Заложница Красного Султана

Леонор это смущало. Смущало почти до стыда. Враг не должен быть таким живым. Чужой город не должен пахнуть хлебом, детским потом, травами, лошадьми и водой из фонтанов. Ему полагалось пахнуть угрозой. Но Гранада пахла жизнью — трудной, тревожной, осаждённой, но жизнью.

Из-за вуали она видела обрывки лиц. Женщина с ребёнком на руках, заметив крест у неё на груди, быстро отвела взгляд. Старик у лавки с тканями проводил отряд прищуренными глазами. Две девочки, спрятавшись за корзиной с гранатами, смотрели на Леонор с жадным любопытством, пока их мать не шлёпнула одну из них по плечу и не велела не таращиться на чужую беду. Леонор не поняла слов, но поняла жест. Чужая беда. Значит, так она выглядела даже здесь.

Дорога вела выше. Белые дома постепенно уступили место более широким стенам, садам и укреплениям. Красные башни Альгамбры поднимались над городом всё ближе, и чем ближе они становились, тем труднее Леонор было дышать спокойно. Снизу дворец казался одновременно крепостью и миражом. Его стены были цвета высушенной крови, но в солнечном свете этот цвет становился тёплым, почти золотистым. Башни смотрели на город не грубо, как пограничная крепость, а царственно, будто привыкли, что всё вокруг существует лишь в отношении к ним.

— Это она? — спросила Леонор, хотя ответ был очевиден.

— Да, — сказал Самир. — Аль-Хамра.

Он произнёс название иначе, мягче и глубже, чем кастильцы, словно слово не принадлежало чужому языку, а было частью дыхания самих стен.

— Красная, — перевела Инес, неожиданно для Леонор.

— Ты знаешь?

— В молодости я слышала достаточно разговоров. Мужчины думают, что если женщина сидит у окна с шитьём, её уши тоже заняты иглой.

Самир посмотрел на неё с осторожным уважением. Кажется, он начинал понимать, что донья Инес была не просто старой служанкой при пленнице, а отдельной силой, которую лучше не задевать без нужды.

У подножия дворцового холма их встретили уже другие люди. Не пограничные воины в пыльных плащах, а дворцовая стража и чиновники в чистых одеждах, с лицами, где усталость скрывалась лучше, чем на границе. Отряд остановился у ворот. Самир спешился и передал письмо, запечатанное красной печатью сокола. Его читали долго, слишком долго для нескольких строк. Потом один из чиновников поднял глаза на Леонор. В этом взгляде не было ни грубости Хамида, ни человеческой неловкости Самира, ни холодной прямоты Юсуфа. Он смотрел так, как ювелир смотрит на камень, перед тем как решить, куда его вставить и сколько он может стоить при правильном свете.

Леонор сразу не понравился этот взгляд.

— Что происходит? — спросила она.

Самир вернулся к ней.

— Вас примут во дворце.

— А вы?

— Я передам вас тем, кому велено. Потом доложу господину Юсуфу.

— Он здесь?

— Нет. Пока нет.

Это “пока” прозвучало как ещё одна невидимая дверь. Юсуф не встретил её у ворот Альгамбры. Не стоял в красном плаще на фоне арок, как в рыцарских историях враг, готовый предъявить свою пленницу двору. Он оставался где-то позади, в делах войны и крепостей, но его приказ шёл впереди неё, открывал ворота, назначал стражу, определял, кто имеет право войти в её комнату. Его отсутствие не освобождало от него.

Леонор спешилась. Земля под ногами была твёрдой, но ей показалось, что она ступает на новую доску в игре, правил которой никто не собирается объяснять.

Инес спустилась следом, поморщилась от боли в спине и тут же выпрямилась так, будто спина была не её, а чести рода Асторга. К ним подошла женщина лет сорока с овальным лицом, тёмными внимательными глазами и покрывалом цвета старого золота. Одежда её была богаче, чем у Фатимы, но без показной роскоши. На пальцах блеснули тонкие кольца, у пояса висел маленький ключ — не простой хозяйственный ключ, а знак доступа к дверям, куда чужих не пускают.

— Сеньорита Леонор де Асторга? — спросила она на хорошем кастильском.

Леонор чуть склонила голову.

— Да.

— Я Зайнаб бинт Халид. Мне поручено устроить вас до решения совета и до прибытия господина Юсуфа.

До решения совета. До прибытия Юсуфа. Устроить. Ни одно из этих слов не звучало как свобода.

