Заложница Красного Султана

— Вы устали после дороги? — спросила Лейла.

— Да, — ответила Леонор.

— Говорят, вас привёз отряд Юсуфа ибн Саида.

— Меня привёз приказ Юсуфа ибн Саида.

Лейла улыбнулась чуть шире.

— У вас острый язык.

— Дорога была длинной. Он стал острее от пыли.

Умм Сальма неодобрительно посмотрела на молодую женщину, но Лейла, кажется, только развеселилась.

— Вам дали хорошую комнату?

Леонор перевела взгляд на решётчатое окно.

— Красивую.

— У нас любят красоту.

— Я уже заметила.

— Красота утешает.

— Не всегда.

Лейла наклонила голову.

— Вы не похожи на испуганную пленницу.

— А как должна выглядеть испуганная пленница, чтобы не разочаровать дворец?

Умм Сальма нахмурилась сильнее.

— Дитя, здесь вам желают добра. Не стоит встречать каждое слово копьём.

Леонор посмотрела на неё. “Дитя” прозвучало почти ласково, но за этой лаской стояла привычка старших женщин говорить младшим, где проходит граница дозволенного.

— Прошу простить меня, — сказала Леонор. — Я ещё не научилась отличать добро от удобного надзора.

На этот раз в комнате стало тихо. Умм Сальма отвела взгляд первой. Лейла же вдруг перестала улыбаться так широко.

— Вы научитесь, — сказала она мягко. — Здесь все учатся.

— Чему?

— Жить с тем, что не выбирали.

Эти слова сказаны были без злобы. И в них на мгновение мелькнуло что-то настоящее. Леонор увидела не дворцовую красавицу, пришедшую посмотреть на христианскую заложницу, а женщину, которая, возможно, тоже когда-то вошла в комнату, выбранную не ею, и услышала снаружи мягкий звук задвижки.

Но миг прошёл. Умм Сальма заговорила о приличиях, о том, что Леонор будет получать всё необходимое, что ей не следует тревожиться, что её честь находится под защитой, что дворец умеет хранить важные вещи. Важные вещи. Леонор отметила это выражение, но не стала возражать. Она слишком быстро начинала понимать: во дворце каждое возражение тратит силы, а не каждое приносит пользу.

Когда женщины ушли, Марьям заметно расслабилась. Инес проводила их взглядом до закрытия двери.

— Первая улыбалась слишком много, — сказала она.

— Лейла?

— Да. Кто улыбается слишком много, либо глуп, либо прячет зубы. Глупой она не выглядит.

Леонор села.

— Они все приходят посмотреть, какая я?

— Конечно.

— Почему?

Инес посмотрела на неё с жалостью, которую редко позволяла себе показывать.

— Потому что ты теперь история, дитя. А люди любят подойти к истории поближе, пока она не начала гореть.

К вечеру Леонор успела увидеть ещё нескольких женщин и одного старого лекаря, которого впустили в присутствии Зайнаб и Инес, чтобы проверить, не оставила ли дорога скрытых травм. Лекарь говорил мало, руки у него были сухие и аккуратные. Он осмотрел её запястья, шею, ссадину на ладони, спросил, кружится ли голова, велел пить воду и не спорить хотя бы одну ночь. Последнее замечание явно понравилось Инес, но Леонор сделала вид, что не заметила.

Ей также принесли небольшой ларец. Внутри лежали гребень, чистые ленты, игла, нитки, кусок тонкого полотна и несколько книг, из которых она могла прочесть только одну: сборник молитв на латыни и кастильском. Остальные были на арабском. На первой странице одной из них тянулись строки такой красоты, что Леонор невольно провела пальцем над письмом, не касаясь чернил. Она не понимала ни слова, но чувствовала порядок, ритм, достоинство чужого языка. Потом резко закрыла книгу, будто поймала себя на опасном любопытстве.

Марьям заметила это.

— Это стихи, госпожа.

— О чём?

— Я не умею читать хорошо. Но Зайнаб-хатун сказала, что если вы спросите, вам могут читать вслух.

— Чтобы развлекать пленницу?

— Чтобы гостья не скучала.

Леонор посмотрела на неё. Марьям сразу покраснела, поняв, что повторила дворцовое слово слишком неосторожно.

— Прости, госпожа.

— Не проси прощения за слова, которые тебе велели употреблять.

— Мне не велели.

— Тогда за слова, которым тебя научили.

