Заложница Красного Султана

— Любой отец был бы обеспокоен судьбой дочери.

— Конечно. Особенно если дочь едет к важному браку.

Вот оно.

— Брак, выбранный семьёй, всегда важен для семьи, — ответила Леонор.

Саида чуть улыбнулась.

— Вы говорите осторожно.

— Я в незнакомом доме.

— В незнакомом дворце осторожность естественна. Но женщины иногда могут говорить проще между собой. Мужчины заключают договоры, но именно мы живём внутри их последствий.

Леонор подняла взгляд. В голосе Саиды не было насмешки. Там была усталость, которую трудно сыграть.

— Вы говорите это как человек, который знает.

Саида посмотрела на свои руки. Кольцо с зелёным камнем на её пальце поймало свет.

— Меня выдали замуж в пятнадцать лет. Я видела мужа до свадьбы один раз, и то через решётку. Мне сказали, что этот союз поможет удержать мир между двумя ветвями рода. Мир продержался три года. Потом мужчины нашли новый повод враждовать.

Инес, до того молчавшая, сухо произнесла:

— Значит, виновата была невеста. Невесты всегда удобны для объяснений.

Саида посмотрела на неё с интересом.

— У христиан так же?

— У христиан, госпожа, мужчины тоже умеют проигрывать свои дела, а потом находить женщину, рядом с которой можно положить вину.

На миг между двумя женщинами, разделёнными верой, языком, положением и стенами, возникло странное согласие. Леонор увидела его и запомнила. Роскошь Саиды не была свободой. Её кольца могли стоить целое имение, но, возможно, ни одно из них она не выбирала. Её покрывало было красиво, но оно лежало на плечах женщины, которую когда-то передали из одного решения в другое так же, как Леонор теперь передали из дороги во дворец.

— Ваш жених молод? — спросила Саида.

Вопрос был задан будто из женского участия, но Леонор уже слышала под ним другое: возраст жениха, его сила, его желание получить невесту обратно, возможность торга.

— Он в расцвете лет, — ответила она.

— Воин?

— Служил короне.

— Богат?

— Достаточно, чтобы мой род счёл союз достойным.

Зайнаб едва заметно опустила глаза. Это могло означать одобрение ответа. Или просто то, что она скрыла улыбку.

Саида не стала давить. Опытная женщина понимала, когда добыча уходит глубже в нору. Она заговорила о тканях, о дороге, о горном ветре, который портит кожу, о том, что в Альгамбре вода мягче, чем в крепостях. Но между этими темами снова и снова появлялись маленькие крючки: сколько братьев у Леонор, кто управлял домом после смерти её матери, часто ли в их доме бывали люди из двора королевы, близок ли дон Альваро к тем, кто получает земли на юге, строг ли дон Родриго, умеет ли Леонор вести переписку от имени семьи.

На часть вопросов Леонор отвечала общими словами. На часть — улыбкой. На часть — молчанием, которое старалась сделать похожим не на отказ, а на девичью скромность. Это было унизительно: прикрывать осторожность теми качествами, которые мужчины и старшие женщины охотно принимали за добродетель. Но Зайнаб была права. Во дворце правду не отдавали бесплатно.

Когда Саида поднялась уходить, она задержала Леонор взглядом.

— Вы держитесь достойно.

— Меня так учили.

— Достоинство — тяжёлая вещь, когда его приходится носить вместо свободы.

Леонор не нашла ответа. Саида не ждала его. Она лишь коснулась пальцами края своего покрывала, словно поправляя невидимую складку, и вышла в сопровождении своих женщин.

После её ухода комната не успела остыть от ароматов и голосов, как пришла следующая посетительница.

Рахима, вдова Мусы аль-Катиба, вошла без церемоний. Ей было, вероятно, чуть больше тридцати, но горе сделало её возраст неопределённым. Лицо её не было красивым в привычном смысле: слишком резкие черты, слишком тёмные круги под глазами, слишком крепко сжатый рот. Одежда была хорошей, но почти без украшений. На запястье она носила старый мужской перстень на шнурке — видимо, кольцо мужа. Леонор сразу заметила это, потому что сама носила крест матери так же: не как украшение, а как последнюю живую связь с тем, кого больше нельзя вернуть.

— Мне сказали, вы помогали раненым, — сказала Рахима вместо приветствия.

Леонор удивилась.