— Мне говорили, что я буду под защитой, — сказала Леонор.

— Так и есть.

— Гости не нуждаются в совете, который решает их судьбу.

Зайнаб посмотрела на неё внимательно. В её лице на миг мелькнуло что-то похожее на одобрение, но исчезло прежде, чем стало выражением.

— Здесь многие называются не тем словом, которое точнее всего описывает их положение. К этому привыкают.

— Я не хочу привыкать.

— Это редко спрашивают у тех, кому предстоит привыкнуть.

Инес тихо кашлянула, будто предупреждая Леонор, что новая женщина опаснее Самира именно потому, что говорит слишком спокойно. Леонор и сама это чувствовала. Зайнаб не была грубой, не была враждебной, не выглядела человеком, желающим ей зла. Но она принадлежала дворцу. Принадлежала настолько, что даже её мягкий голос звучал как часть стен.

Самир поклонился Леонор с неожиданной серьёзностью.

— Госпожа, я выполнил приказ. Дальше вы под охраной дворца.

— Значит, вы больше не отвечаете за мои цепи? — спросила Леонор.

Он опустил глаза. Кажется, ему было неприятно.

— Нет. Но я скажу господину Юсуфу, что вы доехали живой.

— Скажите ему, что мягкие цепи по дороге не стали свободой к концу пути.

Самир поднял на неё взгляд. Несколько мгновений он молчал, потом коснулся рукой груди.

— Скажу.

Инес с удивлением посмотрела ему вслед, когда он вернулся к своим людям. Воины красного сокола начали разворачивать лошадей, готовясь покинуть двор. Для Леонор это оказалось неожиданно болезненным. Не потому, что она успела привыкнуть к ним как к защитникам. Нет. Но путь с ними был уже известным пленом. Плохим, унизительным, страшным, однако понятным. Теперь её передавали в руки нового мира, где вместо пыльных плащей были чистые покрывала, вместо открытых приказов — улыбки, вместо грубой угрозы — правила.

Зайнаб жестом пригласила их следовать за собой.

Они вошли внутрь Альгамбры.

Леонор не знала, чего ожидала. Наверное, христианское воображение всё же подсовывало ей крепость неверных — богатую, но тяжёлую, с тёмными коридорами, оружием на стенах и затаившейся опасностью. Вместо этого первый двор поразил её светом. Не яркостью, нет; после улицы здесь всё было мягче. Свет отражался от белёных стен, скользил по воде, дробился в узких каналах, ложился на узорчатую плитку и исчезал в тени арок. Где-то рядом журчал фонтан, и этот звук был так спокоен, будто за стенами не было войны, осад, засад, пленников, писем и расчётов. Вода текла, как будто мир всё ещё был создан для красоты.

Леонор остановилась, сама того не желая.

Инес тоже замерла. Даже её лицо, привыкшее встречать всё чужое подозрением, на мгновение смягчилось.

— Идёмте, — сказала Зайнаб.

Она не торопила резко. Просто напомнила, что восхищение пленницы тоже имеет предел.

Они прошли через аркаду, где стены были покрыты такой тонкой резьбой, будто камень перестал быть камнем и превратился в кружево. Леонор видела надписи, которых не могла прочесть, повторяющиеся узоры, звёзды, листья, переплетения линий. Всё было так тщательно продумано, что глаз терялся, не находя пустого места. В христианских замках стены говорили силой: камень, толщина, бойница, башня, крест над воротами. Здесь стены говорили иначе. Они не кричали, а шептали. И от этого казались не менее властными.

Во внутренних дворах женщины в цветных покрывалах оборачивались им вслед. Некоторые смотрели открыто, с любопытством. Другие быстро отводили глаза, как будто пленная христианка могла принести с собой не только новости, но и беду. Одна молодая девушка, почти ребёнок, выглянула из-за колонны, улыбнулась Леонор несмело, но старшая женщина рядом тут же положила ей руку на плечо и увела. Две служанки у стены заговорили быстрее, увидев крест на груди Леонор. Мужчина в тёмной одежде, проходивший через двор с табличками и свитками, остановился на миг, оценил её взглядом и пошёл дальше. Здесь никто не кричал, не угрожал, не хватал её за поводья. И всё же Леонор чувствовала себя выставленной напоказ сильнее, чем на пыльном дворе крепости.

Она была новостью, слухом, поводом для догадок. А в таком месте слух мог быть опаснее ножа.

