Заложница Красного Султана

Инес произнесла ледяным голосом:

— Мы имеем право знать имя человека, который обсуждает брак моей госпожи, пока она стоит за дверью.

Зайнаб посмотрела сначала на Инес, потом на Леонор. В её глазах впервые мелькнуло не только предупреждение, но и тревога.

— В Альгамбре, сеньорита, многие мужчины обсуждают чужие судьбы раньше, чем узнают, как звучит голос того, о ком они говорят.

— Его имя.

Зайнаб помолчала.

— Абу Ильяс аль-Ваззан. Советник одного из вельмож, который считает, что Гранаде нужны более решительные союзы.

— Он хочет выдать меня замуж?

— Он хочет, чтобы ваше возвращение к кастильцам стало невозможным.

Леонор сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони.

— Я не стану менять веру ради их удобства.

— Тогда не позволяйте им увидеть, что они уже нашли ваш самый больной страх.

Зайнаб сказала это резко, почти приказом. И именно резкость вернула Леонор дыхание. Страх хотел бросить её к двери, заставить кричать, требовать, проклинать. Но это было бы подарком тем, кто говорил за стеной. Испуганная заложница подтверждала свою цену. Разъярённая христианка подтверждала опасность. Любая крайность становилась доводом в чужом споре.

Леонор выпрямилась.

— Ведите меня обратно.

— Прогулка…

— Закончена.

Зайнаб кивнула. На этот раз не спорила.

Они шли назад молча. Узоры на стенах больше не казались кружевом. Они казались сетями, наложенными одна на другую. Каждая женщина, которую Леонор встретила сегодня, жила за своим узором. Саида — за серебром брачного союза. Рахима — за чёрной нитью вдовства. Наджма — за тонкими строками писем, которые она понимала лучше тех, кто ставил печати. А теперь для самой Леонор уже готовили новый узор: брак, обращение, новое имя, невозможность вернуться.

В комнате дверь закрылась за ними тихо, но Леонор впервые не подошла к ней и не коснулась дерева. Она встала у окна, глядя на апельсиновую ветку за решёткой. Внизу вода всё так же журчала, будто ничего не произошло. Гранада всё так же дышала за стенами. Альгамбра всё так же была прекрасна.

Именно это было страшнее всего.

Человек мог услышать приговор среди крика, железа и дыма — и понять, что перед ним враги. Но здесь её судьбу обсуждали за резными дверями, в тени прохладных галерей, среди воды, света и улыбок. Здесь никто не называл её добычей. Здесь подбирали более мягкие слова: союз, защита, дом, новое имя.

Леонор медленно достала из-под платья крест матери и сжала его в ладони.

— Они не получат этого, — сказала она.

Инес встала рядом.

— Чего именно?

— Моего имени. Моей веры. Моего возвращения. Моего страха.

Старая дуэнья посмотрела на неё долго. Потом кивнула.

— Вот теперь ты начинаешь говорить как женщина, которую опасно недооценивать.

За дверью послышались шаги. Кто-то остановился, потом пошёл дальше. Леонор не знала, был ли это случайный стражник, служанка или человек, которому уже поручили узнать, как быстро христианская заложница испугается мысли о браке с чужим союзником.

Она не испугалась.

Нет, это было ложью. Она испугалась так сильно, что внутри всё стало ледяным.

Но впервые с момента похищения Леонор поняла: страх можно не только терпеть. Его можно спрятать, заточить и сделать острым.

А в Альгамбре, как сказала Инес, память иногда была острее ножа.

Глава 5. Альгамбра

Юсуф ибн Саид прибыл в Альгамбру к концу следующего дня, когда жара уже ушла из камня, но свет ещё держался на стенах, делая красную крепость мягче, чем она была на самом деле. Леонор узнала о его приезде не от Зайнаб и не от стражниц. Сначала изменился сам воздух дворца. В коридорах стало тише, шаги — быстрее, голоса — ниже. Марьям, вошедшая с водой, поставила кувшин не на обычное место и только после этого заметила, что руки у неё дрожат. Донья Инес сразу подняла голову от шитья, потому что в доме, где женщин держали за резными дверями, новости часто приходили раньше слов — в неудачно поставленной чаше, в слишком быстрой походке служанки, в паузе перед ответом.

— Он приехал? — спросила Леонор.

Марьям побледнела от того, что её поняли так быстро.

