Окна на Луару

Чугунок я вынесла последним, и поставив его на толстую доску, оглядела собравшихся.

— Ну что? Пора, — объявила я и с некоторой торжественностью подняла крышку.

— Такое и господам не подают, — пробормотала Марта, заглядывая внутрь чугунка, где мясо лежало в темном, блестящем соусе, почти черное по краям; между кусками золотились луковки, виднелись мягкие кружки моркови и подрумяненные шкварки. А запах вина, чеснока, тимьяна и жареного мяса за четыре часа томления сделался таким густым и насыщенным, что даже Бастьен, недавно уверявший, будто с него довольно, повернул голову к столу.

— Вам только попробовать, — сказала я и положила ему кусочек мяса размером с грецкий орех, немного моркови и ложку соуса.

Марта тем временем уже добралась до мяса, и по ее лицу медленно расплылось такое удовольствие, что я невольно улыбнулась.

— Мадам, это же была старая корова.

— Была.

— Ее же три часа вари и не разжуешь.

— Четыре. И не варить, а тушить на медленном огне.

Марта покачала головой и снова потянулась к чугунку за соусом. Тот получился густым, темным, с легкой винной кислинкой и сладостью моркови, а тимьян отдавал пряной горечью где-то на самом краю вкуса. Мясо расходилось под ложкой на мягкие волокна, а хлеб мы вскоре перестали отламывать к мясу и просто макали в подливку, собирая ее со дна тарелок.

За едой двор как-то незаметно затих. Солнце уже ушло за крыши, камни начали отдавать накопленное за день тепло, от Луары тянуло вечерней прохладой. Где-то на набережной еще перекликались грузчики, временами доносился плеск воды, но здесь, за стенами двора, было удивительно спокойно.

Бастьен свою маленькую порцию доел всю и теперь сидел, обхватив ладонями кружку с теплым отваром. Щеки у него все еще были нездорово красными, зато взгляд прояснился, и временами он даже вставлял слово в наш с Мартой разговор.

Я как раз потянулась за хлебом, когда со стороны улицы донесся стук колес. Сначала никто из нас не обратил внимания — мало ли телег проходит по улице, — но стук приближался, потом стал реже и, наконец, смолк у самого входа в проулок. Звякнула сбруя, лошадь фыркнула, и совсем близко послышались мужские голоса.

— Да говорю тебе, здесь.

— Пусто здесь, Матье. Ворота заперты.

— Погоди.

Бастьен, до этого гревший руки о кружку, поднял голову.

— Матье?..

— Знаете его?

Старик не успел ответить: в калитку постучали. Я поднялась из-за стола. Марта тоже привстала, но Бастьен уже поставил кружку и, опираясь ладонью о стол, повернулся к калитке.

За ней стояли двое. Оба немолодые, в дорожном платье, а за их спинами в проулке темнела груженая телега под холстиной; лошадь, опустив голову, уже щипала траву у стены.

Тот, что стоял ближе, снял шляпу.

— Доброго вечера. Простите, что беспокоим на ночь глядя. Матье Лурье, торгую скобяным товаром, а это мой компаньон Гийом.

Второй тоже снял шляпу, но вместо приветствия вдруг посмотрел куда-то поверх моего плеча. Матье проследил за его взглядом и переменился в лице.

— Да чтоб меня... Бастьен?

— Матье Лурье, — проговорил старик, всматриваясь в гостя. — Все железом торгуешь?

— А ты все никак не помрешь, старый упрямец. — Матье расплылся в улыбке.

— Не дождался?

— И не собирался.

— Мы тут проездом из Блуа, идем на Питивье, — продолжал Матье. — И вот какое дело. Лет семь назад мы этой дорогой ездили часто и всякий раз ночевали в подворье у старого моста. У хозяина тут кухня была... — Он замялся. — Словом, помню я, как здесь кормили. И нынче, как поравнялись, гляжу вроде то самое место, а оттуда пахнет.

Гийом за его спиной шумно потянул носом и промолчал так выразительно, что стало ясно: именно он и настоял свернуть.

— Место то самое, — сказала я. — Только подворья тут больше нет. Хозяин умер шесть лет назад, дом стоял пустой, а я его недавно купила.

Матье помрачнел и повертел шляпу в руках.

— Вот оно как. Люсьо все-таки не стало... Жаль. Хороший был человек. Что ж…

Они уже собирались уходить. Оба явно понимали, что прежнего подворья больше нет, а проситься за стол в чужой дом было бы совсем другим делом. Только Гийом еще раз посмотрел в сторону чугунка так тоскливо, что я не выдержала.