— Они все знают? — спросила Леонор у Зайнаб.

— Что именно?

— Кто я.

— Те, кому нужно знать, знают. Остальные узнают к вечеру.

— Вы говорите это так спокойно.

— Во дворце невозможно запретить людям говорить. Можно только решать, какие слова им удобнее повторять.

— И какие слова удобнее повторять обо мне?

Зайнаб повернула голову. На её губах появилась лёгкая улыбка, слишком тонкая, чтобы быть доброй.

— Пока — “гостья”.

Леонор почувствовала, как внутри поднимается горький смех.

— Гостья с охраной?

— У важных гостей всегда есть охрана.

— И запертые двери?

— У важных гостей часто бывает много причин не выходить без сопровождения.

— Вы искусны в мягких словах, госпожа Зайнаб.

— Я давно живу там, где грубые слова редко переживают говорящего.

Инес тихо пробормотала:

— Пресвятая Дева, да тут все разговаривают загадками.

Зайнаб услышала и неожиданно улыбнулась уже почти по-настоящему.

— Нет, донья Инес. Просто во дворце прямые слова ходят только в сопровождении сильных людей. У остальных они быстро погибают.

Это был первый раз, когда Зайнаб назвала Инес по имени. Леонор отметила это. Значит, письмо Юсуфа содержало не только сведения о ней. Он позаботился указать, кто едет рядом. Или двор уже успел всё узнать. В любом случае, здесь ничто не оставалось без названия.

Их провели в покои, расположенные в боковой части дворца, не в самом сердце женских помещений, но и не там, где могли свободно проходить мужчины. Комната оказалась гораздо больше, чем башенная клетка в крепости. Белые стены, покрытые узорами у верхнего края, низкие подушки, деревянный сундук, резной столик, ниша с кувшином, решётчатое окно, через которое виднелся кусок сада и тонкая струя воды в мраморном желобке. Пол был устлан коврами. В воздухе пахло чистотой, травами и чем-то сладким, возможно, розовой водой. На кровати лежала свежая ткань, рядом — сложенная одежда: не мавританская, как с тревогой подумала Леонор, а простое, но хорошее платье, сшитое по более привычному христианскому покрою, только без родовых цветов.

Забота была слишком точной, чтобы быть случайной.

— Это моя комната? — спросила Леонор.

— Пока да, — сказала Зайнаб.

Леонор подошла к окну. Решётка была деревянной, резной, красивой. Снаружи виднелся сад: апельсиновые деревья, узкая дорожка, белая стена, тень кипариса, вода. Если смотреть только туда, можно было поверить, что она попала в место отдыха, а не в плен. Но когда она коснулась решётки, дерево не подалось. Красота не делала её менее прочной.

— Можно открыть?

— Нет.

Ответ прозвучал без паузы.

Леонор обернулась.

— Почему?

— Потому что вы устали с дороги и не знаете дворца.

— Я знаю, как открываются окна.

— Но не знаете, кто может смотреть снизу.

Инес подошла ближе и тоже проверила решётку. Потом посмотрела на дверь. У дверей снаружи уже встали две женщины-стражницы. Не воины с мечами, но крепкие женщины с прямыми спинами и глазами, в которых не было ни сонливости, ни робости.

— Дверь тоже нельзя открыть? — спросила Леонор.

— Дверь откроют по вашему стуку, если вам что-то понадобится, — ответила Зайнаб.

— А если мне понадобится выйти?

— Вы выйдете с сопровождением.

— Значит, я не гостья.

Зайнаб молчала.

— Скажите это, — потребовала Леонор. — Хоть кто-нибудь в этом дворце способен назвать вещь своим именем?

Инес тихо позвала:

— Леонор.

Но Леонор уже не могла остановиться. Всё накопившееся за дорогу — страх, усталость, городская красота, взгляды женщин, красные стены, мягкость Зайнаб, журчание воды за окном — сжалось в одно требование. Пусть кто-нибудь скажет правду. Пусть хотя бы эта женщина с ключом у пояса признает, что никакая розовая вода не меняет сути.

Зайнаб подошла ближе. Не слишком близко, чтобы не нависать, но достаточно, чтобы их разговор перестал принадлежать комнате.

— Вы заложница, — сказала она тихо. — Ценная, опасная, защищённая и несвободная. Вас будут называть гостьей, потому что это слово удобнее для тех, кто будет принимать послов. Вас будут кормить, потому что голодная заложница теряет цену. Вас будут одевать достойно, потому что ваш внешний вид станет частью письма, которое однажды увидят ваши люди. Вас не станут унижать, потому что унижение женщины вашего рода может стоить крови. Но всё это не свобода. Если вам нужна правда, вот она.