Марьям молчала. Потом вдруг сказала очень тихо:

— Здесь все говорят так, как научились выживать.

Леонор хотела ответить, но не смогла. В этой девочке, пугливой, послушной, приставленной к ней дворцом, тоже жила своя клетка. Возможно, менее заметная. Возможно, привычная настолько, что уже не звенела.

После заката комнату осветили лампами. За окном сад стал тёмным, вода — серебряной, а деревянная решётка превратилась в узор из теней. Снаружи донёсся призыв к молитве. Голос поднялся над дворцом, над садами, над городом — протяжный, ясный, чужой. Леонор вздрогнула. В её доме вечер измерялся колокольным звоном. Здесь время принадлежало другому голосу.

Отец Мартин сказал бы, что нельзя слушать. Но не слушать было невозможно. Голос шёл не к ней, но проходил через неё, как ветер через щель. Он не заставил её усомниться в своей вере. Напротив, Леонор сильнее сжала крест и тихо произнесла молитву Богородице. Но вместе с молитвой пришло странное чувство: люди за стенами тоже обращались к Богу, пусть и не так, как она. Они тоже боялись, надеялись, просили, благодарили. В детстве ей было проще думать о неверных как о заблудших тенях. Теперь тени имели голоса, дома, детей, сады и раненых воинов.

Инес опустилась рядом с ней на колени.

— Молись своим словам, — сказала она. — Чужие пусть идут мимо.

— Они не идут мимо, — прошептала Леонор.

Инес посмотрела на неё строго.

— Тогда держись крепче за свои.

Они молились вместе. Марьям в это время стояла у окна, отвернувшись, и Леонор не знала, из уважения ли она не смотрит или потому, что чужая молитва смущает её так же, как Леонор смущал чужой призыв над городом.

Позже, когда Марьям убрала остатки ужина, а Инес задремала сидя, уставшая сильнее, чем признавала, дверь открылась снова. На этот раз вошла Зайнаб. Она была одна, если не считать женщин-стражниц за порогом. В руках она держала небольшой светильник. Его огонь делал её лицо спокойным и почти неподвижным.

— Вы устроились? — спросила она.

Леонор посмотрела на дверь.

— Дверь всё ещё закрыта.

— Я спросила не это.

— А я ответила о главном.

Зайнаб вошла глубже в комнату и поставила светильник на столик.

— Господин Юсуф прислал весть. Он прибудет не раньше завтрашнего вечера.

Леонор не хотела показывать, что эта новость имеет значение, поэтому спросила слишком быстро:

— И что это меняет?

— Для вас — пока ничего. Для тех, кто хочет говорить о вас без него, — возможно, многое.

— Значит, уже хотят?

— Разумеется.

Леонор почувствовала холод под сердцем.

— Кто?

— Люди, которым интересно, почему Красный сокол прислал христианскую дворянку в Альгамбру под своей печатью и почему запретил касаться её имени без его ведома.

— Моего имени?

— Во дворце имя иногда более уязвимо, чем тело.

Инес, которая, как оказалось, не спала, открыла глаза.

— Прекрасное место вы тут построили.

Зайнаб повернула голову.

— Я его не строила, донья Инес. Я только научилась ходить по нему, не задевая самые острые углы.

— И зачем вы пришли ночью? — спросила дуэнья.

— Предупредить.

Леонор встала. Лампа у стены отбрасывала на решётку окна тень, похожую на сеть.

— О чём?

Зайнаб некоторое время смотрела на неё молча. Теперь в её лице не было ни дворцовой мягкости, ни сухой любезности. Только усталое знание человека, слишком долго живущего среди закрытых дверей.

— Завтра к вам могут прийти с вопросами. Женщины, возможно, даже дети, если кто-то решит выглядеть невинным. Вам будут сочувствовать. Вас будут жалеть. Вам скажут, что здесь вы в безопасности. Кто-то принесёт сладости. Кто-то попросит рассказать о дороге. Кто-то заметит, что господин Юсуф суров, но справедлив. Кто-то скажет, что ваш жених, наверное, уже собирает золото. Кто-то спросит, умеете ли вы писать. Кто-то будто невзначай поинтересуется, что говорил дон Родриго на перевале и какие имена вы слышали среди своих.

Леонор медленно сжала пальцы.

— Значит, меня будут допрашивать женщины?

— Нет. Вас будут навещать.

Инес тихо выругалась себе под нос так, что Леонор сделала вид, будто не расслышала.

— Почему вы говорите мне это? — спросила Леонор.