— Господин Юсуф прибыл, госпожа.

Инес медленно протянула нитку сквозь ткань, затянула стежок и только потом произнесла:

— Значит, сейчас выяснится, чьё слово здесь тяжелее: его или тех людей, что обсуждают чужие браки за дверью.

Леонор не ответила. Со вчерашнего вечера она почти не выпускала из рук материнский крест. Не показывала этого Марьям, не позволяла себе нервно сжимать его при каждой фразе, но стоило остаться без чужих глаз — пальцы сами находили металл под тканью. Слова, услышанные за дверью, продолжали жить в ней, как яд, который ещё не убивает, но уже меняет вкус всего, к чему прикасается. Брак с мусульманским союзником. Новое имя. Обращение. Невозможность возвращения. Её судьбу обсуждали так спокойно, будто речь шла о том, куда переставить сундук, чтобы он не мешал проходу. И страшнее всего было не то, что один из вельмож желал использовать её таким образом. Страшнее было другое: его слова не прозвучали безумными. Они звучали как один из возможных ходов.

Зайнаб пришла вскоре после заката. Сегодня на ней не было обычного спокойствия, которым она прикрывала все дворцовые движения. Лицо оставалось собранным, голос — ровным, ключ у пояса — на месте, но Леонор уже научилась видеть малое. Зайнаб вошла слишком быстро, а перед тем как заговорить, бросила короткий взгляд на Марьям, и девушка тут же отступила к двери.

— Господин Юсуф просит вас пройти с ним, — сказала Зайнаб.

Инес поднялась раньше Леонор.

— Куда?

— Во дворец.

— Мы уже во дворце.

— В ту часть, которую сеньорита ещё не видела.

— Зачем?

Зайнаб посмотрела на Леонор, а не на дуэнью.

— Он сказал: “Пусть она увидит, где находится, прежде чем другие объяснят ей это вместо меня”.

Леонор почувствовала, как внутри что-то напряглось. Это было похоже на вызов. Не приглашение, не любезность, не прогулка для здоровья пленницы. Юсуф хотел что-то показать. Или доказать. Или предупредить. В Альгамбре всё имело второе дно, и она уже не могла позволить себе принимать даже простое движение за простое.

— Донья Инес пойдёт со мной, — сказала она.

— Да, — ответила Зайнаб. — Таков его приказ.

— Как щедро с его стороны позволить мне не оставаться наедине с моим тюремщиком.

Зайнаб не улыбнулась.

— Во дворце иногда лучше, когда приказ совпадает с приличием. Не спорьте с совпадениями, сеньорита. Их мало.

Инес подошла к Леонор, поправила ей вуаль, задержала пальцы у плеча и сказала совсем тихо:

— Смотри. Слушай. Не бей первой, если не знаешь, где стоят его люди.

— Ты правда думаешь, я могу его ударить?

— Я думаю, ты можешь сказать так, что он предпочёл бы удар. Это тоже опасно.

Дверь открылась. В коридоре стояли две женщины-стражницы и Самир. Его появление показалось Леонор почти неожиданной встречей со знакомым человеком, хотя этот знакомый привёз её в плен. Самир поклонился почтительно, но не низко. На его лице мелькнуло облегчение, когда он увидел, что она здорова. Это было слишком человеческое выражение, и Леонор поспешила не доверять ему.

— Госпожа, — сказал он.

— Вы передали господину Юсуфу мои слова? — спросила она.

Самир понял сразу.

— Да.

— И что он ответил?

Молодой воин замялся, но всё же произнёс:

— Он сказал, что цепи звенят громче, когда человек ещё помнит свободу.

Инес тихо фыркнула.

— Очень утешительно. Ваш господин, должно быть, сочиняет такие слова на досуге, когда не похищает невест.

Самир не нашёл ответа и опустил глаза. Леонор же почувствовала раздражение, которое всегда приходило после слов Юсуфа. Они не были милосердными, но попадали слишком близко к правде. Он не отрицал цепей. Не украшал их. Просто напоминал, что слышит их звук не хуже неё.