— На дороге?

— В крепости. После вылазки. Вы перевязывали людей господина Юсуфа.

— Я делала то, что могла.

— Христианка, лечащая воинов Гранады. Забавная история для тех, кто любит истории.

— Для раненых это не было историей.

Рахима посмотрела на неё пристально. В этом взгляде впервые за утро не было ни оценивающей дворцовой мягкости, ни любопытства. Там было что-то почти грубое, но честное.

— Хороший ответ.

Она села не там, где ей указала служанка, а чуть ближе к окну. Зайнаб не вмешалась, значит, Рахиме многое позволяли. Или многое прощали.

— Мой муж погиб под Лохой, — сказала Рахима. — Его принесли без правой руки. Лицо было целым, и все говорили, что мне повезло: я смогла проститься, зная, что это он. Люди любят говорить о чужом везении, когда не знают, что ещё сказать.

Леонор медленно опустилась напротив.

— Мне жаль.

— Да? — Рахима усмехнулась без злобы. — Христианке жаль мавританского воина?

— Мне жаль женщину, которая потеряла мужа.

Рахима не ответила сразу. Её пальцы коснулись мужского перстня.

— Тогда, может быть, вы умнее многих.

Инес посмотрела на вдову внимательнее. В комнате снова изменился воздух. Рахима не пришла плести узоры. Она принесла с собой боль, а боль, если её слишком долго не выпускать, становится прямой.

— У вас есть сын? — спросила Леонор осторожно.

Рахима улыбнулась так, что Леонор сразу поняла: вопрос попал туда, где рана ещё не закрылась.

— Есть. Ему двенадцать. Его уже забрали к людям моего брата. Говорят, мальчику полезно расти среди мужчин, если отец погиб. Говорят, сын воина должен учиться держать оружие раньше, чем его руки привыкнут к письму. Говорят, это честь для дома.

— А вы?

— А я женщина. Мне разрешили гордиться.

Это было сказано так тихо, что даже Марьям у стены перестала дышать.

Леонор вспомнила, как дома ей говорили: тебе выпала честь стать женой дона Альваро; тебе выпала честь укрепить род; тебе выпала честь послужить христианскому делу достойным браком. Честь часто оказывалась словом, которым закрывали рот тому, у кого забрали выбор.

— У нас тоже любят это слово, — сказала она.

— Честь?

— Да.

— Оно красиво звучит, пока его не положат тебе на грудь, как камень.

Рахима произнесла это без вызова, но Леонор почувствовала, как Инес рядом едва заметно перекрестилась. Не из несогласия. Скорее от того, что чужая женщина сказала слишком знакомую правду.

Вопросы Рахимы были другими. Она почти не спрашивала о роде Асторга, зато интересовалась, где Леонор научилась перевязывать раны, видела ли она кровь раньше, боится ли запаха гноя, знает ли травы против жара. В этих вопросах тоже могла скрываться польза: дворец выяснял, чем пленница может быть ценна помимо имени. Но с Рахимой это казалось менее грязным. Возможно, потому, что её интерес был не только политическим. Она знала цену ранам.

— Если вас попросят помочь в лечебных покоях, вы откажетесь? — спросила она.

Зайнаб, до того молчавшая, подняла взгляд. Видимо, этот вопрос не был согласован.

Леонор медленно ответила:

— Если там будут страдающие люди, я не смогу отказать только потому, что они молятся иначе.

— Даже если среди них будут те, кто сражался против ваших?

— На перевале я видела людей, которые сражались за меня. Не все они остались живы. Если однажды их будет лечить женщина из вашего народа, я надеюсь, она не станет спрашивать, кому они служили, прежде чем остановить кровь.

Рахима долго смотрела на неё. Потом кивнула.

— Хорошо.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что война скоро принесёт во дворец больше раненых, чем писем. Письмами занимаются мужчины. Раны достаются всем.

Она поднялась так же резко, как вошла. У двери задержалась и сказала, не оборачиваясь:

— Вы не первая женщина, которую привезли в Альгамбру против её воли. Но вы, может быть, первая, кто ещё не понял, что вопрос не только в том, как выйти. Иногда вопрос в том, кем ты станешь, пока дверь закрыта.

