у стенок время от времени рождался крохотный пузырек, поднимался наверх и исчезал, почти не тревожа поверхность. Вот таким он и должен был оставаться следующие несколько часов. Нужно, чтобы мясо медленно томилось под толстым слоем жира, становилось мягче, пропитывалось чесноком, тимьяном и можжевельником.

Пока гусь томился на краю плиты, Марта занялась луковым супом. В первый раз, когда я сказала, что на один только лук уйдет больше часа, она решила, что ослышалась. Начистила полтора десятка луковиц, нарезала их тонкими полукольцами, которые едва уместились в котле, и принялась тушить.

Сначала ничего особенного не происходило, но вскоре лук дал сок и начал оседать. Затем поблек, сделался прозрачным, мягким и скользким. Еще через некоторое время края отдельных полосок начали золотиться, и привычная луковая едкость исчезла. Вместо нее над котлом стоял густой сладковатый запах топленого масла и печеного лука.

— Мадам, ну сколько ж можно, — вздохнула Марта, соскребая ложкой лук со дна. — Чуть обжарили — и довольно.

— Пока не станет коричневым, — настояла я, вспомнив луковый суп, который ела в трактире по дороге в Орлеан. Бледный, склизкий лук плавал в почти бесцветном бульоне и пах соответственно — вареным луком.

— Он и так коричневый!

— Он желтый, а будет как каштан, — с улыбкой ответила я и вернулась к тесту.

Пришлось Марте терпеливо ждать, пока лук не отдал воду и не начал медленно темнеть в масле, становясь густым, блестящим и липким. На дне то и дело прихватывались темные сладкие корочки, и Марта старательно соскребала их ложкой обратно. Наконец содержимое котла приобрело тот самый глубокий каштановый цвет, которого я ждала.

Тогда Марта плеснула в котел горячего бульона из гусиных костей. Он ударил в раскаленное дно с таким шипением, что вверх поднялось облако душистого пара. Все приставшее тут же отмокло и разошлось в бульоне, окрасив его еще темнее. Бросив тимьян и, отодвинув котел от сильного жара, мы оставили суп как следует настояться и взялись за паштет.

Свиную лопатку, телятину и добрый ломоть свежего сала выложили на две доски и взялись за ножи. Под лезвием смешивались розовая свинина, более светлая телятина и белые прожилки сала. Приходилось то и дело сгребать все к середине и рубить снова, пока отдельные кусочки почти не перестали различаться. На середине работы я в очередной раз помянула недобрым словом мясорубку, которой в этом веке не существовало.

— Нужно еще мельче, — сказала я, разглядывая Мартину доску.

— Мадам, у меня уже рука отваливается.

— У меня тоже, но надо еще мельче.

Только спустя час мясо можно было сгребать в миску. Туда же ссыпали мелконарезанный лук, растертый с солью чеснок, перец, мускатный орех и тимьян. Я плеснула белого вина, и фарш сразу запах иначе — свежее и острее. А Марта засучив рукава, принялась вымешивать его обеими руками, выворачивая тяжелую холодную массу со дна наверх, пока жир, мясо и пряности не соединились окончательно.

Тесто к этому времени успело отлежаться. Крутое, почти не липнущее к рукам, оно раскатывалось тяжелее обычного и все норовило стянуться обратно. Я выстелила им глубокую форму, прижала к стенкам, оставив края свисать наружу, и начала укладывать начинку.

Слой фарша, полоски сала, несколько длинных кусочков окорока. Снова фарш, снова сало. Я прижимала каждый слой ладонью, стараясь не оставлять внутри пустот, пока форма не наполнилась почти до краев. Сверху уложила второй пласт теста, соединила края, крепко защипнула и обрезала лишнее. В середине оставила отверстие, а из обрезков теста вырезала несколько листьев и разложила вокруг.

— Красиво, — постановила Марта, убиравшая со стола.

— Это чтоб гости думали, будто мы старались.

— А мы не старались? — хмыкнула она, кивнув на две доски, иссеченные ножами, на миску, заляпанную фаршем, и на собственные покрасневшие ладони.

— Этот труд, к сожалению останется незамеченным, — ответила я, отправляя паштет в печь. И вскоре запахи в кухне окончательно перемешались. От плиты тянуло сладким луком и тимьяном, от чугунка с гусем — горячим жиром и чесноком, а из печи понемногу пробивался запах запекающегося теста и мяса.

Первым не выдержал Бастьен.