— Постойте. Ужин у меня для себя приготовлен, и если вас это устроит, садитесь.

Матье остановился на полуобороте.

— Хозяйка, мы заплатим, — сказал он быстро, будто боялся, что я передумаю.

— Там поглядим.

Гийом уже привязывал лошадь. Пока они распрягали ее и умывались у колодца, мы с Мартой метались по кухне. Посуды у меня было четыре тарелки, из которых три мы только что запачкали, и Марта домыла их с такой скоростью, какой я от нее не ожидала. Я нарезала хлеб, вынесла кувшин с водой и подумала было про вино, но вина в доме не осталось ни капли: все ушло в чугунок.

— Вина нет, — сказала я, ставя перед ними тарелки. — Есть колодезная вода и травяной отвар.

— Воды, — сказал Гийом, и это было первое слово, которое я услышала от него за столом.

Я положила обоим, не жалея: по несколько кусков мяса, луковки, морковь и столько соуса, чтобы хлебу было в чем утонуть. И едва гости взялись за ложки, за столом тут же стало тихо. Матье, еще минуту назад не закрывавший рта, больше ничего не рассказывал, Гийом тоже молчал, а вскоре в ход пошел хлеб — густой соус собирали со дна тарелок до последней капли.

— Хозяйка, — наконец заговорил Матье, отодвигая от себя пустую тарелку. — Я тридцать лет по этой дороге езжу, ел во всех трактирах от Тура до Питивье, а такого мяса не пробовал нигде. Что мы должны?

Вот тут я и растерялась. Я умела торговаться, покупая, но сколько стоит то, что ты приготовила для себя и разделила с чужими людьми, я не знала совершенно. Обед в приличном трактире стоил су пятнадцать с человека, но у меня не трактир, у меня двор с колодцем и стол на трех ногах.

— Тридцать су за двоих, — сказала я, решаясь.

Матье хмыкнул, полез за пазуху и отсчитал мне на ладонь три ливра.

— Это много, — возразила я, успев увидеть в его кошельке те самые тридцать су.

— Я считать умею, мадам. Тридцать за ужин, а остальное за то, что ради него мы в следующий раз снова свернем с дороги.

— И все же это слишком много.

— Я немало лет по трактирам ем и знаю, чего стоит хороший ужин, так что берите.

— Спасибо, — поблагодарила я, зажав в кулаке монеты, первые в этом веке, заработанные моими собственными руками.

— Мы через неделю пойдем обратно на Блуа, — предупредил Матье, надевая шляпу. — Если вы не против, мы бы снова к вам заехали. Есть все равно где-то надо, а кормиться лучше у вас, чем в городе.

— Заезжайте, будем рады, — ответила я, провожая первых гостей до ворот.

Глава 9

Неделя пролетела незаметно. Мы отмыли весь второй этаж, вынесли остов кровати, вдвоем с Мартой отодрали от стены приросший шкаф и отскребли полы щелоком до светлого дерева.

Едва Бастьену полегчало, он первым делом взялся за стол. Выстругал из доски четвертую ногу, укрепил столешницу снизу перекладинами, и стол перестал качаться. Потом свалил обгорелые столбы сарая и перебрал доски по одной: горелые в сторону, целые сложил стопкой. Из них вышли две лавки, простые, без спинок, зато крепкие.

А вчера он взялся за крапиву, и когда добрался до стены, за зарослями обнаружилась дверь. Крапива стояла перед ней так плотно, что мы с Мартой ни разу не заподозрили, что там что-то есть. И как сказал Бастьен, при Люсьо здесь останавливались на ночь постояльцы.

Дверь открылась не сразу и со скрежетом. За ней тянулся узкий коридор, а по обе стороны шли комнатушки, шесть штук, каждая в три шага, с одним окном и лежанкой вдоль стены. Пыль лежала нетронутая, зато сами комнаты сохранились лучше жилых.

Я стояла в коридоре, считала двери и злилась на себя. Ведь смотрела же на дом снаружи. Ведь видела, какой он длинный. Но с объемами у меня всегда было скверно. В прошлой жизни я год прожила в квартире, не подозревая, что за шкафом в коридоре есть антресоль. Но не заметить целое крыло собственного дома мне до сих пор не удавалось.