Леонор ожидала чего угодно, но не такой прямоты. Она почувствовала, как гнев, готовый сорваться с языка, вдруг лишился опоры. Зайнаб сказала именно то, что Леонор требовала услышать. И теперь от этой правды не стало легче.

— Благодарю, — произнесла она после паузы, сама удивившись своему голосу.

— Не стоит. Правда во дворце редко бывает подарком. Чаще это предупреждение.

— От кого вы меня предупреждаете?

— Пока от вас самой.

Инес нахмурилась.

— Осторожнее, госпожа.

Зайнаб повернулась к ней.

— Я говорю без злобы. Сеньорита Леонор устала, оскорблена и напугана. Это естественно. Но если она будет бросаться правдой в каждого, кто произнесёт слово “гостья”, она быстро устанет сильнее. Во дворце важно выбирать, где упрямство честь, а где просто открытая дверь для врага.

— Моего врага? — спросила Леонор.

— Ваших врагов. Их здесь может оказаться больше одного.

Эта фраза повисла в воздухе. Леонор снова посмотрела на дверь. Женщины-стражницы стояли за ней тихо, но их присутствие чувствовалось, как чувствуется каменная стена за тканью.

Зайнаб дала знак, и в комнату вошли две служанки. Одна несла таз с тёплой водой, другая — полотенца и небольшой флакон. За ними вошла совсем молодая девушка с опущенными глазами и тонкими руками, державшая поднос с едой: лепёшки, сыр, оливки, фрукты, маленькая миска с чем-то сладким и кувшин. Девушка поставила поднос так осторожно, будто боялась звуком глины разгневать пленницу.

— Это Марьям, — сказала Зайнаб. — Она будет прислуживать вам.

Девушка подняла глаза на мгновение. У неё было милое круглое лицо и взгляд человека, которого заранее предупредили, что новая госпожа может кричать, плакать, кусаться или молиться на коленях всю ночь. В этом взгляде было столько тревожного ожидания, что Леонор стало стыдно за собственный гнев.

— Ты говоришь по-кастильски? — спросила она.

— Немного, госпожа, — ответила Марьям почти шёпотом.

— Я не твоя госпожа.

Девушка испугалась.

Зайнаб вмешалась мягко:

— Для служанки проще иметь госпожу, чем заложницу. Не отнимайте у неё удобное слово в первый же день.

Леонор устало закрыла глаза. Каждое слово здесь имело две стороны. Даже милость к служанке могла требовать принятия лжи.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть будет так.

Марьям заметно выдохнула. Инес внимательно посмотрела на девушку и, кажется, решила, что та не представляет непосредственной угрозы. Это уже было почти одобрением.

Служанки помогли Леонор умыться. Сначала она хотела отказаться, но руки после дороги были в пыли, под ногтями чернела грязь, волосы сбились, шея болела от воротника. Тёплая вода коснулась кожи, и всё тело вдруг вспомнило, что оно не только предмет политического торга, но и измученная человеческая плоть. Леонор сидела неподвижно, пока Инес распутывала ей волосы, а Марьям подавала полотенца и старалась не смотреть на крест, который теперь лежал открыто на груди.

— Он смущает тебя? — спросила Леонор.

Марьям вздрогнула.

— Что, госпожа?

— Мой крест.

— Нет, госпожа. Я видела кресты.

— Где?

— В городе. У купцов. У пленных. У женщин, которые пришли с севера и остались.

Инес резко подняла голову.

— Остались?

Марьям испуганно посмотрела на Зайнаб, но та не запретила отвечать.

— Иногда люди остаются, мать.

— По своей воле? — спросила Леонор.

Марьям опустила глаза.

— Иногда воля приходит после того, как путь назад закрыт.

Зайнаб тихо сказала что-то на арабском, и девушка сразу замолчала. Леонор запомнила эту фразу. Воля приходит после того, как путь назад закрыт. От неё становилось неуютно. Слишком легко было представить, сколько женщин во дворцах и домах Гранады могли сказать то же самое о браке, плене, долге или бедности.