Юсуф ждал не в коридоре и не в зале, где можно было бы устроить маленькое представление перед свидетелями, а во внутреннем дворе, рядом с длинным водоёмом. Вечерний свет лежал на поверхности воды, и отражение арок казалось глубже самих арок. Несколько стражников держались на расстоянии. Зайнаб остановилась у входа, как будто дальше идти ей не велели или она сама решила не вмешиваться в разговор, который должен был состояться без её переводов и подсказок. Донья Инес осталась рядом с Леонор, но чуть позади, давая понять: приличия соблюдены, однако девушка не без присмотра.

Юсуф был в том же красном плаще, только теперь ткань не казалась огненной, как в крепости. В мягком свете Альгамбры красный цвет стал глубже, строже, почти винным. На поясе у него висел меч, но рука находилась далеко от рукояти. Он выглядел не как человек, пришедший угрожать пленнице, и именно это заставило Леонор насторожиться сильнее. С открытой угрозой она уже умела стоять прямо. С этим спокойствием было труднее.

— Сеньорита Леонор, — сказал он.

— Господин Юсуф.

Инес тихо выдохнула, видимо одобрив, что обращение снова оказалось достаточно холодным и достаточно вежливым. Юсуф заметил это, конечно, но не подал вида.

— Вам передали, зачем я пришёл?

— Мне передали, что вы хотите показать мне, где я нахожусь. Хотя я уже успела понять главное: за дверью.

Юсуф посмотрел на неё внимательно. Его лицо не изменилось, но взгляд стал чуть острее.

— За дверью можно находиться в любом дворце.

— Но не всякий дворец называет запертую женщину гостьей.

— Это слово выбрали не для вас.

— А для кого?

— Для тех, кто будет читать письма.

Ответ был настолько прямым, что Леонор на мгновение потеряла возможность возмутиться. Она уже должна была привыкнуть к его способу говорить, но не привыкала. В Альгамбре все подбирали мягкие слова, чтобы скрыть камень под тканью. Юсуф, напротив, убирал ткань слишком быстро, и камень оказывался прямо перед ней.

— Значит, я гостья на пергаменте, — сказала она. — А в комнате — заложница.

— Да.

— Вы не боитесь, что однажды ваша честность начнёт выглядеть хуже лжи?

— Честность не обязана утешать, чтобы быть полезной.

— Всё у вас полезно.

— В осаждённом городе бесполезные вещи быстро становятся роскошью.

Леонор хотела спросить, считает ли он человеческую свободу роскошью, но удержалась. Не потому, что передумала. Потому что Зайнаб была права: прямые слова нужно тратить не сразу. Вместо этого она посмотрела на водоём, где отражались резные арки. Вода была почти неподвижна, и от этого мир внизу казался таким же настоящим, как мир над ним. Если бросить камень, оба разрушились бы одинаково.

— Зачем вы привели меня сюда? — спросила она.

— Чтобы вы увидели Альгамбру не через решётку окна и не через слова женщин, которым поручено узнать, сколько вы стоите.

Инес не удержалась:

— Значит, вы признаёте, что её допрашивали?

Юсуф повернул голову.

— Конечно.

— Прекрасно. А мы-то думали, это были дружеские визиты со сладостями.

— Сладости не мешают допросу. Иногда помогают.

— У вас отвратительная привычка соглашаться там, где приличный человек стал бы смущаться.

— Приличный человек часто тратит смущение вместо дела.

Инес поджала губы, но промолчала. Леонор поняла, что Юсуф ей не нравился, но раздражал её не так, как Хамид или Абу Ильяс. С Хамидом всё было просто: грубость, насилие, низкая угроза. С Абу Ильясом — расчёт, прикрытый благочестивыми словами о союзе. Юсуф же был опасен другим. Он не снимал с мира грязи, но и не притворялся, что грязи нет. Рядом с ним труднее было обманывать себя.

— Вы знаете, что я слышала вчера? — спросила Леонор.

— Да.

— И что вы намерены с этим делать?

— Уже сделал.

— Что?

— Человек, который предложил выдать вас замуж ради пользы Гранады, сегодня лишился права входить в женские покои дворца без письменного разрешения совета. Его господину напомнили, что моя печать на письме о вашей защите ещё не снята. Абу Ильяс любит резкие ходы, но не любит, когда его имя называют слишком громко.

Леонор внимательно смотрела на него, пытаясь понять, достаточно ли этого, чтобы почувствовать облегчение. Нет. Недостаточно.

— Значит, он всё ещё может говорить о моей судьбе в других комнатах?

— Разумеется.

— И вы говорите это так спокойно?

