Окна на Луару

Вторую порцию он ел спокойнее, а потом принялся за паштет, отламывая пальцами румяную корку и подбирая ею мясной сок и крошки сала. Только расправившись со всем, что я поставила перед ним, Тибо отодвинул пустую тарелку и оглядел полутемный зал.

— Значит, ты теперь трактирщица.

— Не совсем. Я держу постоялый двор, а трактирщицей мне пока не позволяет стать цех.

— Какая разница, как это называется? Здесь останавливаются возчики, приказчики, торговцы, ты подаешь им суп и берешь за это деньги. Отца казнили, меня вышвырнули из коллежа за то, что я разбил нос человеку, который назвал его вором, а я все это время думал… — Он запнулся и сердито дернул плечом. — Не знаю, что я думал. Что ты уехала, ушла в монастырь, нашла кого-нибудь из прежних знакомых. А ты стоишь у котла и кормишь торговцев железом. Мадам Гранье.

Последнее имя прозвучало слишком громко, и я сразу посмотрела в сторону кухни.

— Потише. И больше этого имени здесь не произноси, даже когда мы одни. В Орлеане живет вдова Мерсье, хозяйка «Старого парома», и чем меньше окружающие знают о том, кем она была прежде, тем спокойнее будет нам обоим.

Тибо нахмурился, но спорить не стал. Некоторое время водил пальцем по царапине на столе, потом все-таки поднял на меня глаза.

— Ты писала, что можешь помочь. В тот коллеж я все равно не вернусь, но есть другой, и если ты дашь…

— Если речь о деньгах, то их у меня нет, — сказала я с горькой усмешкой. — Комната наверху твоя, за столом для тебя всегда найдется миска, но платить за пансион я сейчас не могу. Все, что у нас было прежде, закончилось в тот день, когда на дверь дома повесили сургуч.

— А сундуки? Там были отцовские книги, серебро…

— Серебро описали вместе с остальным имуществом, книги тоже. В Париже остались только пять сундуков с моими платьями, которые я успела отдать на хранение, но и за ними сейчас ехать нельзя.

— Почему?

— Потому что там есть человек, который очень хочет узнать, куда я исчезла.

Тибо долго смотрел на меня, потом взгляд его задержался на счетной книге и связке ключей возле моей руки.

— Ты странная стала. Раньше так не говорила.

— Раньше я и постоялый двор не держала, — ответила я с улыбкой и, не желая пока углубляться в этот разговор,спросила: — Лучше скажи, почему ты не ответил? Я писала несколько раз.

Первое письмо, как оказалось, пришло в коллеж уже после того, как Тибо оттуда выгнали, а второе привратник передал ему через решетку из жалости, да и то не сразу.

— Как только получил, я отправился в Орлеан. Только твой стряпчий три дня уверял, что не знает никакой мадам Ф. На четвертый я сел у его двери прямо на мостовую и сказал, что останусь там, пока он не вспомнит.

Я невольно улыбнулась, представив эту картину.

— И долго пришлось сидеть?

— Достаточно. В конце концов он дал мне адрес.

— Значит, упрямства тебе по-прежнему хватает. — Я закрыла чернильницу и убрала перо. — Ладно, уже поздно. Иди отдыхать, а завтра спокойно решим, что делать дальше. Только учти, Тибо: в этом доме встают с первым колоколом.

Он уже поднялся из-за стола, но после моих слов насторожился.

— Заставишь меня прислуживать этим? — спросил он, презрительно кивнув в сторону лестницы.

— Нет. Постояльцами занимаемся мы с Мартой. Но если ты собираешься жить здесь, сидеть целыми днями в комнате тоже не получится. Во дворе всегда хватает работы, а Бастьену лишние руки не помешают.

— Я не слуга.

— А Бастьен, по-твоему, слуга? — Я посмотрела на него. — Он живет здесь так же, как теперь будешь жить ты, и делает то, что нужно дому. Я и Марта готовим, Бастьен таскает воду и следит за двором. Никто никому не прислуживает.

Тибо поджал губы.

— Я учился в коллеже.

— Знаю. Это наверняка пригодится, когда Бастьен завтра даст тебе два ведра.

На этот раз он посмотрел на меня почти с возмущением, но я уже поднялась и забрала со стола пустую миску.

— Спокойной ночи, Тибо.

Утром я отправилась на рынок, оставив Марту на хозяйстве: нужно было поставить хлеб и приготовить обед для артели. Тибо я поручила Бастьену. Работы во дворе хватало всегда, а старик лучше меня умел объяснять без лишних слов, что именно следует делать и с какого конца за это браться.