Когда Рахима ушла, Леонор ещё долго смотрела на пустое место у окна. Саида показала ей роскошь как форму договора. Рахима — горе как форму долга. Обе были свободнее её внешне: они могли ходить по дворцу, принимать гостей, говорить без стражи у дверей. Но каждая носила собственную невидимую решётку. Одна — брак, заключённый ради мира, который всё равно рассыпался. Другая — вдовство, превращённое в почёт, и сына, которого уже отнял будущий меч.

К полудню Леонор устала так, будто её снова везли через горы. Мягкие вопросы изматывали сильнее грубых угроз. У угрозы есть край: её можно выдержать, пока она длится. Вежливый допрос не заканчивался. Он растворялся в мёде, фруктах, сочувствии, женских воспоминаниях, вопросах о платьях, родне, дороге и женихе.

Третья посетительница пришла не сразу. Сначала Леонор решили вывести в небольшой закрытый двор, чтобы она “подышала воздухом”. Зайнаб сама принесла эту новость, и, как всегда, в её словах было столько удобной правды, сколько требовалось, чтобы скрыть неудобную.

— Вы можете прогуляться, — сказала она. — С сопровождением.

— То есть меня можно перенести из одной клетки в другую?

— Да, если вам угодно называть сад клеткой.

— А если не угодно?

— Тогда вы быстрее научитесь пользоваться тем, что доступно.

Инес, у которой от долгого сидения разболелись ноги, поддержала прогулку. Марьям принесла лёгкое покрывало. Дверь открыли, и Леонор впервые вышла из комнаты не как женщина, направляющаяся в новый дом, и не как пленница под копьями, а как “гостья”, которой позволили увидеть кусок собственной тюрьмы.

Двор был небольшим, скрытым от главных проходов. В центре находился узкий водоём, вытянутый, как зеркало. По краям росли мирты и апельсиновые деревья, на каменных плитах лежали пятна света. Стены были покрыты узорами до такой степени, что Леонор снова почувствовала себя внутри письма, написанного языком, которого не понимала. Вода отражала арки, и арки в отражении казались такими же настоящими, как каменные. Здесь всё удваивалось: свет и тень, красота и стража, свобода и её подобие.

У одной из арок сидела женщина с книгой.

Она была старше Леонор, но моложе Зайнаб, с тонким лицом и спокойной осанкой. Её покрывало было тёмно-фиолетовым, почти лишённым украшений. На коленях лежала раскрытая книга, рядом — дощечка, чернильница и несколько сложенных писем. Она не поднялась при появлении Леонор, только отметила её взглядом и закрыла книгу пальцем, не теряя страницы.

— Наджма бинт Фарид, — тихо сказала Зайнаб. — Её отец был писцом при дворе. Муж тоже служит канцелярии. Иногда кажется, что она знает о письмах больше, чем оба.

— Иногда? — спросила женщина у арки, и это было первое её слово. — Ты сегодня добра ко мне, Зайнаб.

— Я стараюсь не пугать нашу гостью сразу всем.

Наджма посмотрела на Леонор. В её взгляде не было ни Саидиной отточенной вежливости, ни Рахиминой боли. Там был ум. Чистый, внимательный, почти холодный. Леонор невольно выпрямилась.

— Сеньорита Леонор, — сказала Наджма. — Вас уже спрашивали о дороге, женихе, роде, здоровье, вере и страхе?

— О страхе — пока нет.

— Значит, самые вежливые ещё не приходили.

Инес тихо кашлянула. Леонор, несмотря на усталость, почувствовала, что эта женщина ей опасно интересна.

— Вы читаете? — спросила она, кивая на книгу.

— Да.

— Простите. Я имела в виду…

— Вы имели в виду, странно ли женщине читать в месте, где мужчины решают судьбы городов? Не страннее, чем мужчине решать судьбу письма, которое он не умеет понять до конца.

Зайнаб сухо заметила:

— Наджма любит начинать разговор с края пропасти.

— Люди лучше запоминают первые слова, если под ними пустота.

Леонор села напротив неё у водоёма. Две стражницы остались у входа во двор. Марьям держалась позади. Инес села рядом, но чуть в стороне, позволяя разговору идти, хотя её взгляд предупреждал: умные женщины не менее опасны, чем грубые мужчины.

— Вы знаете кастильский очень хорошо, — сказала Леонор.

— Письма учат языкам быстрее, чем молитвы. Особенно чужие письма.

— Вы переводите для двора?

— Нет.