— Потому что испуганная девушка может сказать слишком много, если первое ласковое лицо покажется ей спасением.

— Вы заботитесь обо мне?

— Нет.

Ответ был быстрым и честным.

— Тогда почему?

Зайнаб подошла к окну. Не к двери, не к Леонор, а именно к окну, словно ей тоже нужно было убедиться, что решётка на месте.

— Потому что если вас сломают слишком быстро, вас используют плохо. А плохо использованная заложница приносит беспорядок. Господин Юсуф не любит беспорядка. И я тоже.

— Опять выгода, — сказала Леонор с горечью.

— Во дворце выгода — самый честный язык. Когда человек говорит на нём открыто, его хотя бы можно понять.

— А когда улыбается?

Зайнаб обернулась. На этот раз она не улыбалась совсем.

— Вот тогда и будьте осторожны.

Леонор почувствовала, как усталость дня отступает, уступая место новому страху. В крепости опасность имела лицо Хамида, распухшую губу, грубые руки и слова, от которых хотелось отмыться. В Альгамбре опасность могла войти с подносом сладостей, с мягким голосом, с сочувственным взглядом, с вопросом, заданным будто из женского участия. Здесь её не собирались унижать. Здесь её собирались понимать, изучать, оборачивать каждую её слабость в пользу чужой партии.

— Что мне делать? — спросила она тише, чем хотела.

Зайнаб посмотрела на неё внимательно.

— Слушать больше, чем говорить. Не верить жалости, которая приходит слишком быстро. Не спорить там, где спор ничего не меняет. Не рассказывать о своих родных больше, чем они сами уже рассказали бы врагам. Не называть Юсуфа ибн Саида спасителем и не называть его чудовищем. Во дворце оба слова могут быть использованы против вас.

— А кем называть?

— Тем, кем он для вас является сейчас.

Леонор усмехнулась.

— Тюремщиком?

— Если скажете это вслух, половина дворца решит, что вы глупы, а другая половина — что вы опасны.

— А вы?

— Я решу, что вы пока ещё не научились беречь дыхание.

Инес поднялась, опираясь на край сундука.

— Вы говорите с ней как наставница. Но сами сказали, что не заботитесь.

— Наставление не всегда рождается из любви, донья Инес. Иногда из опыта.

— Опыт тоже может быть добрым.

— Может. Но здесь доброта редко ходит одна.

Зайнаб направилась к двери. Леонор смотрела ей вслед, чувствуя странное смешение раздражения и благодарности. Эта женщина не была другом. Она прямо сказала это. И всё же за один вечер дала Леонор больше полезной правды, чем многие родные за годы воспитания.

У порога Зайнаб остановилась.

— Сеньорита Леонор.

— Да?

— Ваша комната красива. Ваше платье чисто. У вас есть вода, еда, служанка, дуэнья и слово Юсуфа ибн Саида, что вас не тронут. Всё это хорошо. Но не позволяйте красоте убедить вас, что вы уже в безопасности.

Леонор молчала.

Зайнаб открыла дверь. За ней стояли две женщины-стражницы. Одна из них чуть склонила голову, почти дружелюбно. В коридоре горели лампы. Откуда-то доносился тихий женский смех. Он был лёгким, обычным, почти домашним, и оттого особенно тревожным.

— В Альгамбре, — сказала Зайнаб напоследок, — опаснее всего не те, кто смотрит на вас с ненавистью.

— А кто? — спросила Леонор, хотя уже знала ответ.

Зайнаб впервые за весь вечер улыбнулась. Мягко. Почти ласково. И именно эта улыбка заставила Леонор вспомнить её предупреждение сильнее любого приказа.

— Те, кто улыбается.

Дверь закрылась за ней так же тихо, как прежде. Задвижка легла на место почти нежно.

Леонор осталась стоять посреди красивой комнаты, в чистом платье, под охраной, с водой у окна и садом за резной решёткой. За стенами дышала Гранада. Внизу журчала вода. Далеко во дворце кто-то смеялся.

И впервые с момента плена она поняла, что грубая крепость на границе, возможно, была только порогом.

Настоящая клетка начиналась здесь.