У мучной пристани с ночи стояла плоскодонка, и услышала я ее раньше, чем увидела. С борта на весь берег кричали, что ренклоды анжуйские, прибыли из Сомюра всего за три дня по воде. Голос принадлежал крепкой женщине в мужской шляпе; перед ней громоздились корзины с зелено-золотыми плодами.

— Битые есть?

Торговка смерила меня взглядом, потом наклонилась и достала из-под лавки небольшую корзину.

— Эти снизу лежали. До вечера не уйдут — выбрасывать придется. Отдам за полцены.

Я выбрала одну сливу и чуть сдавила пальцами. Кожица сразу разошлась, обнажив золотистую мякоть, а по ладони потек сок.

— Беру всю корзину.

— Варенье варить будете?

— Пирог.

Торговка покосилась на помятые сливы.

— Из этих?

— А что им сделается в пироге? Все равно резать.

Этот довод ее вполне устроил. Она пересыпала сливы в мою корзину, сверху бросила еще несколько тех, что выглядели получше, и принялась за следующего покупателя.

От пристани я поднялась к рядам за яйцами. Торговала ими все та же женщина, которая, кажется, не доверяла даже собственным курам: каждое яйцо она подносила к свету, поворачивала между пальцами и только после этого укладывала в корзину покупателя.

— Дюжину, мадам? Для омлета?

— Нет. В вино.

Поднятое к свету яйцо так и осталось у нее в руке.

— В вино?

— Именно. И две дюжины.

Она опустила яйцо в корзину и принялась отсчитывать остальные, время от времени поглядывая на меня, но спрашивать больше ничего не стала. Я тоже объясняться не собиралась.

Оставалось вино. В лавке неподалеку я взяла бутылку недорогого красного, достаточно терпкого и кислого, чтобы пустить его в соус, и с покупками отправилась домой.

Еще не дойдя до калитки, я услышала скрип ворота, а войдя во двор, увидела Тибо у колодца. Он стоял, широко расставив ноги, и обеими руками держался за рукоять, пока Бастьен сидел на каменном бортике и молча наблюдал за его стараниями.

Тибо слишком рано ослабил хватку. Ведро потянуло вниз, ворот резко завертелся, рукоять вырвалась из ладоней и на обратном ходу ударила его по запястью. Он отшатнулся, прижал руку к груди и зло посмотрел на колодец, потом на Бастьена.

Старик даже с места не поднялся.

— Ближе к оси.

Тибо потер запястье и снова взялся за рукоять.

— Руки ближе, — повторил Бастьен.

Тот нехотя переставил ладони. На этот раз Бастьен все-таки поднялся, придержал ворот и несколько раз медленно провернул его вместе с Тибо, показывая, как принимать тяжесть ведра и не давать рукояти сорваться. Затем отпустил и вернулся на свое место.

Я прошла к кухне со своей корзиной, не вмешиваясь. Бастьен только скользнул по мне взглядом, а Тибо был слишком занят ведром, чтобы оборачиваться.

В кухне было жарко и пахло свежим хлебом. Марта уже отправила в печь первую партию и теперь месила следующую, время от времени отрывая ладони от теста, чтобы подсыпать муки. Я поставила покупки на свободный край стола, переложила яйца в миску, чтобы ненароком не разбить, достала бутылку вина, а корзину со сливами оставила перед собой. Несколько плодов за дорогу окончательно размякли, и сквозь прутья уже проступал сок, так что откладывать пирог до вечера не стоило.

Пока Марта занималась хлебом, я отмерила муку, добавила соли и принялась рубить в ней холодное масло. Под ножом оно быстро разбилось на мелкие кусочки, потом я прошлась по ним пальцами, растирая вместе с мукой, пока не получилась крупная жирная крошка. Воды понадобилось совсем немного — только чтобы собрать все в мягкий ком. Долго возиться с тестом я не стала: масло уже теплело от рук. Накрыла его миской, отодвинула в самый прохладный угол кухни и придвинула корзину со сливами.

К этому времени Марта закончила с хлебом и присоединилась ко мне. Сливы разбирали вдвоем: подмятые бока срезали, косточки выталкивали большим пальцем, половинки складывали в большую миску. Сок брызгал на доску, лип к ножу, стекал по пальцам, и очень скоро руки у нас обеих стали сладкими до самых запястий.

— Пирог будет? — спросила Марта, выщелкнув очередную косточку.