Марта, когда я ей рассказала об этом, хохотала до слез, и с тех пор всякий раз, когда что-нибудь не находилось на месте, предполагала, что оно, должно быть, в той половине дома, которую мы еще не открыли.

— Мадам, мука кончается, — прервала мои воспоминания Марта, и я обнаружила, что уже с минуту машинально помешиваю опару.

— Сколько осталось?

Марта заглянула в ларь и прикинула ладонью.

— Мисок пять наберется. Может, шесть.

Я посчитала. На тесто уйдет три, на блины еще одна с небольшим.

— На кулебяку хватит. А завтра сходим.

Марта фыркнула — ее все еще забавляло название блюда — и вернулась к своему зайцу.

Сегодня был Иванов день, и город готовился к празднованию с самого утра. По улицам таскали хворост, мальчишки волокли к берегу сухие ветки, на площади у Мартруа складывали костер такой высоты, что верхушку было видно из нашего проулка. Лавки закрылись раньше обычного, а пристань опустела к полудню.

«К закату в Орлеане не останется никого, кто сидит дома», — так сказала Мадлен, забегавшая утром. А через час к нам заглянул Жак, торжественно вручив мне того самого зайца, за которого и взялась Марта, разобрав тушку на части. Затем она крупные кусочки сложила в глиняную миску и залила красным вином. Разрезанную надвое луковицу тоже утопила в вине, а следом бросила несколько ягод можжевельника и лавровый лист.

— На сутки бы, — вздохнула Марта, поглядывая в миску. — Да где ж их взять.

— А сколько простоит?

— С утра до полудня. Тоже сгодится.

К полудню мясо потемнело, а вино в миске стало почти черным. Марта вынула куски, обсушила их тряпицей, обваляла в муке и обжарила в вытопленном сале — по нескольку штук, не набивая сковороду, как я показала ранее. Обжаренное мясо вернула в горшок, залила процеженным вином из-под маринада, добавила лук, морковь и пучок трав, связанный ниткой. Закрыла крышкой и отправила в устье печи, где Бастьен с утра нагнал ровный жар.

— К ночи дойдет, — сказала Марта, вытирая руки, потом сняла с полки глиняную кружку, внутри которой что-то темнело.

— Это что?

— Кровь. Я собрала, когда Жак только тушку принес. С уксусом смешала, чтоб не свернулась. В соус добавлю.

Я приподняла брови.

— В соус?

— В соус, — с вызовом ответила Марта. — В самом конце, когда снимем с огня. Отец так делал, и его отец. Соус от нее густеет. Только кипятить нельзя, иначе свернется хлопьями, и все пропало.

— Хм… впервые слышу о таком способе, — протянула я, признаться, с сомнением, поглядывая на кружку.

Марта же посмотрела на меня с удивлением: видимо, ждала спора. А я думала о том, что в моей прошлой жизни за такой соус в приличном заведении, наверное, брали бы столько, что стыдно назвать, и подавали бы с французским названием, произнося его с придыханием.

— С удовольствием попробую, — добавила я и вернулась к своему праздничному блюду.

Кулебяку я задумала три дня назад, как только услышала про праздник. Опару я поставила еще утром. Дрожжи разошлись в теплом молоке, я подсыпала муки, размешала все до густоты хорошей сметаны и придвинула миску поближе к печи. И теперь из-под полотенца уже выглядывала пышная белая шапка, вся в мелких пузырях, и стоило ткнуть ее пальцем, как ямка медленно затягивалась обратно.

— Пора, — решила я и потянула миску к себе.

Добавила в опару яйца, растопленное масло, оставшуюся муку и принялась месить. Поначалу тесто цеплялось за пальцы, тянулось следом липкими прядями и никак не желало становиться тем, что мне было нужно, зато минут через десять сдалось: стало гладким, упругим, теплым под ладонями и начало само отходить от стола.

Я еще несколько раз с силой промяла его, собрала в шар и накрыла полотенцем.

— Теперь расти.

— Вы с ним разговариваете? — Марта подняла голову от своего зайца.

— Иногда помогает.

Часа полтора у меня было. И как раз столько требовалось, чтобы разобраться с начинками, потому что кулебяка — это вам не обычный пирог, куда сложил все, что нашлось, защипнул края и отправил в печь. Здесь начинок несколько, каждая должна остаться сама по себе, а между ними нужны тонкие пресные блины, которые удержат сок и не дадут грибам, мясу и каше превратиться внутри в одну общую мешанину.