Он вошел с полным ведром, поставил его у стены рядом со вторым, еще нетронутым, распрямился и вытер ладонь о штаны. Воды теперь хватило бы небольшой прачечной, однако уходить Бастьен почему-то не спешил. Постоял возле двери, потянул носом воздух и, будто только сейчас вспомнил о чем-то важном, направился прямиком к чугунку.

— Гусь?

— Гусь.

Он снял крышку и заглянул внутрь. Жир подрагивал у стенок, прозрачный и золотистый, а из-под его поверхности виднелись потемневшие куски мяса.

— Гусиного хватило?

— Нет. Свиного добавили.

— И правильно. — Он вернул крышку на место. — У Люсьо тоже редко хватало. Гусиного на всех не напасешься, а свиного к осени полон погреб.

На этом все причины оставаться в кухне вроде бы закончились. Бастьен все же задержался, покосился на печь, потом на котел с супом, зачем-то поправил ведро, которое и без того стояло ровно, и только после этого вышел.

Через четверть часа дверь снова открылась, и он внес третье ведро.

Марта как раз помешивала суп. Она посмотрела на ряд у стены, но ничего не сказала, пока Бастьен не пристроил свою добычу рядом с остальными.

— Бастьен, у нас вода еще со вчера не кончилась.

— Запас не помеха, — невозмутимо ответил старик. На этот раз он задерживаться не стал, хотя, проходя мимо печи, шаг у него заметно замедлился.

Следом начал ходить приказчик. Сначала я не обратила внимания. Мало ли куда человеку понадобилось. Он прошел мимо кухонной двери в сторону двора, спустя несколько минут появился обратно, а еще немного погодя снова мелькнул в проходе. Только на третий раз я вспомнила, что ходит он всякий раз в сторону конюшни, а лошади у них не было. В следующий свой проход приказчик все-таки остановился на пороге. Заложил руки за спину и с преувеличенным интересом принялся рассматривать потолочные балки.

— Вам что-то нужно? — спросила я.

— Нет-нет. — Он помолчал. — А что это у вас там?

— Паштет.

— А-а.

Приказчик кивнул, словно именно за этим объяснением и явился, однако с места не двинулся.

— А долго ему?

— Часа полтора.

— Понятно.

Только тогда он ушел.

— Этот теперь до ужина не покинет постоялый двор, — с усмешкой проговорила Марта, проводив приказчика взглядом.

К этому времени уже дошел гусь. Куски я вынимала шумовкой по одному и ненадолго оставляла над чугунком, чтобы стекло лишнее. Потом плотно уложила в чистый глиняный горшок, заполняя промежутки кусочками поменьше. Горячий жир процедила еще раз и медленно залила сверху. Он просочился между кусками, заполнил все пустоты и, наконец, скрыл мясо целиком. Дождавшись, когда жир застыл белым слоем, я отнесла горшок в погреб и поставила на нижнюю полку, рядом с горшками и мешочками с тем, что мы уже успели заготовить.

Когда я вернулась наверх, паштет уже вынули из печи. Он остывал на столе, высокий, румяный, с потемневшими по краям листьями из теста, и пах от него так, что приказчик опять нашел себе дело возле кухни. Луковый суп тоже был готов, Марта отставила котел к краю плиты и занялась посудой, а я как раз собиралась, наконец, снять передник и вымыть руки, когда со двора донесся голос, а через минуту Бастьен заглянул в кухню, пропуская вперед господина Готье.

— Мадам Мерсье.

— Господин Готье. Вы выбрали удачный час.

— Боюсь, мой визит опять исключительно служебный, — ответил мужчина, но его взгляд на мгновение задержался на паштете.

— Это я уже поняла. Вы что-то нашли?

— Поднял записи по «Старому парому». Пришлось забраться несколько дальше, чем я рассчитывал, но вы были правы. Подворье значится в городских книгах с тысяча семьсот двадцать первого года. Право содержать постоялый двор и кормить проезжих закреплено за домом, а не за хозяином, и с продажей переходит новому владельцу. Люсьо этим правом пользовался до самой смерти, и никто его не отменял.

— Значит жалоба…

— Отклонена. Комнаты, постояльцы, стол для постояльцев — все законно. Я внес это в свое заключение и сегодня утром передал.

— Спасибо. И не говорите, что благодарить вас не за что. Я представляю, сколько старых книг пришлось перелистать, чтобы добраться до тысяча семьсот двадцать первого года.

Готье чуть улыбнулся.

— Тогда скажу иначе. Я искал не ради вашей благодарности. Мне требовалось установить, на что именно вы имеете право.

— Разумеется. Исключительно служебное рвение.

— Вы в нем сомневаетесь?