— Закрытый, со сливами. Такие в Анжу пекут.

— В Анжу я не бывала.

— Я тоже. Но сливы оттуда, так что начало положено.

Со двора донесся удар топора. Следом сухо щелкнуло дерево, и что-то с грохотом покатилось по камням.

Марта замерла с половинкой сливы в руке, потом подошла к окну.

— Мимо чурки.

— А Бастьен?

Она выглянула еще раз.

— Сидит.

Я усмехнулась и вытолкнула очередную косточку. Конечно, сидит. Через минуту топор ударил снова. На этот раз по двору ничего не покатилось.

Когда последняя слива отправилась в миску, печь все еще была занята хлебом. До пирога оставалось время, а постояльцы вряд ли согласились бы ждать обеда ради моих анжуйских опытов.

Я поставила чугунок на плиту, в которое тотчас отправила нарезанное короткими брусочками сало. Жир зашипел почти сразу; белые кусочки сделались прозрачными по краям, съежились, начали золотиться, и вскоре по дну уже плавали румяные шкварки. Я выловила их ложкой в миску, а в вытопившийся жир бросила мелкие луковки и раздавленный плоскостью ножа чеснок.

Луковки зашипели, покатились по горячему дну и быстро покрылись блестящей пленкой жира. Я несколько раз встряхнула чугунок, дождалась, пока на боках появятся первые золотистые пятна, присыпала все мукой и размешала. Когда мука чуть потемнела, налила вина, затем добавила тимьян, лавровый лист, растерла над чугунком перец и отодвинула его туда, где жар был слабее. Теперь соусу требовалось только время.

Марта как раз закончила оттирать от сливового сока пальцы и подошла посмотреть, что у меня получилось.

— А мясо?

— Сегодня без мяса.

Она заглянула в чугунок, где в темном вине покачивались маленькие луковки.

— Столько вина — и без мяса? Что же вы туда положите?

Я кивнула на миску с яйцами.

— Яйца? В вино?

— В вино.

— Они же посинеют.

— Не посинеют, а станут немного фиолетовыми.

— Лучше от этого не стало, — пробормотала она. — У нас двое постояльцев, мадам, и оба платят за еду.

— Думаю, одно яйцо их не испугает.

— Одно, может, и нет. А вот такое…

Она снова заглянула в чугунок, но продолжать не стала и вернулась к хлебу.

Соус тем временем понемногу менялся. Резкий запах вина смягчился, жидкость потемнела, стала гуще и уже не плескалась по дну, а медленно обволакивала ложку. Я сдвинула чугунок в сторону от жара и только собралась проверить хлеб, когда со двора донесся скрип колес.

К крыльцу подкатили знакомую тележку: мальчишка от каменщиков приехал за обедом для артели. Марта вынесла котел с потофе, я следом подала корзину с хлебом, и, пока он устраивал все так, чтобы не расплескать по дороге, вспомнила о вчерашнем разговоре с Готье.

— Погоди. Кто у вас распоряжается работами на соборе?

— Мэтр Куро, мадам.

— Его каждый день можно застать?

— Нет. Он из Блуа, приезжает по субботам, когда деньги привозит. Пьер с ним всегда ругается.

— Тогда передай Пьеру, что в субботу мне нужно поговорить с мэтром Куро. И скажи погромче, в правое ухо, иначе я узнаю о следующем его приезде только через неделю.

Мальчишка ухмыльнулся, кивнул и покатил тележку к воротам, а я вернулась на кухню, процедила загустевший соус в чистый горшок, вернула в него шкварки и достала яйца. В широкую сковороду налила воды, плеснула немного вина и уксуса, посолила и дождалась, пока на дне появятся мелкие пузырьки. Кипеть воде я не дала.

Первое яйцо разбила в чашку и осторожно спустила в горячую воду. Белок сразу поплыл тонкими прозрачными лоскутами, но постепенно начал стягиваться к желтку, белея и чуть окрашиваясь вином. Я подхватила его ложкой, завернула расползшиеся края и убавила жар.

Марта, до этого занимавшаяся хлебом, подошла ближе и остановилась возле моего плеча.

— Главное, не передержать. Желток должен остаться жидким.

— Я ничего не говорю, мадам.

— Я заметила.

Она поджала губы, продолжая следить за сковородой.

Первое яйцо вышло немного растрепанным, с неровными краями белка, зато желток под ним оставался мягким. Со вторым я уже приноровилась, а дальше дело пошло быстрее: одно яйцо отправлялось в воду, другое я вынимала и перекладывала на тарелку, давая стечь лишней влаге.