Со свининой было проще всего. Я мелко изрубила ее ножом, бросила на хорошо разогретую сковороду вместе с луком, и вскоре по кухне потянуло жареным мясом. Лук сделался прозрачным, потом начал золотиться по краям, свинина схватилась коричневой корочкой, и Марта, проходя мимо с миской, чуть задержалась возле плиты.

Следом пришел черед лисичек. Они в конце июня уже появились на рынке, маленькие, крепкие, еще пахнущие лесной сыростью, и отдавали их почти даром — по два су за корзинку. Крупные я разрезала, мелкие оставила целыми и бросила в масло. Сначала грибы дали много воды, но понемногу влага ушла, лисички осели, потемнели и начали поджариваться. Тогда я добавила ложку сливок, перемешала и сняла с огня.

Ячменную крупу сварила не на воде, а на остатках вчерашнего бульона. Она получилась рассыпчатой, но не сухой, каждое зернышко блестело от масла, а горсть мелконарезанной зелени сразу сделала ее веселее на вид. Последними пошли крутые яйца с укропом — и вскоре передо мной уже стояли четыре миски.

Марта наконец не выдержала, отложила нож и пересчитала их взглядом.

— Это все в один пирог?

— В один.

— Не развалится?

— Не должен.

Судя по ее лицу, слово «должен» спокойствия ей не прибавило.

Оставались блины. Я напекла несколько тонких, пресных и почти прозрачных по краям блинов. Есть такие сами по себе было бы скучно, зато от них требовалось совсем другое: лечь между начинками и не пустить сок дальше положенного.

К тому времени тесто подошло так, что полотенце приподнялось над миской. Я обмяла его, выпустив теплый дрожжевой дух, выложила на припорошенный мукой стол и раскатала в длинный овал. Марта уже никуда не уходила. Я чувствовала ее взгляд у себя над плечом и нарочно не торопилась.

Первой на тесто положила ячменную кашу, которую я разровняла и накрыла блином, обрезав лишнее по краям. На него выложила лисички — золотистые, блестящие от сливочного масла, — снова закрыла блином. Потом мясо с луком, еще один блин и наконец яйца с зеленью.

Горка получилась такой высокой, что теперь уже и я посмотрела на нее с некоторым сомнением.

— Мадам, — немедленно заметила Марта, — оно же вывалится.

— Вот сейчас и узнаем.

Я подняла длинный край теста и осторожно уложила поверх начинки, потом потянула навстречу второй. Хватило. Еще и осталось достаточно, чтобы крепко защипнуть шов, перекручивая его пальцами в косичку, как когда-то показывала мне бабушка. Концы подвернула, прижала, а потом наступила самая неприятная часть: эту тяжелую, набитую четырьмя начинками махину требовалось перевернуть и при этом не разорвать.

— Держи противень.

— Держу, — тотчас отозвалась Марта, вцепившись в него обеими руками.

Кулебяка перевернулась на удивление послушно и легла швом вниз. Я выдохнула, расправила бока ладонями и двольно улыбнулась. Перед нами лежал длинный гладкий пирог, чуть приподнятый посередине, и теперь уже можно было заняться красотой.

Из обрезков теста я нарезала тонкие полоски, свернула несколько розеток и пустила их по верху. Три косых надреза для пара, взбитое яйцо поверх и бледное тесто сразу заблестело.

— Красиво. — Марта обошла стол с другой стороны.

— Это еще ничего. Вот когда разрежем...

В печи для кулебяки нашлось место ниже зайца, где жар был мягче. Я задвинула противень и закрыла заслонку. Осталась самая малость, это выдержать час и не заглядывать в печь. Но уже через полчаса по залу плыл запах сдобы, масла и печеного теста, а к нему примешивались жареный лук и грибы.

Я дала ей еще немного времени, потом все-таки вынула противень и осторожно тронула корочку пальцем. Сухая, крепкая, а снизу, от горячего теста, поднимался такой запах грибов, мяса и лука, что рука сама потянулась к ножу. Переложив кулебяку на доску, я накрыла полотенцем, чтобы не слишком быстро остывала и взглянула на Марту, которая уже доставала горшок из печи. Он простоял в печи несколько часов, и стоило ей приподнять крышку, как к запаху свежей выпечки прибавился совсем другой — мясной, с вином и можжевельником.

— Дошел, — решила Марта, подцепив вилкой кусок, и мясо легко отошло от кости. — Соус потом доведу. Вернемся и добавлю кровь. Сейчас нельзя, а то остынет.