Глава 4. Женщины за узорами

Утро в Альгамбре не ворвалось в комнату Леонор, как врывалось оно в христианских замках, где сквозь щели ставен пробивался грубый свет, во дворе начинали кричать слуги, лошади били копытами, а колокол из часовни резко напоминал всем, что день принадлежит не сну, а обязанностям. Здесь утро вошло почти бесшумно. Сначала в решётчатом окне посерели узоры, потом на белой стене появилась мягкая полоска золота, потом вода в садовом желобке зазвучала яснее, будто сама ночь приглушала её, а теперь отпустила. Где-то вдали, за стенами, город уже проснулся: тянулись голоса, хлопали двери, пели птицы, скрипели колёса. Но в комнате пленницы всё ещё стояла осторожная тишина.

Леонор открыла глаза не сразу. Ей снилась дорога, но не та, по которой её везли к жениху, и не та, по которой привезли сюда. Во сне она шла по длинному коридору, стены которого были покрыты тонкой резьбой. В каждом узоре пряталась дверь, и за каждой дверью кто-то называл её по-разному: дочь, невеста, заложница, гостья, христианка, добыча, сеньорита, письмо, цена. Она пыталась найти среди этих слов собственное имя, но чем быстрее шла, тем сильнее узоры сплетались между собой, пока не превратились в решётку.

Когда Леонор проснулась, первым делом посмотрела на дверь. Та была закрыта.

Это стало новым порядком её жизни: прежде чем вспомнить, где она, нужно было убедиться, что выхода нет. В комнате пахло остывшими лампами, чистой тканью и водой. Донья Инес спала на низкой постели у стены, которую ей всё-таки принесли ночью, хотя она сопротивлялась, ворчала и утверждала, что старой женщине достаточно ковра. Теперь она лежала на боку, положив руку под щёку, и во сне выглядела намного старше, чем днём. Упрямство покидало лицо, и оставалась усталость. Леонор с неожиданной нежностью смотрела на неё несколько мгновений, боясь пошевелиться и разбудить.

Потом за дверью послышался тихий стук.

Леонор села. Инес тут же открыла глаза, словно не спала вовсе.

— Кто? — спросила дуэнья хрипловатым утренним голосом.

Снаружи ответила Марьям:

— Это я, мать. Можно войти?

Инес поднялась, поправляя покрывало на плечах.

— Если дверь всё равно открывают не по нашему желанию, спрашивать поздно.

Дверь отворилась. Марьям вошла с подносом, за ней — одна из женщин-стражниц, которая тут же осталась у порога, не переступая дальше. Это соблюдение границы в который раз показалось Леонор почти издевательским. Всё здесь было устроено так, чтобы плен выглядел прилично. Никто не врывался, не хватал, не командовал грубо. Ей стучали, кланялись, приносили воду, спрашивали, как она спала. Но за спиной у каждой любезности стояла задвижка.

— Доброе утро, госпожа, — сказала Марьям и поставила поднос на низкий столик. — Зайнаб-хатун велела спросить, достаточно ли вам было тепло ночью.

— Да, — ответила Леонор. — Передай ей благодарность за одеяла.

Инес бросила на неё быстрый взгляд. Леонор поняла этот взгляд без слов: благодарить можно ткань, но не клетку. Однако вежливость иногда была не покорностью, а способом сохранить лицо.

Марьям заметно обрадовалась, будто сама отвечала за все одеяла в Альгамбре. Она принесла тёплую воду, свежий хлеб, козий сыр, мёд, тонкие лепёшки и фрукты. Инес, по обыкновению, всё осмотрела с подозрением, но сегодня не потребовала, чтобы служанка пробовала каждое блюдо первой. Видимо, решила, что если их не отравили в первый день, то во второй дворец пока тоже предпочтёт сохранить заложницу живой. Эта мысль была настолько неприятной, что Леонор заставила себя не смотреть на поднос как на часть расчёта.

— Сегодня к вам придут женщины, — сказала Марьям, раскладывая полотенца.

Леонор замерла.

— Какие женщины?

Марьям опустила глаза.

— Из дома. Из дворца. Зайнаб-хатун сказала, чтобы я помогла вам одеться.

— Я могу одеться сама.

— Конечно, госпожа. Но платье… — Марьям смутилась и показала на сложенную ткань у сундука. — Там застёжки сзади. И покрывало нужно закрепить иначе, если вы будете принимать посетительниц.

— Принимать? — переспросила Леонор. — Теперь я хозяйка?

— Нет, госпожа.

Марьям испугалась, и Леонор тут же пожалела о резкости. Девушка не выбирала слов. Её, как и всех здесь, обучили говорить так, чтобы острые углы скрывались под тканью.

