Заложница Красного Султана

— Вы отправите меня в Гранаду? — спросила она.

— Да.

— Зачем?

— Там вас легче защитить.

— От кого? От ваших людей?

— От моих людей тоже.

Эта честность снова ударила её. Юсуф мог бы солгать. Мог бы сказать — от разбойников, от дороги, от войны. Вместо этого признал, что опасность окружает её не только снаружи.

— И там меня легче использовать, — сказала Леонор.

— Да.

Инес тихо втянула воздух, но Леонор не пожалела о словах. Она хотела услышать ложь, чтобы презирать его. Хотела услышать благородное оправдание, чтобы разрушить его. Но Юсуф снова не дал ей удобного врага.

— Вы всегда отвечаете так прямо? — спросила она.

— Нет. Только когда ложь бесполезна.

— А когда полезна?

— Тогда я предпочитаю молчать.

Усталость вдруг навалилась на Леонор так тяжело, что она едва не покачнулась. Всё: дорога, нападение, кровь, Хамид, дон Родриго, имя Альгамбры, этот человек с красным плащом, который то защищал её, то спокойно называл орудием, — стало слишком большим для одного вечера. Она почувствовала, как Инес поддержала её под локоть.

Юсуф заметил и это.

— Отведите их, — приказал он.

Самир шагнул вперёд и жестом показал, куда идти. Леонор не двинулась сразу. Она понимала, что если сейчас послушно пойдёт, то впервые примет порядок, установленный её тюремщиками. Но если не пойдёт, её поведут силой, и это будет ещё хуже. Гордость тоже нуждалась в разуме, иначе превращалась в подарок врагу.

Она посмотрела на Юсуфа.

— Я пойду, потому что устала, а не потому что признаю вашу власть надо мной.

— Признавать её не обязательно, — сказал он. — Она уже есть.

Это было жестоко. Но сказано без торжества.

Леонор медленно прошла мимо него. На мгновение они оказались так близко, что она почувствовала запах его одежды: кожа, дым, железо и что-то сухое, горьковатое, возможно, трава, которой натирали плащи от насекомых. Он не отступил и не приблизился. Просто стоял, позволяя ей пройти, как позволяют пройти человеку, которому оставили право на достоинство, но не на путь.

В восточной башне было холодно. Комната оказалась небольшой, с толстыми стенами, узким окном под самым потолком, деревянной лавкой, низкой кроватью и ковром, вытертым посередине. По меркам крепости это, наверное, было хорошее помещение. По меркам Леонор — каменный мешок. Но там стоял кувшин с водой, таз, несколько чистых полотенец и глиняная лампа. Через несколько минут пришла полная женщина в тёмном покрывале, назвавшаяся Фатимой. Она говорила по-кастильски лучше многих воинов, с мягким южным произношением, и сразу осмотрела Леонор так, как смотрят женщины: не на цену, не на род, не на политическую пользу, а на сбитую вуаль, грязные руки, пересохшие губы, след от поводьев на ладони.

— Сядьте, госпожа, — сказала Фатима. — И вы, мать, тоже. Вода чистая. Еда будет скоро.

— Мы не ваши госпожи, — сухо ответила Инес.

— Сегодня это слово проще, чем все остальные, — сказала Фатима без обиды.

Леонор опустилась на лавку. Ноги дрожали сильнее, чем она думала. Инес сняла с неё вуаль, осторожно расправила ткань, и только тогда Леонор увидела, что край порван. Такая мелочь — и от неё защипало в глазах. Не от самой вуали. От того, что утром она была невестой в пути, а ночью сидела в мавританской крепости и радовалась кувшину воды.

— Не плачь сейчас, — тихо сказала Инес, наклоняясь к ней.

— Я не плачу.

— Вот и хорошо. Потом, если потребуется, поплачешь так, чтобы никто не видел.

Фатима сделала вид, что не слышит. Она налила воду, подала Леонор чашу, потом поставила рядом миску с финиками, лепёшкой и мягким сыром. Инес посмотрела на еду подозрительно.

— Вино? — спросила она.

Фатима покачала головой.

— Нет. Вода. Молоко, если хотите.

— Не хочу, — сказала Леонор.

Она взяла чашу и вдруг поняла, что жажда мучила её уже давно. Вода была тёплой, с привкусом глины, но после пыли дороги показалась почти сладкой. Она пила медленно, потому что Инес смотрела на неё с предупреждением: благородная девушка не должна набрасываться на воду даже в плену. Леонор едва не рассмеялась от этой мысли. Мир рушится, люди мертвы, её везут в Альгамбру как политический довод, но правила приличия всё ещё требуют пить маленькими глотками.

— Он всегда такой? — спросила она у Фатимы неожиданно для самой себя.

Женщина поняла, о ком речь. Не стала уточнять.

— Юсуф ибн Саид?

Леонор кивнула.

Фатима подумала.