— Было бы глупо обещать, что я заставлю всех мужчин Альгамбры перестать обсуждать полезную заложницу.

— Полезную.

— Да.

— Вы не можете произнести моё имя без того, чтобы рядом не поставить цену?

Юсуф молчал дольше обычного.

— Могу, — сказал он наконец. — Но пока это было бы ложью.

Эти слова задели сильнее, чем прежние. Леонор почувствовала, как гнев поднимается к горлу, но вместе с ним поднялось и что-то другое — боль от того, что даже в его грубоватой честности не было насмешки. Он не оскорблял её. Он называл её положение. И именно положение было оскорбительным.

— Ведите, — сказала она. — Раз вы хотите показать мне мою клетку целиком.

Юсуф кивнул, будто принял не просьбу, а условие. Он пошёл первым не так, как идут хозяева перед гостем, демонстрируя владение, и не так, как тюремщики ведут узника. Скорее как человек, знающий, что каждый коридор вокруг него является частью карты, а карта нужна тому, кто хочет выжить. Леонор пошла рядом, не позади. И если Юсуф это заметил, то не стал поправлять.

Они прошли через аркаду, где вечерний свет ложился на тонкие колонны. Камень был тёплого цвета, но в тени казался почти белым. На стенах тянулись надписи и узоры. Леонор не понимала букв, однако теперь, после разговора с Наджмой, уже не могла смотреть на них как на простое украшение. Это были слова. Чужие слова, повторённые сотни раз, вплетённые в стены, поднятые над дверями, спрятанные в изгибах линий. Христианские замки часто говорили с людьми через изображения святых, гербы, распятия, сцены мученичества. Здесь стены говорили письмом, которое не открывалось ей. Это раздражало и манило одновременно.

— Что здесь написано? — спросила Леонор, не удержавшись.

Юсуф проследил за её взглядом.

— Многое. Хвала Богу. Стихи. Имена правителей. Напоминания о победах, которых уже нет.

— Победы могут исчезнуть?

— Быстрее, чем надписи о них.

Он сказал это без горечи, но Леонор услышала в его голосе тень. Гранада действительно жила среди надписей о прежней силе, пока за стенами сжималось кольцо христианских королей. Возможно, поэтому красота дворца так ранила. Она была не просто украшением власти. Она была памятью о власти, которая могла не пережить тех, кто ещё ходил по этим залам.

Они вышли в другой двор. Там вода текла по узкому каналу, разделяя пространство с такой точностью, будто кто-то провёл по камню серебряную линию. По обеим сторонам росли мирты. Воздух был прохладнее, чем в коридорах. Леонор остановилась на миг, потому что звук воды вдруг заставил её вспомнить дом: не дворец отца, а маленький сад матери, где в жаркие дни служанки ставили глиняные чаши с водой под лавры. Там всё было проще, беднее, но принадлежало её памяти без угрозы. Здесь же вода была прекрасной и чужой.

— В Альгамбре везде вода, — сказала она.

— Где есть вода, там есть власть.

— Я думала, власть там, где мечи.

— Мечи берут ворота. Вода удерживает город.

Юсуф остановился рядом с каналом. На мгновение его лицо стало не военным и не придворным, а почти усталым. Он смотрел на воду так, как смотрят не на красоту, а на то, что слишком долго охраняли.

— Наши сады, бани, фонтаны, кухни, конюшни, ремесленники, зерно, лошади, люди — всё требует порядка, — сказал он. — Кто управляет водой, тот управляет дыханием города. Кто управляет дорогами, тот управляет хлебом. Кто управляет браками, тот управляет союзами. Кто управляет страхом, тот управляет теми, кто ещё не решил, предавать или ждать.

— Вы говорите так, будто город — это механизм.

— Нет. Механизм проще. Город — это много голодных, гордых, напуганных и жадных людей, которым нужно каждое утро дать причину не вцепиться друг другу в горло.

Леонор посмотрела на него.

— И для этого нужны заложники?

— Иногда.

— Женщины?

— Часто.

— Браки без любви?

— Почти всегда.

— Вы говорите об этом так спокойно, будто вас не смущает, что порядок держится на чужой несвободе.

Юсуф медленно провёл взглядом по двору, по воде, по резным стенам, по стражникам, стоявшим на расстоянии, по донье Инес, которая слушала каждое слово с выражением человека, готового потом припомнить его полностью.

