Окна на Луару

В зале он снял шляпу и поклонился с той мерой учтивости, которую счел подходящей для вдовы, державшей постоялый двор.

— Мадам Мерсье? Мэтр Жером Куро, — представился он, выпрямляясь. — Пьер сообщил, что вы желаете меня видеть. Причем сообщил так старательно, что, полагаю, слышала половина соборной площади.

— Я просила передать погромче и непременно в правое ухо, — призналась я, отодвигая для него стул. — Но, раз уж вы застали нас за обедом, садитесь. Дела никуда не уйдут.

Куро посмотрел на стоявшую посреди стола форму с миротоном и без дальнейших уговоров снял перчатки.

— Дела действительно подождут, мадам, — согласился он, устраиваясь за столом. — А вот хороший обед имеет дурную привычку остывать.

Марта поставила перед ним тарелку, положила рядом хлеб и отошла к печи. Разговаривать за едой Куро, похоже, не любил. Он попробовал миротон, отломил хлеба, собрал им соус и попросил еще кусок, и только после того, как тарелка опустела, откинулся на спинку стула, вытер губы салфеткой и посмотрел на меня.

— Полагаю, мадам, вы хотите, чтобы я снял у вас комнату, — произнес он, складывая салфетку возле тарелки.

— Я хочу сохранить обеды для вашей артели, — ответила я, пододвигая к себе счетную книгу. — А для этого подрядчик соборных работ должен числиться моим постояльцем.

Куро нисколько не удивился. Он сцепил пальцы на животе и некоторое время молча меня разглядывал.

— Это я уже понял. Пьер успел прокричать мне половину вашей беды, остальное было нетрудно додумать. Цех пожаловался, ведомство взялось за проверку, и без моего имени в книге вы лишитесь восьми оплаченных обедов в день. Я ничего не упустил?

— Ничего, — признала я, уже начиная подозревать, что разговор окажется дороже, чем мне хотелось.

— Тогда посчитаем, — предложил Куро и придвинул к себе пустую тарелку, словно собирался считать прямо на ней. — Комната мне не нужна, потому что в Орлеане я останавливаюсь у свояка на Бургони и не плачу ему ни су. Значит, если я сниму комнату здесь, платить буду не за кровать, которой не воспользуюсь, а за услугу, которая нужна вам.

Возразить было не чего, и Куро, судя по его лицу, прекрасно это понимал.

— Десять су в неделю, — продолжил он, дав мне время самой прийти к тому же выводу. — В книге запишете все как положено: Жером Куро из Блуа, комната, десять су за неделю. А по субботам, когда я приезжаю к артели с деньгами, обедаю здесь без платы.

— За десять су в Орлеане можно снять самую дешевую комнату на одну ночь, а вы хотите получить ее на семь дней, — заметила я, закрывая книгу.

— Совершенно верно, — подтвердил Куро и наконец улыбнулся. — Я двадцать лет считаю камень, известь, поденную плату и все остальное, что люди стараются продать мне подороже. Если бы комната понадобилась мне, а вы об этом знали, мадам, сомневаюсь, что проявили бы больше милосердия.

— По субботам обед, но не ужин, — согласилась я, снова открывая книгу. — И если число работников на соборе увеличится, за каждого нового человека вы платите те же три су.

Куро протянул руку за пером.

— По рукам. Только дайте мне то, что поострее: почерк у меня скверный и без помощи тупого пера.

Запись он сделал сам, медленно и с таким нажимом, что перо поскрипывало по бумаге: «Жером Куро, подрядчик соборных работ, из Блуа. Комната на неделю, десять су». Ниже поставил подпись, достал кошель и отсчитал на стол десять монет.

Я собрала их и только теперь поняла, насколько удачно мэтр устроил собственный постой. Дешевле этой комнаты в Орлеане, пожалуй, действительно никто не снимал.

Уже у калитки Куро остановился, надел шляпу, еще раз оглянулся на дом и вдруг сказал:

— Миротон у вас правильный. Возле Блуа, на почтовой дороге, готовят почти так же. Не ожидал встретить его здесь.

— Марта как раз родом из-под Блуа, — объяснила я, придерживая калитку.

— По уксусу заметно, — отозвался он и, поклонившись, вышел на улицу.

Марте я передала его слова без изменений. Она выслушала меня возле плиты, фыркнула, словно мнение какого-то подрядчика из Блуа ее совершенно не занимало, и продолжила мыть сотейник. Однако минут через десять я услышала, как она напевает себе под нос старую трактирную песенку.