— Напротив. С каждым вашим визитом убеждаюсь все больше.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее, словно решал, не спрятано ли в моих словах что-нибудь еще, но отвечать не стал. Вместо этого перевернул лист, и я поняла, что хорошими новостями дело не ограничится.

— Есть вторая часть, мадам. Каменщики с соборной площади. Вы отправляете им котел с обедом шесть раз в неделю и получаете за это деньги: восемь человек, по три су с каждого. Верно?

— Верно.

— Они не ваши постояльцы. Не ночуют здесь, не снимают комнат и живут при соборе. Следовательно, вы продаете приготовленную пищу посторонним лицам, а старое право «Старого парома» этого не разрешает. Если я сейчас закрою на это глаза, тот, кто подал первую жалобу, непременно найдет повод подать вторую. И тогда объяснять, почему я этого не заметил, придется уже мне.

Последнее он произнес спокойно, без упрека, однако мне стало неловко.

— Не хотелось бы из-за восьми обедов испортить вам службу.

— Мне тоже, — согласился Готье, и в глазах его мелькнула улыбка. — И, если бы у вас снимал комнату подрядчик, ведущий работы на соборе, все выглядело бы иначе. Допустим, он пожелал бы, чтобы его артель обедала там же, где живет он сам. В таком случае вы кормите своего постояльца и по его распоряжению готовите стол для его людей. Это уже договоренность между хозяином постоялого двора и постояльцем, и цехи к ней отношения не имеют. Только подрядчик должен действительно снять комнату, действительно платить за нее, а его имя должно появиться в книге постояльцев.

— Хм... кажется, он упоминал о том, что ему нужна комната, — протянула я, и лукаво улыбнувшись, добавила, — Господин Готье, признайтесь, вы опять пришли ко мне голодным?

После сегодняшних новостей хороший обед был меньшим, что я могла для него сделать.

— Если отвечу «да», вы снова попытаетесь меня накормить.

— Непременно. У нас сегодня луковый суп и паштет, ради которого два мужчины с утра ходят кругами возле кухни.

— Мадам, мы это уже обсуждали. Я не могу пользоваться гостеприимством человека, чьи дела проверяю.

— Тогда снимите комнату и перестаньте быть гостем.

Готье рассмеялся, тихо, почти себе под нос.

— Вы опять пытаетесь сдать мне комнату?

— Исключительно ради соблюдения приличий. Продать вам обед я не могу, даром вы его принимать не желаете, а голодного мужчину из дома отпускать совесть мне тоже не позволяет. Комната решила бы сразу все затруднения.

— Кроме одного. Мне пришлось бы объяснять, зачем человеку, у которого есть собственный дом в Орлеане, понадобилась комната в «Старом пароме».

Я посмотрела на него и улыбнулась.

— Господин Готье, боюсь, с объяснением этого обстоятельства я вам помочь не смогу.

Он тоже улыбнулся, но отвечать не спешил. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, и я уже начала подозревать, что на этот раз завела нашу игру несколько дальше обычного, когда из зала донесся голос Марты:

— Мадам, суп стынет!

Я сняла передник, повесила его на спинку стула и кивнула на дверь.

— Видите, господин Готье, выбора вам не оставили. Придется обедать.

— Полагаю, сопротивляться в моем положении уже бесполезно.

— Наконец-то мы в чем-то совершенно единогласны.

Обед накрыли в зале. Марта принесла котел с супом, я следом вынесла паштет на деревянной доске. Суконщик с приказчиком уже сидели за столом. Последний встретил появление паштета с таким спокойствием, словно вовсе не он с самого утра находил бесконечные поводы пройти мимо кухонной двери.

Готье устроился с краю и положил папку рядом на лавку. Расстаться с ней окончательно он, видимо, пока не решался, но стоило Марте снять крышку с котла, как служебные бумаги перестали его занимать.

Суп она разливала сама. В каждую миску сначала положила по толстому ломтю вчерашнего хлеба, подсушенного возле печи, а уже потом зачерпнула горячий бульон. Хлеб впитывал его на глазах, оседал, и от мисок поднимался пар, пахнущий сладким луком и тимьяном.

Приказчик зачерпнул с краю, подул на ложку и попробовал. Потом попробовал еще раз, уже не дожидаясь, пока остынет.

— Мэтр, а ведь у нас дома луковый суп совсем другой.

Суконщик даже головы от миски не поднял.

— Дома ты ешь то, что тебе дают, и до сих пор не жаловался.

— Я не жалуюсь. Только наш светлый, жидкий, а этот вон какой... и сладкий.

Он с явным недоумением посмотрел на Марту, будто именно она отвечала за столь странное поведение обыкновенного лука.