Когда Леонор переоделась, ей стало легче физически, но не душой. Новое платье было чистым, мягким, хорошо сидело в плечах, будто его подбирали заранее или во дворце имелись сундуки на все возможные случаи чужих судеб. Оно не было роскошным, но выглядело достойно. Цвет — тёплый светлый, почти слоновая кость, с тонкой тёмной отделкой у рукавов. В нём она снова могла смотреть на себя без ощущения дорожного позора. И именно это раздражало. Дворец возвращал ей достоинство так же расчётливо, как крепость возвращала воду: чтобы вещь не потеряла цены.

Инес, словно прочитав её мысли, сказала, поправляя складку у плеча:

— Не сердись на платье. Ткань не виновата, что её дали враги.

— Мне неприятно принимать от них заботу.

— Это не забота. Это условия содержания. Пользуйся ими, как пользуешься стеной, если она защищает от ветра.

Зайнаб услышала и чуть наклонила голову.

— Ваша дуэнья мудра.

— Она моя дуэнья, — сказала Леонор. — Не дворцовый советник.

— Во дворце это иногда одно и то же.

После умывания Леонор позволили поесть. Еду пробовала сначала Марьям, по настоянию Инес, хотя Зайнаб заметила, что если бы дворец хотел отравить заложницу в первый день, он выбрал бы способ менее глупый. Инес ответила, что глупые способы убивают не хуже умных, и продолжила следить за каждой миской. Леонор почти не чувствовала вкуса, но заставила себя съесть лепёшку, немного сыра и несколько долек апельсина. Сладость фрукта внезапно ударила по памяти: в детстве мать давала ей апельсины на Рождество, объясняя, что южное солнце тоже может быть подарком Господа. Леонор тогда смеялась, потому что солнце казалось слишком далёким, чтобы помещаться в кожуру. Теперь южное солнце окружало её со всех сторон, и подарком это не было.

После еды Зайнаб велела Марьям остаться с ними, а сама собиралась уйти. Леонор остановила её у двери.

— Что будет дальше?

— Вы отдохнёте.

— Я не об этом.

Зайнаб обернулась.

— Дальше ваше прибытие будет внесено в записи. Письмо господина Юсуфа передадут тем, кто имеет право его читать. До вечера несколько людей захотят узнать о вас больше. Не все получат разрешение.

— Кто имеет право решать?

— Те, кто всегда решает.

— Эмир?

— Иногда эмир. Иногда его родня. Иногда совет. Иногда те, кто приносит совету такие сведения, без которых решение оказывается уже подготовленным.

— А Юсуф ибн Саид?

— Когда он здесь — с ним считаются.

— А когда его нет?

— С его отсутствием тоже считаются.

Леонор вдруг поняла, что имя Юсуфа в Альгамбре звучит иначе, чем на дороге или в крепости. Там оно было приказом. Здесь — силой среди других сил. Не единственной. Не абсолютной. Красный сокол Гранады мог защитить её от Хамида, мог приказать Самиру, мог открыть ей путь к дворцу. Но в самом дворце, среди этих арок, ключей, женщин с внимательными глазами и мужчин со свитками, даже его власть становилась частью более сложной игры.

Это было нехорошее открытие. Если Юсуф был тюремщиком, то хотя бы понятным. Но если над тюремщиком тоже были правила, долги, соперники и советы, значит, её клетка могла менять хозяев без её согласия.

— Когда он прибудет? — спросила она.

Зайнаб на мгновение задержала взгляд на её лице.

— Вам важно?

— Мне важно знать, кто решает мою судьбу.

— Тогда вам придётся знать слишком многих.

Ответ был уклончивым, но не пустым. Леонор почувствовала, как усталость снова поднимается к горлу. Слишком многие. Она и раньше принадлежала слишком многим: отцу, роду, жениху, короне, чести. Теперь к ним прибавились Юсуф, совет, дворец, город, война.

— Вы можете писать? — спросила Зайнаб неожиданно.

— Да.

— Читать по-кастильски?

— Разумеется.

— Латынь?

— Достаточно для молитв и писем, которые позволяли читать женщине.

Зайнаб отметила и это.

— А арабский?

— Нет.

— Здесь полезно знать язык стен.

— Стены говорят по-арабски?

— Стены говорят на языке тех, кто их построил. Но ещё они говорят тем, кто умеет молчать и смотреть.

С этими словами Зайнаб вышла.

Дверь закрылась. Снаружи послышался лёгкий звук задвижки.

Леонор замерла.