— Десять су, — пожаловалась я, высыпав монеты на стол. — Он сторговал недельную комнату за десять су и еще субботний обед получил в придачу.

— Мэтр Куро каждую субботу торгуется с Пьером, а Пьер сорок лет камень кладет и все равно ругается после каждого расчета, — заметила Марта, вытирая руки. — Зато артель останется у нас. Восемь человек, по три су, шесть дней в неделю. Вот и считайте, много ли вы потеряли.

Считать я умела. Сто сорок четыре су за обеды против десяти, полученных с Куро за комнату, и стоимости одного субботнего обеда выглядели вполне утешительно. И все же урок я запомнила: в следующий раз обсуждать деньги с мэтром Куро следовало до того, как Марта поставит перед ним тарелку.

Готье пришел под вечер, когда солнце уже опустилось к крышам и во дворе стало прохладнее. Я заметила его из кухонного окна: он вошел, придержал за собой калитку, поздоровался с Бастьеном и, прежде чем подняться на крыльцо, на мгновение задержал взгляд на Тибо, который складывал возле стены наколотые за день поленья.

— Книга при вас, мадам? — поинтересовался Готье, когда я вышла ему навстречу, и снял перчатки.

— При мне. И сегодня в ней появилась новая запись, — ответила я, проводя его в зал.

Я достала книгу из ящика, положила перед ним и открыла на нужной странице. Готье сразу нашел имя Куро, прочитал всю строку до конца, потом вернулся к началу и постучал пальцем возле указанной суммы.

— Десять су за неделю, — заметил он, подняв на меня глаза.

— Комната небольшая, окно выходит во двор, мебель самая простая, — объяснила я с совершенно серьезным видом, хотя по дрогнувшему уголку его рта поняла, что оправдания получаются не слишком убедительными.

— Не сомневаюсь, — отозвался Готье, еще раз взглянув на запись. — К счастью для вас, закон не устанавливает цену комнаты. Мне достаточно убедиться, что постоялец существует, плата внесена, а его имя записано в книге. Все это здесь есть, поэтому артель можете кормить и дальше.

После вчерашнего разговора я именно на это и рассчитывала, но услышать окончательное решение все равно было приятно.

— И вы даже не спросите, зачем подрядчику из Блуа понадобилась комната в доме, где он не собирается ночевать? — спросила я, убирая книгу.

Готье надел перчатки, разгладил пальцами кожу и только потом посмотрел на меня.

— Непременно спрошу, мадам, когда мне понадобится новый повод сюда прийти. Пока старые еще не закончились.

На ужин он не остался, хотя Марта как раз начала накрывать на стол. Готье сослался на бумаги, которых после сегодняшней проверки у него только прибавилось, и я вышла проводить его.

Тибо к этому времени заканчивал с поленницей. Он принес последнюю охапку, опустился на корточки и принялся укладывать дрова возле стены, поправляя каждое полено, пока ряд не получился ровным. Чтобы пройти к калитке, Готье пришлось миновать его совсем близко.

— Неплохо для первого дня, — заметил он, посмотрев на аккуратно сложенные поленья.

Тибо поднял голову. Потом медленно выпрямился, все еще держа в руке одно полено.

— Кто вы такой?

— Реми Готье, досмотрщик пошлинного ведомства при орлеанской пристани, — представился он спокойно, после чего надел шляпу и слегка поклонился мне. — Благодарю за книгу, мадам Мерсье. Доброго вечера.

Готье вышел на улицу, а я закрыла за ним калитку и только тогда повернулась. Тибо все еще стоял возле поленницы. Пальцы его сжались вокруг полена так сильно, что побелели костяшки, и мне пришлось подойти и забрать деревяшку прежде, чем он сам заметил, что делает.

— Пойдем в дом, — тихо сказала я, кивнув на открытые кухонные окна. — Здесь не надо.

Он пошел за мной, но едва мы миновали кухню и оказались в зале, резко отдернул руку, когда я попыталась направить его к дальнему концу стола.

— Пошлинное ведомство, — выговорил Тибо, повернувшись ко мне. Голос у него был хриплым, совсем не похожим на обычный мальчишеский. — Отец тоже там служил. Такие же приходили к нам с бумагами, считали, кланялись, называли его господином Гранье, а потом такие же нашли деньги, которых он не брал, и привели людей, которых он никогда не видел. А ты этого человека сюда пускаешь. За свой стол сажаешь, кормишь, улыбаешься ему.