К тому времени хлеб тоже можно было доставать. Один еще горячий каравай я сразу разрезала на толстые ломти, обжарила их в жире до хрустящей корочки и натерла чесноком. На каждый положила яйцо, сверху полила густым винным соусом, который стекал по белку, впитывался в горячий хлеб, а напоследок рассыпала шкварки.

Когда мы вынесли тарелки в зал, суконщик принялся за еду без лишних вопросов, зато Антуан некоторое время разглядывал свою порцию, прежде чем решился поднести нож. Стоило надрезать яйцо, как из-под белка вытек густой золотой желток и смешался с темным соусом.

— Мадам, простите, но ведь это обыкновенное яйцо.

— Совершенно обыкновенное.

Антуан посмотрел на соус.

— Только в вине.

Суконщик, уже успевший попробовать, даже головы не поднял.

— Антуан, если тебе не нравится, передай тарелку мне.

Приказчик немедленно отправил первый кусок в рот. Некоторое время жевал, потом макнул хлеб в растекшийся желток и соус, а когда я принесла оставшиеся яйца, потянулся за вторым раньше хозяина.

Марта наблюдала за ними из кухни. Дождалась, пока суконщик соберет последней коркой хлеба остатки соуса, и только тогда взяла себе порцию. Села на край лавки, осторожно разрезала яйцо, попробовала сначала хлеб с соусом, потом желток и лишь после этого добралась до белка.

— Соус хороший, — признала она, прожевав. — Но яйцо все равно синее.

На этом разговор закончился, а яйцо вскоре исчезло с тарелки вместе с остатками соуса.

Тибо сидел на другом конце стола и за все время не произнес ни слова. Первое яйцо он съел быстро, от второго тоже не отказался, хлебом вытер тарелку дочиста, но руки всякий раз сразу убирал под стол. Я несколько раз замечала это краем глаза, однако спрашивать при постояльцах не стала.

После обеда Марта занялась посудой, а я наконец вернулась к пирогу. Печь освободилась от хлеба, тесто успело хорошо отлежаться и теперь легко раскатывалось, не рвалось и почти не липло к доске. Нижний пласт лег в форму мягкими складками; я расправила его, подняла края и начала укладывать сливы. За несколько часов они дали еще больше сока, мякоть стала совсем нежной, и половинки приходилось брать осторожно, чтобы не раздавить в пальцах.

Я уложила их тесно, одну возле другой, полила медом и только потом потянулась за сахаром. Его ушло совсем немного — цена все еще заставляла меня отмерять каждую ложку куда внимательнее, чем хотелось. Сверху лег второй пласт теста; я защипнула края, прорезала отверстие для пара и прошлась по корке яйцом.

После хлеба печь немного остыла, зато теперь жар был как раз подходящий. Форму я поставила ближе к середине и поначалу почти не заглядывала внутрь, но вскоре по кухне поплыл запах горячего масла, а следом за ним появилась сладкая, чуть кисловатая сливовая нота. Корка постепенно наливалась золотом, из отверстия в середине поднялся пар, а потом показался густой сок и медленно потек по тесту темной блестящей дорожкой.

Когда корка стала ровно-золотистой, я вынула пирог и поставила форму на подоконник. Под тестом еще тихо булькал сливовый сок, кое-где выступая через отверстие, поэтому резать сразу я не стала.

Я как раз убирала со стола доску, когда в дверях появился Тибо. На этот раз он не вошел сразу, постоял немного на пороге, потом все же подошел и вынул руки, которые до этого прятал за спиной.

Теперь стало понятно, почему за обедом я почти не видела его ладоней. Кожа на обеих была содрана, у основания пальцев вздулись пузыри, некоторые из них уже лопнули.

— Покажи.

Тибо неохотно протянул руки, я осмотрела ладони, достала горшок с гусиным жиром и поставила перед ним.

— Возьми немного и намажь тонким слоем.

Он зачерпнул жир кончиками пальцев и осторожно провел по содранной коже. По тому, как сразу напряглась его челюсть, я поняла, что приятного мало.

— Вторую тоже. И до утра постарайся не мочить.

Пока Тибо возился с ладонями, пирог успел немного остыть. Я провела ножом по корке: сначала она подалась, потом хрустнула, и из разреза сразу потянуло горячими сливами. Под золотистым тестом они почти потеряли форму, мякоть сделалась янтарной и густой, кожица потемнела, а сок медленно выступил на доску.