— Откуда в нем сладость?

— От лука и есть, — ответила Марта. — Подержите его на огне столько, сколько я сегодня держала, и у вас такой будет. Я мешала больше часа, пока он не стал цвета каштана.

— Больше часа?

— А вы думали, хороший обед сам в котле делается?

Приказчик, которому возразить на это было нечего, снова взялся за ложку. Суконщик же усмехнулся в усы.

Я тоже попробовала суп. За время, проведенное под крышкой, лук стал совсем мягким, но не исчез, и сладость действительно чувствовалась сильнее, чем у привычного здесь супа. Не сахарная, конечно, а теплая, луковая, хорошо подхваченная жирным бульоном и тимьяном. После того трактирного варева по дороге в Орлеан разница была такая, что я невольно улыбнулась.

— Вы довольны? — спросил Готье, заметив мою улыбку.

— Пока да, но главное испытание еще впереди.

Я придвинула к себе доску с паштетом. Он успел остыть настолько, чтобы не развалиться под ножом, но внутри еще хранил жар. Корка под лезвием сперва сопротивлялась, потом хрустнула, и первый ломоть медленно лег набок. На срезе открылись плотное розоватое мясо, белые полоски сала и темные кусочки окорока.

Приказчик перестал притворяться равнодушным и подался ближе.

— Теперь, кажется, я понимаю, что заставляло вас весь день прогуливаться возле кухни, — сказала я, укладывая ломоть ему на тарелку.

— Мадам, уверяю вас, мои дела действительно требовали сегодня частых выходов во двор.

— Особенно в сторону конюшни?

Суконщик все-таки рассмеялся.

— Оставь, Антуан. Я тебя четыре раза видел.

— Три, мэтр, — с достоинством поправил приказчик и тут же занялся паштетом, очевидно решив, что дальнейшая защита доброго имени может подождать.

Я отрезала следующий ломоть суконщику, потом Готье.

— Полагаю, теперь я должен быть особенно осторожен с похвалами. Вы можете счесть их платой за обед, — проронил Готье, принимая тарелку.

— Не беспокойтесь. Сегодня я согласна принять благодарность словами.

— В таком случае мне следует сначала попробовать.

— Непременно. Иначе ваша беспристрастность окончательно пострадает.

Он хмыкнул и уже было взялся за ложку, когда со двора донесся скрип калитки, а через мгновение дверь в зал открылась, и на пороге застыл парнишка.

Высокий, худой, в темном сюртуке, из которого успел вырасти: рукава открывали запястья, ворот сидел тесно. Отросшие волосы падали на глаза, башмаки посерели от дорожной пыли, а через плечо висел стянутый бечевкой узел. Лямка врезалась в сюртук, одно плечо заметно опустилось и было видно, что нес он свою поклажу не первый час.

Он обвел взглядом зал: людей за столом, тарелки, хлеб, разрезанный паштет. Потом увидел меня, и его лицо всего на секунду изменилось. Плечи опустились, дрогнули губы, и вся та настороженность, с которой он вошел, куда-то делась. Передо мной стоял уставший мальчишка с пыльными башмаками и тяжелым узлом, который очень долго добирался сюда и, наконец, увидел того, к кому шел. Но потом он словно вспомнил о чем-то, резко выпрямился и снова стал колючим и почти надменным.

— Ты писала, что можешь помочь, — сказал Тибо, не здороваясь, скинул узел с плеча на пол у двери и требовательно на меня посмотрел.

Дорогие читатели!

Я вернулась! Очень по вам скучала, по истории, по героям и даже по ежедневному сидению над текстом ;)

Спасибо всем, кто ждал, писал и просто оставался рядом.

С уважением, Юлия!

Глава 12

— Тибо… как ты… — начала я и осеклась, поднимаясь из-за стола. — Я рада тебя видеть.

— Твой стряпчий…

— Об этом после, — остановила я его и повернулась к Марте. — Проводи Тибо наверх, в дальнюю комнату, и скажи Бастьену, чтобы принес воды умыться.

Марта кивнула, поставила котел и нагнулась было за узлом, который Тибо бросил у ног, но тот успел первым. Закинув узел на плечо, он направился к лестнице, а Марта пошла следом. Ступени скрипели долго — дальняя комната находилась за поворотом, почти над кухней; потом наверху открылась дверь, донесся приглушенный голос Марты, и все стихло.

За столом тоже повисло молчание. Приказчик вдруг нашел что-то необычайно занимательное в остатках супа, суконщик проводил Тибо взглядом до самой лестницы, а Готье смотрел на меня. Я почувствовала этот взгляд еще прежде, чем повернула голову.