— Готье не имеет отношения к делу твоего отца, — ответила я, отодвигая стул, но Тибо даже не посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь? — бросил он, шагнув следом. — Он же только и делает, что вынюхивает. Такие всегда вынюхивают. Сначала приходят будто бы считать бочки и бумаги, а потом...

Он осекся, резко отвернулся и провел рукавом по лицу. Я не стала ни подходить, ни снова предлагать ему сесть, а устроилась сама и подождала, пока он повернется.

— Твоего отца я знала три года, — начала я, положив руки на стол. — Он проверял каждый счет от зеленщика, потому что терпеть не мог, когда его обманывали даже на несколько су. Однажды ювелир ошибся со сдачей в его пользу, и Ансельм на следующий день отправился через полгорода, чтобы вернуть деньги, а потом еще неделю ворчал, что из-за чужой невнимательности потерял половину утра. Я помню это, Тибо. Поэтому не верю ни в деньги, которые якобы нашли, ни в показания людей, которых он будто бы подкупил.

Тибо слушал, стоя напротив, и чем дольше я говорила, тем сильнее выпрямлял спину.

— Все так говорили, — произнес он наконец, с трудом удерживая голос ровным. — Что не верят. Родня тоже не верила. Только после суда дверь нам больше не открыла.

— Поэтому я не собираюсь останавливаться на словах, — сказала я и придвинула к себе свечу, хотя света еще вполне хватало. — Я хочу узнать, откуда взялись те деньги, кто дал показания против Ансельма и почему все сошлось именно на нем. Если его обвинили ложно, значит, кто-то очень постарался, чтобы суд поверил в обратное. Вот этого человека я и хочу найти.

Тибо нахмурился, впервые за весь разговор не отводя от меня глаз.

— Зачем тебе это? — спросил он уже тише и, кажется, действительно хотел услышать ответ.

— Потому что Ансельм был моим мужем, а ты его сын. Этого мне достаточно.

Тибо ничего не ответил. Из кухни доносился звон посуды, во дворе Бастьен продолжал возиться со ставнем, время от времени постукивая молотком, и оттуда же тянуло свежей древесиной от сложенных у стены поленьев. Наконец Тибо отвернулся и направился к лестнице.

Я его не остановила.

За ужином место Тибо осталось пустым. Марта, расставляя тарелки, вопросительно посмотрела на меня, но я лишь покачала головой, и она ничего не спросила. Суконщик с Антуаном поели, обсудили завтрашнюю дорогу и вскоре поднялись к себе, Бастьен устроился за печью, а когда Марта закончила с посудой и тоже ушла наверх, я осталась одна.

Спать все равно не хотелось, поэтому я достала счетную книгу и еще раз занялась сегодняшними расходами. Вписала десять су Куро, рядом сделала пометку о субботнем обеде, пересчитала деньги от артели, потом проверила сумму еще раз. На этот раз ошибку искать не пришлось, и после последней цифры я закрыла чернильницу, вытерла перо и некоторое время просто сидела, слушая, как в кухне потрескивают остывающие угли.

Свеча успела прогореть почти на треть, когда наверху скрипнула половица, а следом послышались шаги.

Тибо спускался медленно. По лестнице он шел осторожно, прижимая к груди что-то тяжелое, и, войдя в освещенную часть зала, остановился возле стола.

В руках у него был небольшой деревянный сундучок. Темное дерево потерлось на углах, железные накладки местами тронула ржавчина, а ручка на крышке была отполирована до блеска. Я смотрела на нее несколько секунд, пока не вспомнила кабинет Ансельма и полку за письменным столом. Сундучок стоял именно там. Во время долгих разговоров муж иногда протягивал руку назад и рассеянно проводил большим пальцем по этой самой ручке, даже не оборачиваясь.

Тибо поставил сундучок передо мной.

— Он был у меня в узле, — сказал он, придерживая его обеими руками. После этого Тибо расстегнул ворот рубахи и вытянул наружу шнурок. Рядом с маленьким нательным крестиком на нем висел темный ключ; мальчик снял шнурок через голову, отделил ключ и положил возле сундучка.