Ответ был коротким.

— Но умеете?

— Умение и разрешение редко рождаются в один день, сеньорита.

Наджма провела пальцем по краю книги. Леонор заметила чернильное пятно у неё на указательном пальце. Маленькая, почти неприличная для благородной женщины отметина труда. У себя дома Леонор иногда сама писала письма под диктовку отца, когда писец отсутствовал, но ей всегда напоминали: слишком уверенная рука у женщины привлекает лишнее внимание. Наджма, казалось, давно привлекла это внимание и научилась жить под ним.

— Вы сказали, что умеете читать по-латински, — произнесла Наджма.

Леонор бросила взгляд на Зайнаб.

— Мои слова быстро путешествуют.

— Во дворце слова быстрее людей.

— Достаточно для молитв, — ответила Леонор осторожно. — И для семейных писем.

— А если письмо написано мужчиной, который хочет скрыть страх под благочестием?

— Тогда его страх обычно виден в том, где он слишком часто поминает волю Божью.

Наджма впервые улыбнулась.

— Хорошо.

Леонор поняла, что её проверили. Не грубо, не прямо, но проверили: умеет ли она видеть не только буквы, но и намерение. Значит, дворцу уже важно не только её имя. Её ум тоже начинали взвешивать.

— А вы? — спросила она. — Как узнаёте ложь в письмах?

— Ложь любит украшения. Правда чаще спотыкается. Человек, который сообщает то, что действительно видел, иногда пишет неровно, забывает порядок, повторяет малое. Человек, который строит удобную ложь, слишком заботится о гладкости.

— Это относится только к письмам?

— К людям тоже.

На миг они обе замолчали. Вода в узком бассейне слегка дрогнула от ветра, и отражение арки распалось на мелкие полосы.

— Вам позволяют читать чужие письма? — спросила Леонор.

— Мне позволяют находиться в комнате, где их читают мужчины, если нужно вспомнить, где лежит нужная печать, какая формула употреблялась в прошлый раз и почему слово, которое один посол считает безобидным, другой сочтёт оскорблением. Потом мужчины говорят, что приняли решение.

В её голосе не было горечи. И именно отсутствие горечи говорило о том, как давно она привыкла к этому порядку.

— Но решение готовите вы?

— Иногда я подаю чернила в нужный момент.

Зайнаб взглянула на неё предостерегающе.

— Наджма.

— Я не сказала ничего, чего дворец не знает. Дворец просто предпочитает делать вид, что не знает.

Леонор смотрела на неё и понимала: перед ней третья клетка. Саиду отдали в брак ради союза. У Рахимы забрали мужа и теперь забирали сына. Наджма имела ум, образование, доступ к письмам, языкам и тайным ходам политики, но её влияние должно было оставаться тенью. Мужчины пользовались её памятью, её языками, её способностью читать между строк, но открытое право решать принадлежало не ей.

— Почему вы пришли ко мне? — спросила Леонор.

Наджма закрыла книгу.

— Потому что мне стало любопытно, какой рукой пишет женщина, из-за которой Юсуф ибн Саид поставил свою печать на таком резком письме.

— Вы видели письмо?

— Я видела, как его несли.

— Но не читали?

— Разве я сказала, что не читала?

Инес тихо произнесла:

— Пресвятая Дева, здесь даже отрицание нужно проверять на зуб.

Наджма посмотрела на неё с явным удовольствием.

— Ваша дуэнья мне нравится.

— Она многим нравится после того, как перестают её бояться, — сказала Леонор.

— А вы, сеньорита? Вас нужно сначала бояться?

Вопрос звучал почти игриво, но Леонор уже научилась не доверять лёгкости.

— Я заложница в запертой комнате. Бояться меня было бы странно.

— Нет. Бояться нужно не только тех, у кого ключи. Иногда больше всего боятся тех, кто не согласен быть тем, чем его называют.

Леонор не ответила. Наджма попала слишком точно.

Разговор продолжался долго. Наджма спрашивала о Кастилии иначе, чем Саида. Её интересовали не столько родовые связи, сколько слова: как в доме Леонор называли Гранаду, какие имена произносили чаще, какие слухи доходили о дворе эмира, как говорили о королеве Изабелле, что женщины знали о войне, какие молитвы читали за воинов, какие письма приходили после падения крепостей. Всё это звучало как беседа о жизни по ту сторону границы. Но Леонор понимала: из таких слов можно собрать карту страха. Не хуже, чем из донесений разведчиков.