— Сын моего покойного мужа, — объяснила я, возвращаясь на место.

— Суп изумителен, мадам, — пробормотал приказчик, явно решив, что хозяйку следует выручить, и потянулся за хлебом.

Разговор понемногу возобновился. Приказчик вернулся к сборам, которые, по его словам, росли куда охотнее, чем доходы честных людей, Готье заметил, что один из них как раз собираются снизить, а суконщик только криво усмехнулся и заявил, что за двадцать лет торговли еще не встречал налога, с которым власти расставались бы добровольно.

Марта вернулась, когда они уже спорили о том, почувствуют ли торговцы обещанное облегчение или оно, как обычно, потеряется где-нибудь между Парижем и Орлеаном. Проходя мимо, она поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась: наверху все было в порядке. Следом из кухни показался Бастьен. Выслушав ее, он хмыкнул, выбрал из стоявших у стены ведер то, что было полнее, и понес воду наверх.

Обед продолжался еще с полчаса. Суконщик с приказчиком доели, поблагодарили и поднялись в свои комнаты, а Готье задержался за столом, расправляясь с последним ломтем паштета. Подобрав коркой оставшиеся на тарелке крошки, он заметил, что теперь почти надеется на третью жалобу: иначе у него скоро не останется законного повода являться в «Старый паром» с проверками.

— Не торопитесь, господин Готье. Я еще со второй жалобой не разобралась.

— Мне казалось, способ вы нашли.

— Способ да, но мне еще предстоит найти подрядчика и убедить его снять у меня комнату.

— После такого же как сегодня обеда это едва ли окажется самой трудной частью.

— Только не говорите ему об этом заранее.

Готье рассмеялся, поднялся из-за стола, и я проводила его до калитки. Там он уже без шуток напомнил про книгу постояльцев, я пообещала предъявить ее при следующей проверке, и на этом мы распрощались.

Вернувшись в дом, я застала Марту за столом: она собирала миски, стряхивала крошки на одну из тарелок и складывала рядом ложки.

— Ну как он?

— Устал сильно, — ответила она, не переставая собирать посуду. — Пока наверх шел, еще держался, а как кровать увидел, так его и повело.

Я посмотрела на лестницу.

— Поднимусь к нему.

— Только не будите, мадам.

Будить я его не собиралась, но увидеть хотелось самой. Поднявшись наверх, прошла за поворот и осторожно приоткрыла дверь дальней комнаты.

Тибо спал поперек лежанки, не сняв ни сюртука, ни башмаков, а узел лежал рядом, почти под рукой. Пыльные башмаки оставили серые разводы на покрывале, отросшие волосы упали на лицо, и во сне, без упрямо поднятого подбородка, он казался моложе своих пятнадцати.

Тихо прикрыв дверь, я спустилась на кухню, и до вечера я просидела за счетной книгой, сводя расходы последних дней.

К ужину Тибо так и не появился. Суконщик с приказчиком поели и разошлись по комнатам, Марта перемыла посуду, накрыла оставшийся хлеб и тоже поднялась наверх, а Бастьен привычно устроился за печью. После болезни он так и не пожелал перебраться в одну из свободных комнат: здесь, по его словам, было теплее, да и двор слышно.

Я осталась в зале со счетной книгой и одной свечой. За окнами давно стемнело, из кухни доносилось тихое потрескивание углей, а одна колонка расходов никак не желала сходиться, хотя я складывала ее уже в третий раз. Добравшись до середины в четвертый, поймала себя на том, что давно не смотрю на цифры, а прислушиваюсь к дому.

Вскоре наверху скрипнула половица, затем отозвалась лестница, и в дверях появился Тибо. Он успел умыться и пригладить мокрой ладонью волосы, сюртук снял и остался в рубахе, которая была ему явно мала.

— Садись, — сказала я, закрывая счетную книгу. — Ты, похоже, сегодня толком не ел.

Он ничего не ответил, но к столу подошел сразу.

На кухне я старалась не шуметь, чтобы не разбудить Бастьена. Положила в миску толстый ломоть хлеба, залила горячим супом, дала мякишу немного напитаться бульоном и добавила побольше мягкого, почти растаявшего лука. Паштета отрезала щедро и, прихватив все разом, вернулась в зал.

Первую ложку Тибо попробовал с таким видом, будто соглашался на ужин исключительно из вежливости, но голод быстро взял свое. Через несколько минут он уже пригнулся над миской и ел все быстрее, почти не поднимая головы. Когда на дне осталась одна луковая гуща, я без вопросов забрала миску и принесла еще.