— Отец привез его в коллеж в конце зимы, когда приезжал в последний раз, — продолжил Тибо, не сводя глаз с крышки. — Сказал спрятать и никому не показывать. Если станут спрашивать, что он мне передавал, отвечать, что ничего. Я спрятал под половицей в дортуаре, а когда меня выгнали, пришлось ночью лезть обратно через окно.

Я посмотрела на него.

— Ты вернулся туда один?

Тибо дернул плечом, словно ничего особенного в этом не видел.

— А с кем мне было возвращаться?

Спрашивать дальше я не стала. Вместо этого взяла ключ и поднесла к замку.

— Можно?

Он не ответил сразу. Провел пальцами по краю крышки, потом все-таки убрал руку.

— Я потому и принес.

Ключ еще хранил тепло его тела. Я вставила его в скважину и осторожно повернула, придерживая сундучок другой рукой. Механизм не заело, щелкнул он едва слышно, и я подняла крышку.

Сверху лежала связка писем, перевязанная выцветшей голубой лентой. Почерк на верхнем конверте был женский, ровный, с длинными наклонными росчерками. Тибо тоже посмотрел на письма и машинально накрыл их ладонью, но через мгновение руку убрал.

Под письмами лежал плотный лист с печатью. Я развернула его и прочитала несколько первых строк: служебная аттестация Ансельма, выданная за несколько лет до суда. Начальство отмечало его усердие, честность и исправное исполнение обязанностей, а внизу стояла размашистая подпись человека, который впоследствии, насколько я помнила, ничем ему не помог.

Этот лист я тоже отложила. Теперь стали видны бумаги, занимавшие почти все остальное место: несколько тонких тетрадей без переплета и отдельные листы, собранные в связки. На верхнем Ансельм собственной рукой вывел столбцы дат, номеров и сумм. Записи шли одна под другой плотно, без пустых строк; кое-где возле цифр стояли короткие пометки, сделанные более мелким почерком.

— Я пытался читать, — сказал Тибо, наклонившись над столом, но рук к бумагам больше не протягивал. — Там почти одни цифры. Я думал, может быть, ты поймешь.

Я взяла верхний лист. Несколько первых строк ничего мне не сказали, поэтому я прочитала их еще раз, уже медленнее, сверяя даты с номерами в соседнем столбце. Потом перевернула страницу. Столбцы тянулись дальше, и я придвинула свечу ближе.

Глава 14

Ансельм вел записи аккуратно и дотошно, видимо больше доверяя чернилам, чем чужой памяти. Каждую строку он начинал с одной из трех литер — «П.», «Р.», «Н.», — затем ставил дату, номер речной накладной и несколькими словами обозначал груз: «соль казенная», «вино анжуйское», «зерно босское». Дальше шли две колонки цифр.

Сначала я решила, что он просто переписывал ведомости, и только на третьей странице заметила, что цифры в колонках не совпадают.

В первой Ансельм указывал сбор, положенный по тарифу ведомства. Во второй — сумму, которую на самом деле приняли с владельца груза.

Я вернулась к началу и стала считать.

Пять ливров. Семь. Здесь всего тридцать су. Дальше двенадцать ливров с одной барки и шесть с другой. Суммы были небольшие, такие легко потерять среди десятков накладных, особенно если никто не собирался искать. Но строки занимали страницу за страницей, за сентябрем шел октябрь, потом ноябрь, менялись грузы, названия судов и фамилии негоциантов, а разница оставалась.

Я дочитала первую тетрадь, взяла вторую и только тогда посмотрела на сундучок. Там лежали еще две.

Четыре года. Если сложить хотя бы то, что я успела просмотреть за последний час, получалась сумма, которой иному чиновнику хватило бы до конца жизни.

— Что там?

Тибо все это время стоял по другую сторону стола. Сесть я ему предлагала еще в самом начале, но он словно не услышал, а теперь вытянул шею, стараясь разглядеть перевернутые ко мне страницы. От свечи его тень доходила до потолочных балок и шевелилась всякий раз, когда он переминался с ноги на ногу.

— Теневая бухгалтерия, — сказала я и тут же поморщилась.

— Что?

— Двойные записи. Иди сюда.

Он обошел стол, и я повернула тетрадь так, чтобы ему было видно.

— Вот тариф. Смотри на первую колонку. Столько полагалось получить с этой барки по закону. А здесь Ансельм записал, сколько с нее взяли на самом деле. Видишь разницу?

Тибо нахмурился и провел пальцем от одной цифры к другой.

— Пять ливров.