Она отвечала осторожно. Говорила о том, что знали все: война идёт давно, короли хотят завершить её, на юге ждут новых земель, семьи ищут браки, которые укрепят положение. Она не называла имён тех, кто бывал в доме отца, не пересказывала разговоров дона Родриго, не говорила, какие вести приходили от дона Альваро. Наджма слушала без видимого разочарования.

— Вы быстро учитесь, — сказала она наконец.

— Мне вчера посоветовали слушать больше, чем говорить.

— Зайнаб?

— Да.

— Она мудра. Но её мудрость — от дверей. Моя — от бумаги. Рахимина — от могил. Саидина — от брачного ложа. Во дворце у каждой женщины свой учитель.

Леонор почувствовала, как эти слова ложатся в неё тяжёлым узором. Двери, бумага, могилы, брачное ложе. Не книги, не наставники, не свободный выбор, а места, куда женщин ставила жизнь.

— А мой учитель? — спросила она, сама не зная зачем.

Наджма посмотрела на неё внимательно.

— Пока — плен. Потом увидим, чему он вас научит.

Зайнаб прервала разговор, когда солнце поднялось выше и двор стал слишком жарким. Леонор уже собиралась вернуться в комнату, но Наджма неожиданно протянула ей маленький листок. На нём было написано несколько арабских строк.

— Что это?

— Пословица. Не письмо. Не тайна. Не ловушка.

— Почему вы даёте её мне?

— Потому что вы смотрели утром на книгу так, будто боялись собственного любопытства. Любопытство не грех. Грех — отдавать его первому, кто предложит ответ.

Леонор взяла листок. Письмо было красивым и непонятным.

— Я не могу прочесть.

— Попросите Марьям. Она разберёт медленно. Или Зайнаб, если захотите точности. Или меня, если захотите услышать, что там написано на самом деле.

— А там не одно и то же?

Наджма улыбнулась.

— Теперь вы начинаете понимать.

На обратном пути Леонор держала листок в руке так осторожно, будто он был не пословицей, а первой трещиной в стене. Инес заметила это и ничего не сказала до самой комнаты. Когда дверь закрылась, дуэнья подошла к ней и протянула ладонь.

— Покажи.

Леонор отдала ей листок. Инес посмотрела на арабские строки, нахмурилась, перевернула листок, будто смысл мог оказаться на другой стороне, и вернула.

— Красиво. Опасно. Бесполезно, пока не знаешь языка.

— Марьям сможет прочесть.

— Марьям сможет прочесть так, как ей удобно или как её научили.

— Ты думаешь, Наджма дала мне ловушку?

— Я думаю, в этом дворце даже подарок сначала спрашивает, кто его получит.

Леонор положила листок на стол. Марьям, вошедшая с водой, заметила его и сразу отвела глаза. Слишком быстро.

— Ты знаешь, что там написано? — спросила Леонор.

— Да, госпожа. Это известные слова.

— Прочти.

Марьям подошла, взяла листок двумя руками и медленно произнесла арабскую фразу. Звуки текли мягко, но Леонор не понимала их. Потом девушка перевела:

— “Не всякая дверь открывается ключом. Некоторые открываются тем, кто знает, зачем входит”.

Инес скептически посмотрела на листок.

— Удобная пословица для дома, где все двери закрыты.

Леонор смотрела на строки. Не всякая дверь открывается ключом. Вчера ей казалось, что свобода — это открытая задвижка. Сегодня, после Саиды, Рахимы и Наджмы, всё стало сложнее. Женщины Альгамбры ходили через множество открытых дверей и всё равно оставались внутри решений, принятых другими. Значит, ключ был не единственной мерой свободы. Но отсутствие ключа всё ещё было её самым очевидным признаком.

После полудня посетительницы больше не приходили. Возможно, дворец решил, что на первый день достаточно. Возможно, сведения уже ушли туда, где их будут раскладывать по полкам. Леонор сидела у окна, вышивая маленький край платка, который дала ей Марьям. Руки сами искали привычное занятие, но мысли не успокаивались. Каждая женщина оставила после себя не только слова, но и отражение. Саида: красота, родство, брак как мирный договор, который женщина несёт телом. Рахима: вдовство, сын, война, которая забирает мужчин и всё равно распоряжается женщинами через их память. Наджма: ум без права подписи, знание без официального голоса, власть, которая существует только пока мужчины делают вид, что её нет.