Горшок она отставила на край плиты и прикрыла крышкой, а я в последний раз проверила кулебяку под полотенцем. Корочка уже немного отмякла от собственного тепла, но все еще оставалась золотистой, а розетки держали форму.

Оставалось привести в порядок нас самих. После целого дня у печи от меня пахло дымом, тестом и жареным луком, а выбившиеся из прически волосы прилипли к вискам. Мы умылись холодной водой у колодца, наскоро переоделись, Марта сменила передник и чепец, я выбрала одно из тех платьев, которые еще недавно берегла неизвестно для чего.

Бастьен уже ждал у калитки. За неделю борода у него успела отрасти, но сегодня он ее расчесал, надел чистую рубаху и даже отыскал колпак, который сидел набекрень и придавал ему неожиданно праздничный вид. От недавней болезни осталась только худоба да редкий кашель.

— Долго вы. Костры-то без нас зажгут, — проворчал старик. И действительно солнце уже клонилось к крышам, и мы поспешили вслед за соседями, которые один за другим выбирались из домов и вливались в общий поток.

Орлеан было не узнать. Еще днем улицы просто готовились к празднику, а теперь, казалось, будто весь город разом бросил лавки, кухни и мастерские и двинулся к Луаре. Впереди и позади нас шли целыми семьями, перекликались через головы, останавливались подождать отставших. Женщины надели чистые чепцы, у многих на лентах еще виднелись складки после сундуков; мужчины щеголяли в лучших куртках, а особенно несчастный вид имели дети, которых к празднику отмыли, причесали и теперь строго следили, чтобы они не успели изваляться в пыли раньше времени.

Из распахнутых окон тоже смотрели. Где-то на подоконнике устроилась старуха с вязаньем, дальше две девицы переговаривались с кем-то внизу, а над самой улицей висел запах нагретого камня, речной воды, дыма первых костров и еды, которую кто-то предусмотрительно захватил с собой.

Чем ближе мы подходили к берегу, тем теснее становилось. Ниже пристани, где Луара отступала от широкого песчаного плеса, уже возвышался главный костер — огромная куча сухих веток и хвороста, собранная вокруг высокого шеста, увитого зеленью. Мальчишки крутились возле него, пока их не отгоняли взрослые, торговки устроились чуть поодаль с корзинами, кто-то принес кувшины, кто-то хлеб, а по песку уже носились дети, которым все-таки удалось вырваться из материнских рук.

Народу собралось столько, что я не сразу поняла, где кончается толпа. Она все прибывала со стороны города, растекалась вдоль берега, обтекала лодки и телеги, и через несколько минут я уже перестала различать тех, кто шел впереди нас.

— Держитесь рядом, — сказала Марта. — Тут в толчее и кошелек уплывет, и сама уплывешь.

Я машинально проверила карман под юбкой и придвинулась ближе.

Костер зажгли, когда от солнца над крышами осталась только красная полоса. Сначала внизу показался небольшой огонек, почти потерявшийся среди веток, потом сухой хворост затрещал, пламя побежало вверх и вдруг взметнулось так высоко, что по толпе разом прокатился гул. Люди вокруг нас подались вперед, кто-то захлопал, а дети завизжали от восторга.

Почти сразу где-то сбоку запиликала скрипка, ей ответила волынка — не слишком согласно, зато так громко и весело, что свободное место перед костром быстро исчезло. Кто-то первым взял соседей за руки, к ним пристроились еще двое, потом еще, и через минуту вокруг огня уже двигался неровный человеческий круг. Притопывали, выкрикивали что-то музыкантам, сбивались, смеялись и снова находили шаг.

Я отошла немного в сторону, где было меньше толкотни, и только теперь увидела реку. Огонь дрожал в черной воде длинной рваной полосой, но наш костер был далеко не единственным: выше по течению горел еще один, ниже — другой, на противоположном берегу светились сразу несколько, а за излучиной, где начинались деревни, в сумерках то и дело вспыхивали новые. Казалось, сегодня огнями была отмечена вся Луара.

Мадлен я заметила возле самого костра. Она одной рукой держала девчонку лет пяти, а другой что-то горячо ей доказывала; девчонка при этом изгибалась всем телом и упорно тянулась туда, где летели искры.

— Стой смирно, тебе говорят! Гляди-ка, пока мать отвлеклась, она уже лезет.