— Здесь пять. На следующей строчке двенадцать. Потом опять пять, три, семь… По отдельности немного. А теперь представь, сколько барок проходит за месяц.

— Отец это все записывал?

— Похоже, что да. День за днем.

— Зачем?

— Вот это нам и предстоит выяснить.

Я открыла последнюю страницу, перевернула ее и остановилась. На обороте Ансельм писал уже иначе. Исчезли ровные строки, буквы стали крупнее, местами перо так сильно вдавилось в бумагу, что след проступил с другой стороны. Несколько слов он зачеркнул, одно написал поверх другого, а дату вообще вынес на поле.

Я поднесла свечу ближе.

«Сентябрь. Барки негоцианта Дюваля прошли Орлеан без досмотра, по распоряжению из Парижа, переданному на словах. Разница против тарифа — четыре тысячи двести ливров. В ведомость не внесено. Доля ушла через шевалье де Б».

Ниже Ансельм дважды провел пером вокруг следующей записи.

«Если бумаги попадут к судейским, виновным объявят того, чья подпись стоит на пропускном свидетельстве. Моя подпись там стоит. Мне обещали, что вопросов не будет, но на такие обещания полагаться нельзя. Копии накладных спрятаны у Сен-Дени».

Я прочитала один раз, потом еще, пытаясь понять. Ансельм подписал пропускное свидетельство? Почему? Ему подсунули его среди других бумаг, велели подписать, сославшись на распоряжение сверху, или он прекрасно понимал, что делает? Последнее мне не нравилось настолько, что первой мыслью было сразу его отвергнуть, но именно этого делать я не имела права.

Еще вчера я рассказывала Тибо про ювелира, которому Ансельм вернул лишние су, и приводила это как доказательство его честности. А теперь передо мной лежала бумага, написанная его собственной рукой, и на ней он сам признавал: под незаконным пропускным свидетельством стоит его подпись.

Я перечитала запись в третий раз и закрыла тетрадь. Пока у меня не было ни одной причины выбрать одну из трех версий. А вот приписка, что распоряжение пришло из Парижа и кто такой шевалье де Б, меня сейчас интересовало куда больше.

Я провела пальцем по краю обложки и невольно вспомнила человека, который после казни Ансельма явился к его вдове с соболезнованиями. Немолодой вельможа оплатил долги по квартире, предложил содержание, а после отказа не исчез, как исчезли почти все прежние знакомые. Он возвращался к этому разговору снова и снова, терпеливо, почти учтиво, будто был уверен, что рано или поздно ей просто некуда будет деваться.

До сегодняшнего вечера я полагала, что прекрасно понимаю его настойчивость. Теперь я уже не была в этом уверена.

— Ты знаешь эти имена? — прервал мои мысли Тибо, взирая на меня через свечу. — Дюваль и этот... шевалье.

— Некоторые фамилии я слышала. Негоцианты, чиновники, посредники. Но услышать фамилию и доказать, что человек виновен, — далеко не одно и то же.

Тибо нахмурился и ткнул пальцем в тетрадь.

— Здесь же все написано. Каждый су. Можно отнести судье и показать.

— Что именно ты ему покажешь?

— Это.

Он даже придвинул тетрадь ко мне, словно я могла не понимать, о чем речь.

— Бумаги твоего отца, — сказала я. — Человека, которого тот же суд уже признал виновным в торговле разрешениями. Как ты думаешь, что скажет судья? Что Ансельм разоблачал чужое воровство? Или что преступник записывал собственные доходы?

Тибо открыл рот и ничего не ответил.

— А люди, чьи фамилии стоят в этих тетрадях, — продолжила я тише, — наверняка знают, в какую дверь постучать и кому напомнить об услуге. Ты принесешь бумаги утром, а к вечеру о них будут знать все, кому знать не следует. И если очень не повезет, из канцелярии тебя проводят двое. Только не до дома.

Он отшатнулся от стола. Пальцы сжались так сильно, что на одной из холщовых повязок проступило маленькое бурое пятно.

— Значит, спрятать обратно? — спросил он после паузы. — И забыть?

— Нет.

Я собрала тетради, уложила их в сундучок и повернула ключ.

— Забывать мы ничего не станем. Я прочитаю каждую запись, выпишу фамилии, даты и номера накладных. Потом попробуем найти тех, кто еще жив и кому есть что рассказать. Если у Сен-Дени действительно сохранились копии, доберемся и до них. Но не сейчас и не напролом.