Леонор пыталась понять, какая из них свободнее, и не могла. Потом с ужасом поняла, что задаёт неправильный вопрос. Возможно, во дворце свобода не принадлежала никому целиком. У одних её отнимали грубо. У других — украшали, называли долгом, браком, честью, служением, мудростью. От этого несвобода становилась не легче, а незаметнее.

Ближе к вечеру вернулась Зайнаб. Она сказала, что Леонор позволено пройти в другой двор, где прохладнее, если та пожелает. Инес тут же спросила, кто именно пожелал этой прогулки — Леонор или те, кому нужно показать, что гостья не томится в запертой комнате. Зайнаб ответила, что иногда желания разных людей совпадают достаточно, чтобы ими воспользоваться.

Они вышли.

На этот раз путь был длиннее. Леонор провели через узкий коридор, потом через галерею, где свет падал сквозь резные проёмы и дробился на полу, потом мимо закрытой двери, за которой слышались мужские голоса. Зайнаб остановилась на мгновение, прислушалась, и её лицо почти незаметно изменилось.

— Подождите здесь, — сказала она.

— Почему? — спросила Инес.

— Потому что дальше сейчас идут люди, которым лучше не видеть сеньориту без предупреждения.

— Или сеньорите лучше не видеть их? — уточнила дуэнья.

— И это тоже.

Зайнаб отошла к повороту, чтобы переговорить с одной из служанок. Стражницы остались рядом, но чуть в стороне. Леонор стояла у стены, покрытой таким сложным узором, что от него начинало рябить в глазах. Мужские голоса за дверью стали отчётливее. Она не собиралась подслушивать. По крайней мере, сказала себе это в первую секунду. Но потом услышала своё имя.

Леонор де Асторга.

Она замерла.

Говорили по-арабски, и сначала она понимала только отдельные имена: Юсуф, Асторга, Мендоса, Кастилия. Потом один из мужчин перешёл на кастильский — возможно, ради другого участника разговора, возможно, цитируя чужое письмо. Голос был низким, уверенным, с лёгкой насмешкой.

— Пока Красный сокол называет её заложницей, она принадлежит переговорам. Это даёт ему право держать руку на её судьбе. Но если девушку выдать замуж, вопрос изменится. Кастильцы не смогут требовать возвращения невесты, которая стала женой мусульманина. Её род будет кричать о позоре, но позор делает путь назад уже. Иногда крепость легче удержать, если сжечь мост.

Другой голос ответил резко, уже по-арабски. Леонор не поняла слов, но тон был возмущённым. Первый снова заговорил по-кастильски, словно нарочно вырезая фразы так, чтобы их мог понять даже тот, кто стоял за стеной.

— Я не говорю о насилии. Всё можно сделать благочестиво и полезно. Найти союзника, которому нужна связь с именитой христианской кровью. Предложить ей защиту, дом, новое имя. Если потребуется — обращение. Женщины часто принимают ту веру, в которой им обещают безопасность.

Леонор почувствовала, что каменная стена под её ладонью стала холодной.

Инес тоже услышала. Она шагнула ближе, лицо её побледнело от ярости. Одна из стражниц заметила движение, но не поняла причины. За дверью мужчина продолжал:

— Пока она девица Асторга, она оружие против нас и для нас. Если станет женой нашего союзника, она останется оружием только для нас. А Юсуф ибн Саид, как бы ни ценил свою печать, не сможет вечно прятать её за словом “гостья”.

Леонор больше не слышала воды, шагов, шороха покрывала. Только собственное сердце. Вот она, новая дверь. Не просто плен. Не просто выкуп. Не просто мягкие вопросы женщин. Кто-то уже думал, как сделать её возвращение невозможным не цепями, а браком. Как превратить её честь в ловушку, веру — в предмет торга, имя — в мост, который можно сжечь за её спиной.

Зайнаб вернулась быстро. Один взгляд на лицо Леонор — и она поняла, что та слышала достаточно.

— Идёмте, — сказала она тихо.

— Кто это? — спросила Леонор.

Зайнаб не ответила.

— Кто это говорил? — повторила Леонор, уже не заботясь о том, слышат ли стражницы.