— Меня многое смущает, — сказал он. — Но смущение не чинит стены.

— Зато стена, построенная на боли, однажды может рухнуть на тех, кто её строил.

— Может. Но если стену не строить, люди умрут раньше.

Это была не бравада. И не оправдание полностью. В этом была логика осаждённого мира, где каждое решение приходилось делать грязными руками, потому что чистые давно не касались ничего, кроме молитвенных чёток. Леонор ненавидела эту логику. Но теперь, глядя на воду, на сады, на город за стенами, она впервые поняла, почему для Юсуфа личная свобода могла казаться роскошью. Он жил среди тысяч чужих жизней, каждая из которых зависела не только от милости Бога, но и от каналов, складов, договоров, предателей, родовых браков и страха перед последствиями.

Но понимание не было согласием.

— В моём доме тоже говорили о порядке, — сказала она. — О чести рода. О союзе. О пользе брака. О долге перед Богом и короной. Красивые слова. Очень удобные. И каждое из них отнимало у меня часть жизни, пока однажды я не оказалась на дороге к человеку, которого выбрали без меня. Теперь вы говорите о городе, о воде, о стенах, о страхе. Слова другие. Смысл похож.

Юсуф повернулся к ней.

— Вы сравниваете брак с пленом?

— Я сравниваю людей, которые считают себя вправе решать за женщину, потому что нашли достаточно важную причину.

Инес едва заметно кивнула. Юсуф этого не пропустил, но снова не стал смотреть на дуэнью долго. Его внимание вернулось к Леонор.

— В вашем мире женщины тоже бывают частью договоров.

— Да.

— Значит, вы знали это до Гранады.

— Знала. Но одно дело знать, когда тебя называют дочерью и говорят, что берегут. Другое — услышать, как чужие мужчины обсуждают, кому тебя отдать, чтобы закрыть путь назад.

Юсуф не отвёл взгляда.

— Абу Ильяс не получит вас.

— Как великодушно. Вы оставляете это право себе?

Теперь тишина стала острее. Даже вода, казалось, зазвучала громче. Инес чуть подалась вперёд, но не вмешалась. Юсуф смотрел на Леонор долго. Если бы он рассердился, ей было бы легче. Если бы сказал, что она забывает своё положение, она смогла бы укрыться в презрении. Но он снова выбрал ответ, к которому труднее было подобрать защиту.

— Пока вы под моей печатью, я отвечаю за то, чтобы другие не распоряжались вами без моего согласия.

— Вы слышите себя?

— Да.

— Вы только что сказали: другие не распоряжались мной без вашего согласия.

— Да.

— И это должно отличать вас от них?

— Нет. Это должно объяснить, почему они пока не могут сделать то, что хотят.

Леонор засмеялась коротко, почти беззвучно. Смех вышел горьким.

— Значит, моя безопасность держится на том, что один тюремщик сильнее других.

— Сейчас — да.

— И вы ждёте, что я буду спокойна?

— Нет.

— Благодарна?

— Нет.

— Тогда чего вы ждёте?

Юсуф помолчал.

— Что вы будете умнее своего страха.

Этот ответ неожиданно выбил у неё почву из-под ног. Леонор уже приготовилась к спору о власти, о праве, о вере, о войне, но не к этому. Умнее страха. Почти то же, что говорила Инес, только другими словами. Почти то же, чему её вчера учила Зайнаб. В Альгамбре все, кто хотел, чтобы она выжила или оставалась полезной, говорили одно: не отдавай страх первым встречным.

— Почему? — спросила она тихо. — Почему вам это важно?

— Потому что испуганный человек предсказуем.

— А непредсказуемая заложница полезнее?

— Иногда.

— Опять польза.

— Да. Но не только она.

Он сказал это слишком тихо, и Леонор насторожилась.

— Что ещё?

Юсуф не ответил сразу. Вместо этого сделал знак идти дальше. Они прошли через другой коридор, где стены становились выше, а узоры — гуще. В одном месте Леонор увидела маленькую открытую нишу, из которой открывался вид на город. Не широкий, не торжественный, а случайный: кусок белых домов, крыши, струйка дыма, башня, далёкие холмы. Юсуф остановился.

— Смотрите.