Тибо повернул голову на запах. Я отрезала ломоть и подвинула к нему тарелку.

— Осторожно, начинка еще горячая.

Он взял кусок за края корки, стараясь меньше касаться ее ладонями, и наклонился над столом. Сливовый сок все равно нашел дорогу наружу: пропитал нижнее тесто, потек по пальцу, и Тибо поспешно слизнул его, прежде чем тот успел капнуть на рубаху. Первый кусок исчез быстро. Покончив с ним, он вытер рот тыльной стороной запястья, но от стола не отошел.

Я отрезала еще один и положила на освободившуюся тарелку.

К ужину от пирога осталась добрая половина. Марта вынесла его в зал прямо на доске, и суконщик отложил ложку.

— Анжуйский?

— Сливы анжуйские. Сегодня утром привезли из Сомюра.

— Я так и подумал. На ярмарке в Сомюре похожие продают горячими. Каждую осень там бываю, когда еду за сукном. — Он выбрал ломоть, откусил, прожевал не спеша и откусил еще. — Моя жена в Туре двадцать лет печет пироги, мадам. До сегодняшнего дня я был совершенно уверен, что лучше нее этого никто не делает.

— До сегодняшнего?

Суконщик снова посмотрел на пирог.

— Пожалуй, о вашем я ей не расскажу.

Антуан, услышав это, сразу потянулся за вторым ломтем, а немного погодя прихватил и третий.

К вечеру от пирога остались одни крошки, посуда была вымыта, постояльцы разошлись по комнатам, и дом понемногу затих. Я уже собиралась подняться наверх, когда вспомнила, что на утро почти не осталось воды. Бастьена будить не хотелось, поэтому взяла пустое ведро и вышла во двор.

Ночь была тихой, и скрип колодезного ворота я услышала еще на крыльце. У колодца стоял Тибо. Ладони он обмотал полосами старой ткани, а рукоять теперь держал ближе к оси — именно там, куда утром переставил его руки Бастьен. Ведро уходило вниз медленно, без прежнего грохота; Тибо перехватывал рукоять прежде, чем ворот успевал набрать ход, и только дерево негромко поскрипывало под тяжестью.

Тибо подождал немного и начал поднимать ведро обратно, так же неторопливо, перехватываясь обмотанными ладонями. Когда оно показалось над краем, вода стояла почти вровень с бортами.

Он снял ведро с крюка, поставил рядом, выпрямился и еще постоял, глядя на колодец. Потом подхватил ведро и понес к кухне.

Глава 13

— Вчерашнюю говядину не троньте, — предупредила Марта, когда утром я спустилась в погреб за маслом, и тут же потянулась к миске, которую я уже успела вытащить с нижней полки. — Она мне нужна.

От вчерашнего потофе осталось фунта два мяса, сваренного крупными кусками. За ночь бульон вокруг него застыл прозрачным золотистым желе, и я как раз прикидывала, не пустить ли говядину в начинку для пирога, но Марта произнесла свое «нужна» с таким видом, что стало ясно: на этот кусок у нее имеются собственные планы.

— И что ты задумала? — спросила я, уступая ей миску.

— Миротон, — ответила она и понесла говядину наверх. — У отца по понедельникам всегда готовили миротон из того, что оставалось от воскресного обеда. Иные проезжие нарочно подгадывали к понедельнику, я вам говорю. Свежее мясо всякий приготовит, а вы попробуйте вчерашнее подать так, чтобы человек хлебом тарелку вытер и еще попросил.

Спорить я не собиралась. За два месяца у одной плиты мы с Мартой успели поделить обязанности: я обычно бралась за тесто и все, что требовало терпения и точных пропорций, зато Марта с детства знала трактирную кухню и с такими блюдами управлялась куда увереннее меня. Поэтому сегодня я без всяких возражений повязала передник и занялась тем, что велела Марта.

Из открытого окна доносился размеренный стук топора. Тибо второй день колол дрова, хотя ладони после вчерашнего были еще обмотаны свежими полосами холста. Получалось у него пока через раз: один удар раскалывал полено почти ровно, следующий приходился вскользь, и топор с глухим стуком врезался в чурбак. Бастьен устроился неподалеку, чинил снятый ставень и, судя по всему, за мальчишкой вовсе не наблюдал.

— Не бей со всей злости, — донесся со двора его голос, когда я подошла закрыть окно. — Топор тяжелый, сам свое сделает. Ты только веди ровно.