Тут Мадлен подняла голову, увидела меня и передала ребенка соседке. Та приняла девчонку совершенно спокойно, словно детей здесь весь вечер передавали из рук в руки вместе с корзинами и кувшинами.

— Ну как, хозяйка? Я гляжу, в доме обживаешься?

— Да, в гости заходите.

— Может, и зайду, — с улыбкой ответила женщина и оглядела меня с головы до ног тем же хозяйским взглядом, которым встретила когда-то на пристани, только на этот раз осталась, похоже, довольна увиденным.

— Ишь, округлилась. А то приехала — одни глаза.

Ответить я не успела, Мадлен уже смотрела мне за плечо и вдруг выразительно поморщилась.

— Вон Сюзон тебя высматривает. Держись, сейчас начнется.

Я даже обернуться не успела.

— Милая! — Тетушка Сюзон вынырнула из толпы, вцепилась мне в локоть и немедленно потащила в сторону с такой решительностью, словно весь вечер только того и ждала, когда я попадусь ей на глаза.

— Шапка-то получилась?

— Получилась, тетушка Сюзон.

— А я что говорила! Идемте, идемте, я вас познакомлю.

Через несколько шагов стало понятно, ради кого меня похитили. У перевернутой лодки, подальше от жара и толчеи, устроились три старухи. Одна держала на коленях корзинку, другая обмахивалась сложенным платком, третья сидела, сложив руки на животе, и все трое при нашем приближении одновременно подняли головы.

— Вот она! — объявила Сюзон так, что услышали, наверное, и у соседнего костра. — Та самая, что «Паром» купила.

Меня оглядели разом, неторопливо и придирчиво, как товар на прилавке.

— И живете там? — спросила одна.

— Живу.

— И ничего?

— Ничего.

Вторая переглянулась с первой.

— Ну, знать, врали про сглаз-то.

— Я и говорю, — немедленно вставила Сюзон, торжествуя так, словно лично разоблачила многолетний обман. — А еще она макароны запекает, как у господ. Я ее научила.

Я благоразумно промолчала. Третья старуха, до сих пор только разглядывавшая меня, вдруг подалась вперед.

— А капусту квасить умеете?

— Умею.

— С яблоком?

— И с яблоком, и с брусникой, если найдется.

Вот теперь испытание, похоже, было пройдено. Старуха задумчиво пожевала губами и кивнула.

— В сентябре приходите. Покажу, где кочаны берут дешево.

Я поблагодарила, а Сюзон тем временем уже рассказывала подругам про мускат и про то, как я едва его не переложила, причем с каждым предложением опасность, которой подвергалось блюдо, становилась все серьезнее. Затем старушки заговорили про способы квашения капусты, я слушала вполуха и думала, что за один вечер узнала о будущей капусте больше, чем за месяц хождения по рынку.

От старух я выбралась не сразу. Сюзон еще держала меня за руку, когда в толпе мелькнула знакомая темная голова, потом над чужими плечами показался детский башмак, и через мгновение к нам пробилась Джованна — растрепанная, раскрасневшаяся и совершенно счастливая, с младшим сыном на закорках.

— Синьора! Вы живая!

— Живая.

— Слушайте. Муж говорит, на соборе леса до осени простоят. Рабочие кормятся у кого попало. Если бы кто рядом варил обед, брали бы каждый день.

— Сколько их?

— Восемь. С хозяином девять.

Девять человек. Каждый день. Шум вокруг на мгновение отступил куда-то в сторону. Я уже считала: крупа, овощи, кусок дешевого мяса или кости на хороший навар, хлеб. Один котел на девятерых — совсем не то же самое, что продавать тарелками случайным прохожим. Здесь заранее известно и сколько сварить, и сколько продать.

— Подумайте, синьора, дело…

Договорить она не успела: мальчишка у нее за спиной каким-то образом сполз почти до земли и уже собирался рвануть к огню. Джованна охнула, поймала его за рубаху и исчезла в толпе так же быстро, как появилась.

А праздник тем временем успел измениться. Костер осел, высокое пламя осталось только в середине, зато по краям уже проступали красные угли, и вокруг них начали освобождать место для прыжков.

Первыми, конечно, полезли парни. Разбегались по песку, перелетали через жаркую полосу и приземлялись под свист и хохот; один едва не сел в угли, другой потерял башмак и вернулся за ним под новый взрыв смеха. Потом стали прыгать парами, крепко взявшись за руки: считалось, что если над огнем руки не разомкнутся, то и дальше вместе останутся.