Леонор подошла к проёму. Внизу лежала Гранада. При вечернем свете город казался почти мирным. Белые стены теплели, улицы уже уходили в тень, над крышами поднимался дым от очагов. Где-то лаяла собака. Где-то, очень далеко, слышались голоса. За городом тянулись земли, которые война постепенно превращала из домов в линии на картах. Леонор смотрела вниз и понимала: для неё Гранада была вражеским городом, местом плена, красной клеткой. Для людей внизу это был мир. Единственный. Дом, где дети просыпались, женщины стирали бельё, мужчины спорили о хлебе, старики вспоминали прежних правителей, а кто-то, возможно, каждый вечер поднимал глаза к Альгамбре и верил, что пока красные стены стоят, город ещё не умер.

— Вы хотели показать мне, сколько людей прикрываете моим пленом? — спросила она.

— Я хотел показать, почему здесь не бывает простых решений.

— Удобно. Чем больше город, тем легче оправдать одну несвободную женщину.

Юсуф не отвёл взгляда от Гранады.

— Да.

Она резко повернулась к нему.

— Вы опять соглашаетесь?

— Потому что это правда. Большое горе всегда пытается проглотить маленькое и назвать это необходимостью.

— А вы? Вы позволяете ему?

— Каждый день выбираю, какому горю дать имя, а какое спрятать, чтобы люди продолжали идти.

Леонор смотрела на его профиль. Впервые она увидела в нём не только тюремщика и военного игрока, но человека, несущего слишком тяжёлый груз и, возможно, давно решившего, что иначе нельзя. Это не делало его правым. Но делало его опаснее для её ненависти. Простого врага можно ненавидеть целиком. Человека, который сам знает цену своей неправоте, ненавидеть труднее.

— Вы говорите так, будто уже проиграли, — сказала она.

Юсуф медленно повернулся к ней.

— Нет. Проигрывают те, кто перестаёт считать.

— А побеждают?

— Иногда те, кто успевает понять, что именно ещё можно спасти.

— Город?

— Если получится.

— Власть?

— Если понадобится.

— Себя?

На этот раз он почти улыбнулся, но улыбка вышла усталой.

— Себя военные люди обычно вспоминают последними. Или слишком поздно.

Эта фраза почему-то осталась в воздухе дольше остальных. Леонор не хотела думать о нём как о человеке, который тоже может быть связан долгом. Она не хотела видеть его клетку. Её собственная была достаточно очевидной. Но Альгамбра весь день показывала ей чужие клетки: Саидину, Рахимину, Наджмину, Зайнабову. Теперь, возможно, Юсуфову. Не решётчатую, не женскую, не брачную, а сделанную из города, страха, власти, ответственности и приближающейся гибели.

— Вы сами верите в то, что говорите? — спросила она.

— Не всегда.

— Тогда почему продолжаете?

— Потому что люди, которые верят во всё, что делают, становятся фанатиками. Люди, которые не верят ни во что, становятся предателями. Между ними остаётся мало места. Но иногда этого места хватает, чтобы удержать ворота ещё одну ночь.

Леонор молчала. Её учили отличать правду от лжи по соответствию словам Писания, по мнению духовника, по чести рода. Но здесь правда всё время оказывалась не чистым светом, а узкой полосой между двумя опасностями. Юсуф говорил как человек, который привык жить именно там. И всё же где-то внутри Леонор сопротивлялась. Если принять его логику целиком, можно было оправдать всё. Если отвергнуть целиком — перестать видеть город внизу.

— В моём мире тоже есть люди, которые называют жестокость необходимостью, — сказала она наконец. — И тоже говорят, что иначе рухнут стены, семьи, королевства, вера. Может быть, иногда они даже правы в малом. Но если человек каждый день соглашается с малым злом ради большого порядка, однажды он перестаёт замечать, что сам стал частью зла.

Юсуф посмотрел на неё с таким вниманием, что она почувствовала себя не пленницей, а собеседницей, чьи слова действительно имеют вес. Это было опасное чувство. В её положении даже уважение могло стать приманкой.

— Вы думаете, я не замечаю? — спросил он.

— Я думаю, вы замечаете и всё равно продолжаете.

— Да.

— Тогда вы страшнее тех, кто не понимает.

— Возможно.

— И это всё? “Возможно”?

— А что вы хотите услышать?

— Что вы отпустите меня.

— Нет.

Ответ снова был мгновенным. Без сожаления. Без украшения.