— Нет. Иногда хуже.

Инес подняла бровь.

— Превосходное утешение.

— Я не утешаю, мать. Я отвечаю.

— Он жесток? — спросила Леонор.

Фатима поставила кувшин на стол.

— Он не любит лишней жестокости. Но это не одно и то же, что доброта.

Леонор молчала. Лучше, пожалуй, и нельзя было сказать. Она видела это во дворе. Юсуф остановил Хамида не потому, что мысль о её страдании была ему невыносима. Он остановил его, потому что лишняя жестокость портила расчёт, превращала заложницу в оскорбление, а оскорбление — в огонь. Но при этом он остановил. И этот факт, как заноза, не позволял ненависти стать чистой.

— Он отправит нас в Альгамбру? — спросила Инес.

— Если сказал, значит, отправит.

— Там безопаснее?

Фатима взглянула на дверь, за которой стояли женщины-стражницы.

— Для тела — да. Для сердца и языка — нет.

— Что это значит? — спросила Леонор.

— Это значит, госпожа, что в крепости мужчина может ударить, если он глуп. Во дворце умные люди улыбаются, прежде чем ударить чужими руками.

Инес хмыкнула.

— Наконец-то разумная женщина в этом доме.

Фатима слегка улыбнулась.

— Я же говорила.

После еды, которую Леонор почти не смогла проглотить, Фатима ушла. У двери остались две женщины. Инес уложила Леонор на кровать, как в детстве, хотя та уже давно была не ребёнком. Сама дуэнья устроилась на ковре рядом, отказавшись от второй подстилки, которую принесли позже. Она сказала, что старые кости многое помнят и камня не боятся, но Леонор понимала: Инес просто не хочет спать слишком далеко.

Лампа горела тускло. За стеной слышались шаги. Где-то внизу звякало оружие, переговаривались мужчины, стонал раненый. Крепость не спала. Леонор тоже не могла уснуть. Стоило закрыть глаза, и она снова видела перевал: стрелу в шее охранника, кровь на пыли, дона Родриго лицом вниз, Хамида, говорящего о её волосе и вуали, Юсуфа, который ударил его без крика.

— Инес, — прошептала она.

— Я здесь.

— Если меня отправят в Альгамбру…

— Мы поедем вместе.

— А если нас разделят?

— Тогда я укушу первого, кто попробует.

Леонор повернула голову. В полутьме она не видела лица дуэньи, но услышала в её голосе ту самую сухую твёрдость, которая когда-то заставляла кухарок прятать недопечённые пироги, а молодых слуг — выпрямляться при одном её взгляде.

— Ты правда укусишь мавританского стражника? — спросила Леонор.

— Если он попытается разлучить меня с девочкой, которую я вырастила, я укушу хоть самого эмира. А потом, вероятно, умру, но сначала доставлю ему неудобство.

Леонор закрыла глаза, и на этот раз слёзы всё-таки выступили. Она не всхлипнула, не позволила себе звука, но слёзы потекли к виску и в волосы. Инес, кажется, поняла. Не стала утешать словами. Просто протянула руку и положила ладонь поверх её руки.

— Он сказал, что я буду жива, пока остаюсь полезной, — прошептала Леонор.

— Значит, стань такой полезной, чтобы они боялись потерять тебя раньше, чем Господь откроет дверь.

— Это звучит не очень благочестиво.

— Зато практично.

Леонор слабо улыбнулась сквозь слёзы. Потом снова вспомнила Юсуфа. Его голос: “Все будут считать”. Его взгляд: спокойный, внимательный, не позволяющий спрятаться за привычные слова. Его красный плащ в свете факелов. Враг. Тюремщик. Человек, который сохранил её неприкосновенной и тут же объяснил, что неприкосновенность — часть цены.

— Я не буду благодарить его, — сказала она.

— Не благодари, — ответила Инес. — Просто запоминай.

— Что?

— Всё. Кто говорит. Кто молчит. Кто смотрит на тебя как на женщину, кто как на мешок золота, кто как на письмо, а кто как на опасность. В плену память иногда острее ножа.

Леонор лежала без сна ещё долго. Ночь тянулась, будто её размотали из чёрной шерсти и никак не могли добраться до конца. Иногда она слышала шаги у двери и голоса женщин. Один раз внизу кто-то громко вскрикнул — то ли от боли, то ли от дурного сна. Потом всё стихло. Только ветер шуршал где-то в бойнице, принося запах гор и дыма.

На рассвете дверь открылась.

Леонор сразу проснулась, хотя ей казалось, что она вовсе не спала. В комнату вошла Фатима с водой и чистой вуалью. За ней стоял Самир. Молодой воин держался у порога, не входя без разрешения женщины, как и было приказано. Это странное соблюдение правил внутри плена снова задело Леонор: её лишили свободы, но установили вокруг неё порядок, почти приличие. Словно клетка от этого становилась менее клеткой.