— Прости, — сказала Леонор мягче. — Я понимаю.

Марьям удивлённо подняла глаза. Похоже, пленницы редко извинялись перед служанками или, наоборот, служанки не ожидали извинений от благородных христианок. Инес посмотрела на Леонор одобрительно, но вслух ничего не сказала. Она вообще с утра была особенно молчалива. Возможно, переваривала слова Зайнаб. Возможно, вспоминала собственную молодость, где тоже были женщины, комнаты, браки и чужие решения, только без арабских узоров на стенах.

Платье, которое принесли Леонор, оказалось ещё более продуманным, чем вчерашнее. Не роскошное настолько, чтобы выглядеть подарком, но достаточно красивое, чтобы она не могла предстать перед дворцом униженной. Цвет был светлый, с оттенком тёплого песка, рукава — узкие у запястий, поверх — лёгкий плащ из тонкой ткани, который можно было запахнуть на груди, не скрывая креста. Вышивка по краю напоминала кастильские узоры, но в ней угадывалась чужая рука: линии не заканчивались там, где ожидал глаз, а продолжали виться, возвращаясь к началу. Леонор поймала себя на том, что рассматривает эту вышивку слишком долго, и рассердилась. Даже нитки здесь умели втягивать в чужой порядок.

— Они хотят, чтобы я выглядела довольной? — спросила она.

Инес закрепляла ей волосы под вуалью.

— Нет. Они хотят, чтобы ты выглядела ценной. Разница небольшая, но есть.

— Ты говоришь, как человек, который уже понял этот дворец.

— Я поняла не дворец, дитя. Я поняла людей, которые любят расставлять других людей по местам.

Марьям слушала, делая вид, что занята поясом. Леонор заметила это в зеркале из полированного металла. В комнате теперь всё время был кто-то, кто мог слышать. И даже если Марьям не желала ей зла, каждое слово могло выйти за дверь вместе с подносом.

— Марьям, — сказала Леонор.

Девушка вздрогнула.

— Да, госпожа?

— То, что я говорю здесь, ты передаёшь Зайнаб?

Марьям побледнела так резко, что Леонор поняла ответ раньше слов.

— Я… если меня спрашивают, госпожа.

— А если не спрашивают?

— Тогда нет.

Инес усмехнулась.

— Хороший ответ. Честный и бесполезный.

Марьям опустила голову.

— Я не хочу вредить вам.

— Я знаю, — сказала Леонор. — Но ты принадлежишь этому дому.

— Да, госпожа.

— Значит, если дом спросит, ты ответишь.

Марьям не стала лгать. Только кивнула.

Эта маленькая честность оказалась почти подарком. Леонор подошла к ней ближе и сама взяла с подноса булавку, которую девушка собиралась закрепить у края вуали.

— Тогда слушай внимательно только то, что я говорю вслух. А то, о чём я молчу, пусть остаётся при мне.

Марьям подняла глаза. В них мелькнуло понимание, смешанное со страхом.

— Да, госпожа.

Когда Леонор была готова, Зайнаб пришла сама. Сегодня на ней было тёмно-зелёное покрывало, простое по крою, но ткань падала так мягко и тяжело, что сразу становилось ясно: простота эта стоила больше многих украшений. У пояса снова висел ключ. Леонор уже начала думать, что Зайнаб носит его не из необходимости, а как напоминание окружающим: она не просто ходит по дворцу, она открывает и закрывает.

— Вы хорошо выглядите, — сказала Зайнаб, окинув её взглядом.

— Это тоже часть удобного рассказа? — спросила Леонор.

— Конечно. Уставшая и измученная заложница вызывает жалость. Достойная и спокойная — осторожность. Для вас сегодня полезнее второе.

— Сегодня?

— Каждый день во дворце имеет свою пользу.

Инес сухо произнесла:

— А бывают здесь дни без пользы? Просто дни?

Зайнаб посмотрела на неё почти с сожалением.

— Для детей, возможно. И для тех, кто уже достаточно стар, чтобы его перестали считать.

— Значит, у меня есть надежда, — сказала Инес.

— Не слишком большая. Вы наблюдательны.

— Проклятие всей моей жизни.

Несмотря на тревогу, Леонор едва не улыбнулась. Зайнаб, кажется, тоже. Но улыбка исчезла быстро.

— Сегодня вам не будут задавать официальных вопросов, — сказала она. — Только женские.

— Чем они отличаются?

— Официальные вопросы записывают. Женские запоминают.