Это был не грубый лязг тюремного засова. Не железный удар, от которого сердце падает вниз. Звук был почти деликатный, деревянный, короткий. Именно поэтому он показался страшнее. Её заперли так тихо, что красота комнаты даже не дрогнула. Вода продолжала журчать за окном. На ковре лежала полоса света. Марьям переставляла чаши с подноса, стараясь не шуметь. Всё оставалось изящным, чистым, правильным.

Но дверь была закрыта.

Леонор подошла к ней и положила ладонь на дерево. Тёплое. Гладкое. Снаружи кто-то стоял. Она услышала едва заметный шорох одежды.

— Откройте, — сказала она.

За дверью женский голос ответил по-арабски. Леонор не поняла.

Марьям испуганно подскочила.

— Госпожа, если вам нужно что-то, я скажу.

— Мне нужно открыть дверь.

— Нельзя.

— Кто запрещает? Юсуф?

— Дворец.

Это слово оказалось хуже имени. У имени есть лицо. У дворца — только стены.

Инес встала рядом с Леонор.

— Не трать силы на дерево.

— Они называют меня гостьей.

— Да. А гостей иногда запирают, чтобы они не заблудились в чужом доме.

— Ты смеёшься надо мной?

— Нет, дитя. Я пытаюсь не дать тебе разбить руку о дверь.

Леонор опустила ладонь. В ней действительно уже начала пульсировать боль — она сама не заметила, как сжала пальцы.

— Я не вынесу этого, — прошептала она.

Инес посмотрела на Марьям. Та быстро опустила глаза и отошла к окну, делая вид, что занята кувшином. Тогда дуэнья взяла Леонор за обе руки.

— Вынесешь.

— Я не хочу.

— Это разные вещи.

— Они уже начали говорить обо мне. В городе, во дворце. Смотрят, считают, решают.

— Тогда заставь их ошибаться в расчётах.

Леонор с горечью усмехнулась.

— Ты говоришь как Юсуф.

— Не оскорбляй старую женщину.

— Прости.

— Я говорю как человек, который хочет, чтобы ты выжила. А для этого мало быть правой. Нужно ещё быть внимательной.

Леонор медленно отошла от двери. Комната вдруг показалась ей не просто помещением, а частью чужого замысла. Кувшин стоял там, где до него удобно дотянуться. Платье было достаточно христианским, чтобы она не чувствовала себя переодетой в чужую веру, но достаточно лишённым родовых знаков, чтобы напомнить: прежнего дома здесь нет. Служанка была молода и пуглива, чтобы вызывать жалость, но всё равно оставалась глазами дворца. Окно показывало сад, но не выпускало в него. Стража состояла из женщин, чтобы нельзя было кричать о поруганной чести, но стража от этого не переставала быть стражей.

Всё было продумано. Не жестоко. Хуже — разумно.

Она села на низкую подушку у окна. Снаружи виднелась ветка апельсинового дерева. На ней висел один плод, яркий, почти светящийся в зелени. Леонор смотрела на него долго, пока не поняла, что плакать больше не может. Слёзы, которые ночью ещё находили дорогу, теперь словно высохли. Вместо них внутри оставалась сухая, твёрдая обида.

Через некоторое время за дверью снова послышались шаги. Марьям поднялась. Дверь открыли, и в комнату вошли две женщины. Одна была старше, в тёмном покрывале, с тяжёлым серебряным браслетом на запястье. Вторая — молодая, в одежде нежно-зелёного цвета, красивая той опасной дворцовой красотой, которая не нуждается в открытом лице, чтобы знать собственную силу. Леонор сразу почувствовала, что это не служанки. Они вошли с разрешением, но не с покорностью.

— Сеньорита Леонор, — сказала старшая на кастильском, заметно хуже, чем Зайнаб, но достаточно уверенно. — Мы пришли приветствовать вас от имени женщин дома.

“Дома”. Не дворца, не эмира, не семьи. Опять слово, которое одновременно скрывало и открывало слишком многое.

Леонор поднялась.

— Вы очень любезны.

Инес встала рядом. Марьям почти слилась со стеной.

Старшая женщина представилась как Умм Сальма, родственница одного из советников. Молодую звали Лейла. Леонор запомнила их имена, лица, жесты. Она уже начала выполнять совет Инес: запоминать всё. Умм Сальма смотрела на неё с оценивающей снисходительностью, как на редкую птицу, случайно попавшую в чужой сад. Лейла же улыбалась открыто, почти дружелюбно, но в её глазах было слишком много любопытства. Такое любопытство не согревает. Оно раздевает.