Тибо промолчал, но следующий удар получился уже другим: коротким, сухим, и полено раскололось надвое. Бастьен даже головы не поднял, продолжая возиться со ставнем, а я прикрыла окно и вернулась к столу.

Котел для артели увезли в обычный час. Колеса тележки еще поскрипывали за воротами, когда Марта выложила на доску шесть крупных луковиц, сняла с них шелуху и принялась резать тонкими кольцами. Нож в ее руке мелькал быстро, и вскоре на доске выросла целая гора почти прозрачного лука.

В широком сотейнике уже растопилось сало. Марта переложила туда нарезанный лук, убавила жар и только после этого удовлетворенно вытерла нож о край передника.

— Теперь не спешить, — наставительно сказала она, перемешивая содержимое деревянной ложкой. — Миротон на хорошем луке держится. Пожалеете для него времени — получите вчерашнюю говядину в мутной подливе, и поделом.

Я прислонилась бедром к столу и стала смотреть. Поначалу лук только размяк и дал сок, потом сделался прозрачным, а еще немного погодя на краях первых колец появилась золотистая корочка. Вместе с ней исчез и резкий острый запах; теперь от сотейника тянуло жареным салом и сладким луком, и рука сама потянулась к лежавшей возле хлебницы вчерашней горбушке.

Марта это конечно заметила.

— Погодите хлеб таскать, — сказала она, сдерживая улыбку и продолжая мешать. — Еще соус не пробовали.

Когда лук достаточно подрумянился, она присыпала его ложкой муки, тщательно размешала, чтобы не осталось белых комочков, и дала муке немного прожариться в сале. Только после этого мы принесли из погреба миску с говядиной. Марта сняла мясо на доску, а застывший бульон выложила в сотейник, где он почти сразу растаял, смешался с луком и постепенно загустел.

— А теперь то, без чего миротон не получится, — объявила Марта, снимая с полки бутыль с уксусом.

Отмерять она ничего не стала: плеснула на глаз, следом положила хорошую ложку горчицы, размешала и протянула ложку мне.

— Пробуйте.

Я попробовала. После сладкого жареного лука уксус сначала показался резким, но почти сразу вкус выровнялся, горчица добавила остроты, и вчерашний бульон уже совершенно не напоминал тот, в котором сутки назад варилась говядина. Я машинально потянулась за ложкой еще раз, однако Марта успела отвести сотейник.

— Корнишоны режьте, — распорядилась она, явно довольная произведенным впечатлением. — Тоненько, кружками.

Огурчики мы купили у бакалейщика на прошлой неделе — маленькие, крепкие, соленые, с укропом. Пока я нарезала их, Марта взялась за говядину. Она клала кусок на доску волокнами поперек ножа и снимала ломтик за ломтиком, стараясь делать их одинаковыми, не толще мизинца.

— Только поперек режьте, если сами будете готовить, — сказала она, показав мне очередной ломтик. — Вдоль нарежете — будете потом жевать мочало. И мясо кладут в самом конце. Оно уже вареное, второй раз кипятить его незачем.

Когда соус был готов, Марта добавила нарезанные корнишоны, затем осторожно опустила туда ломтики говядины и несколько раз провела ложкой от края к середине, чтобы густая подлива покрыла каждый кусок. На сильный огонь сотейник она больше не возвращала, а оставила возле жара лишь на несколько минут, после чего мы переложили все в широкую глиняную форму.

Я растерла между ладонями несколько кусков черствого хлеба и густо засыпала крошками мясо, Марта разложила сверху маленькие кусочки масла, и только тогда мы поставили форму в печь.

Примерно через полчаса я заглянула внутрь. Хлебная корочка уже подрумянилась, масло впиталось в крошки, а по краям формы лениво вспухивал темный луковый соус. Когда я приоткрыла дверцу шире, жар вынес в кухню такой запах жареного лука, уксуса и мяса, что со двора почти сразу донесся особенно неудачный удар топора.

Я выглянула в окно. Тибо сердито выдергивал лезвие из чурбака, а Бастьен по-прежнему занимался ставнем.

Мэтр Куро появился после полудня, как раз тогда, когда мы сели обедать. Я ждала его ближе к вечеру и потому не сразу поняла, кто вошел во двор вслед за мальчишкой от собора. Мужчина оказался невысоким, крепким, с обветренным лицом и быстрыми темными глазами; пока он шел от калитки к крыльцу, мне показалось, что он успел осмотреть и дом, и черепицу, и ставни, и даже свежие поленья возле стены.