Это было сказано так ровно, что Леонор почувствовала неприятный холод. Зайнаб не запугивала. Она объясняла правила.

— Кто придёт?

— Сначала Саида-хатун. Она родственница эмира по материнской линии. Затем Рахима, вдова Мусы аль-Катиба, погибшего под Лохой. Потом, возможно, Наджма бинт Фарид. Если решит, что вам можно показывать её любопытство.

— А если я не захочу их видеть?

— Тогда во дворце скажут, что христианская гостья слишком горда, чтобы принять женщин дома. Это даст одним повод обидеться, другим — назвать вас опасной, третьим — убедиться, что господин Юсуф привёз не заложницу, а уголь для пожара.

— Вы всегда заранее показываете все двери и объясняете, почему каждая заперта?

— Нет. Только тем, кто может попытаться пройти сквозь стену.

Леонор посмотрела на неё с невольным раздражением.

— Вы считаете меня безрассудной?

— Я считаю вас воспитанной женщиной, которую впервые поставили в положение, где воспитание не даёт готового ответа. Это опасно.

Эта фраза задела слишком глубоко. Леонор отвернулась к окну, но не успела спрятать выражение лица. Да, её учили молиться, держаться прямо, вести дом, читать письма, различать родовые гербы, говорить с настоятелем, с управляющим, с бедной просительницей, с будущим мужем. Её учили молчать там, где спор мог повредить чести. Но никто не учил быть заложницей в Альгамбре. Никто не учил отвечать женщинам врага так, чтобы не отдать им свою жизнь по кускам.

— Я буду осторожна, — сказала она.

— Осторожность — не молчание, — ответила Зайнаб. — Полное молчание иногда громче признания. Говорите о дороге, но не о страхе. О доме, но не о слабых местах рода. О женихе — уважительно, но не тепло и не холодно. О господине Юсуфе — мало. О вере — твёрдо, но без проповеди. О себе — столько, сколько они уже знают или скоро узнают.

— Вы только что дали мне наставление, как лгать.

— Нет. Как не отдавать правду бесплатно.

Инес негромко произнесла:

— Вот это я запомню.

Первой пришла Саида-хатун.

Её появление было похоже не на визит, а на маленькую церемонию. Перед ней вошли две служанки, потом женщина с подносом сладостей, потом сама Саида, а за ней ещё одна девушка, державшая шкатулку. Саида была не стара, но держалась так, будто её возраст уже не имел значения: не молодость давала ей власть и не старость, а положение. Лицо её было тонким и красивым, с усталыми глазами, подведёнными сурьмой. На пальцах блестели кольца, но не слишком ярко; на ткани покрывала, тёмно-синей с серебром, узоры были едва заметны, пока свет не падал под нужным углом. Тогда они вспыхивали, как скрытая письменность.

Зайнаб представила её с тем почтением, которое Леонор сразу отметила. Саида приходилась роднёй правящему дому и была женой человека, чей союз когда-то помог удержать одну из горных крепостей. Это было сказано вскользь, но достаточно ясно: перед Леонор стояла женщина, которая сама стала частью договора.

— Сеньорита Леонор, — произнесла Саида на кастильском медленно, но чисто. — Я рада видеть, что дорога не отняла у вас сил.

— Госпожа Саида, вы очень любезны.

— Любезность полезна, когда люди встречаются в трудных обстоятельствах.

Она села на подушки, и все вокруг устроились в соответствии с невидимыми правилами старшинства. Леонор заметила, как Марьям отступила к стене, как Зайнаб осталась чуть сбоку, не вмешиваясь, но контролируя каждое движение, как Инес села рядом с Леонор так, чтобы выглядеть дуэньей, а не сторожем. В комнате стало больше женщин, больше ткани, больше запаха розовой воды и мёда, но воздуха, казалось, стало меньше.

Саида спросила о здоровье Леонор, о дороге, о том, не нуждается ли она в лекарствах. Вопросы были мягкими. Леонор отвечала так же мягко. Да, дорога была тяжёлой. Да, ей дали воду. Да, донья Инес рядом. Да, она благодарна за чистую комнату. Нет, ей не нужен лекарь. Всё это было безопасно, и всё же Леонор чувствовала, как беседа постепенно обходит её по кругу, словно невидимая рука ищет место, куда легче вставить нож.

— Ваш отец, должно быть, обеспокоен, — сказала Саида, взяв с подноса финик.

Леонор опустила глаза на чашу с водой.