— А сейчас?

— А сейчас ты будешь колоть дрова, носить воду и учиться не рассказывать всему свету о том, что лежит в этом сундучке.

Он ничего не сказал. За окнами давно стояла ночь. От кухни еще тянуло остывшим мясом и луком, где-то за печью сонно заворочался Бастьен, а потом со стороны реки донесся удар соборного колокола. Следом второй, третий. Я считала машинально, пока не поняла, что уже полночь.

Тибо первым отвел глаза. Он снял с шеи шнурок с ключом и положил передо мной.

— Забери.

— Почему?

— У тебя надежнее. У меня под половицей сквозит, Бастьен все равно когда-нибудь полезет чинить.

Я взяла ключ, а Тибо направился к лестнице. На третьей ступени он остановился, постоял немного спиной ко мне и вдруг сказал:

— Миротон сегодня был хороший. Я два куска съел, пока ты у калитки с досмотрщиком стояла.

И прежде чем я придумала, что на это ответить, он уже взбежал наверх…

Спала я часа два, не больше. Первый колокол застал меня на кухне. Я успела развести огонь, поставить возле тепла опару и теперь стояла над столом, подсыпая в нее муку, когда из-за печи поднялся Бастьен. Старик натянул башмаки, пригладил ладонью волосы и по заведенному порядку направился к лестнице будить Тибо.

До второй ступени он не дошел. Со двора донесся скрип ворота. Бастьен остановился, прислушался, потом молча повернул обратно, взял ведро и вышел. Марта, обеими руками месившая хлебное тесто, только подняла бровь.

День был воскресный, поэтому котел для артели сегодня не требовался. После ранней мессы, куда мы отправились всем домом, можно было наконец никуда не торопиться. Тибо стоял рядом со мной в церкви, прямой, неприветливый и заметно выше, чем мне запомнилось; местные кумушки разглядывали нового жильца без всякого стеснения, а он смотрел поверх их чепцов с таким видом, будто не замечал ни одной.

Домой вернулись еще до того, как солнце успело как следует прогреть двор. Марта поставила греться вчерашний хлеб, Бастьен куда-то ушел с молотком, а я только успела снять воскресный чепец, когда у калитки стукнула щеколда.

Во двор вошел Жак. Обеими руками он нес большую корзину, прикрытую широким листом лопуха.

— Дядя прислал, — сообщил он вместо приветствия и поставил корзину на стол возле колодца. — Говорит, в лесу нынче девать некуда. По два су корзина.

Я сняла лопух.

Боровики лежали плотно, шляпка к шляпке, молодые, крепкие, с толстыми светлыми ножками. Некоторые были совсем маленькими, не больше грецкого ореха. Между коричневыми шляпками Жак насыпал лисичек, и их яркая желтизна сразу напомнила мне свежую апельсиновую цедру. Я взяла один боровик, смахнула с ножки прилипшую хвоинку и поднесла к носу. От гриба пахло влажной землей, лесной подстилкой и сыростью после дождя.

Запах был настолько знакомым, что на мгновение перед глазами вместо каменного орлеанского двора возник совсем другой лес.

— Вторая такая же?

— Такая же.

— Тогда возьму обе.

Жак тут же сбегал за калитку и вернулся со второй корзиной.

— Дядя еще спрашивает, зайца на той неделе прислать?

— Пришли. И передай, что за грибы спасибо.

Он получил четыре су, спрятал монеты и ушел, потратив на всю торговлю меньше слов, чем иной покупатель тратил на приветствие.

Я еще раз заглянула в корзины, подумав, что после бессонной ночи, заняться грибами было даже кстати и поспешила на кухню, радовать Марту.

Вскоре мы вынесли во двор ножи, миску для очисток и устроились за столом у колодца. Марта села напротив меня, подтянула к себе первую корзину, а я позвала Тибо. Он появился из-за конюшни почти сразу и, к моему удивлению, даже не спросил зачем.

— Садись. Будем чистить.

Марта вручила ему маленький нож.

— Срез сначала смотри. Чистый — сюда. Если червь ходил — бросай в миску. Землю с ножки счищай всю, не ленись. Песок на зубах — позор хозяйке.

Тибо принялся за первый боровик с такой серьезностью, словно ему доверили работу куда ответственнее грибов. Из-за повязок нож слушался хуже, но вскоре приспособился.