— Собирайтесь, госпожа, — сказала Фатима. — Вы едете в Гранаду.

Инес поднялась с ковра, поморщившись от боли в спине.

— Уже?

— Пока дорога безопасна.

— Для кого? — спросила Леонор.

Фатима не ответила. Вместо неё заговорил Самир, осторожно подбирая кастильские слова:

— Господин Юсуф велел сказать: вы поедете не с пленными. Под его охраной. Вам дадут лошадь, воду, закрытую повозку, если захотите. Донья Инес едет с вами.

— А дон Родриго? — спросила Леонор.

Самир замялся.

— Он останется здесь. Пока.

— Нет.

Слово вырвалось раньше мысли. Леонор поднялась.

— Он мой родственник. Я требую…

Она оборвала себя. Требовать было нечем. Это стало ясно ещё вчера, но душа не желала привыкать к новому порядку.

— Господин Юсуф сказал, — продолжил Самир мягко, словно ему было неприятно передавать это, — что дон Родриго поедет позже, когда перестанет пытаться оскорблять каждого человека, у которого есть нож.

Инес коротко вздохнула.

— Увы, это может занять годы.

Леонор бросила на неё возмущённый взгляд, но в глубине души поняла: Юсуф снова был не совсем неправ. Дон Родриго в дороге мог стать причиной драки, а драка — причиной смерти. Эта разумность врага начинала казаться ловушкой. Она не оправдывала его, но мешала видеть в нём только чудовище.

Когда Леонор вывели во двор, солнце ещё не поднялось над стенами. Небо было бледным, почти серебряным, с холодной полосой золота у края гор. Воины готовили лошадей. У ворот стояли несколько всадников в лучших плащах, чем вчерашние участники засады. На одном из копий трепетал маленький красный знак с соколом.

Юсуф ждал у ворот.

При дневном свете он выглядел иначе. Ночь и факелы придавали ему почти легендарную резкость, а утро вернуло человеческие черты: усталость у глаз, след старого шрама у подбородка, пыль на сапогах, тёмную повязку на левом предплечье, которую Леонор не заметила вчера. Значит, он тоже был ранен или недавно сражался. Но эта человеческая подробность не сделала его мягче. Скорее наоборот. Он казался человеком, который не просит у боли позволения продолжать дела.

— Сеньорита, — сказал он.

— Господин Юсуф, — ответила Леонор после короткой паузы.

Инес одобрительно хмыкнула: обращение было достаточно вежливым, чтобы не выглядеть безумием, и достаточно холодным, чтобы не выглядеть покорностью.

— Через два дня вы будете в Альгамбре, если дорога позволит, — сказал Юсуф. — Там вам дадут комнаты и женщин для присмотра. Вашей семье будет отправлено письмо. Вашему жениху тоже.

— Письмо от меня?

— Пока нет.

— Почему?

— Потому что сначала я хочу узнать, что они готовы предложить без ваших слёз на пергаменте.

Леонор побледнела.

— Вы думаете, я стала бы писать слёзы?

— Нет. Поэтому ваше письмо было бы менее полезным.

Она смотрела на него, не зная, возмутиться или признать, что он слишком быстро понял её. Если бы ей дали перо сейчас, она написала бы сдержанно, гордо и так, чтобы никто не мог сказать, будто Леонор де Асторга умоляет. Именно поэтому письмо, возможно, и правда не годилось для тех, кто хотел напугать её род.

— Вы не имеете права писать от моего имени.

— Я и не буду. Я напишу от своего.

— И что вы скажете?

— Что вы жива. Невредима. Под моей защитой. И что люди, которым дорого ваше имя, должны вспомнить, насколько оно им дорого.

— Вы называете это защитой?

— Да.

— Я называю это вымогательством.

— Называйте точно: политикой.

Леонор усмехнулась, хотя ей совсем не было весело.

— Удобное слово. Им, наверное, можно накрыть любой грех.

— Ваши короли тоже так считают.

Это задело её сильнее, чем должно было. Она хотела сказать, что христианские монархи ведут справедливую войну, что Гранада держится против Божьей воли, что неверные не имеют права сравнивать себя с теми, кто несёт крест. Но слова не вышли. Вчера её собственные христианские мужчины торговали ею до того, как письмо вообще было написано. Нет, она ещё не знала этого наверняка. Но страх уже знал.

— Вы отправляете меня в красивую тюрьму? — спросила она.

Юсуф посмотрел на краснеющее небо над горами.

— В более прочную.

— А красота — случайность?

— Нет. Красота тоже власть.

Эта фраза осталась между ними. Леонор тогда ещё не знала, как часто будет вспоминать её в Альгамбре, где вода поёт среди стен, а двери закрываются тише, чем в крепости.

Юсуф сделал знак. Самир подвёл к ней лошадь — спокойную серую кобылу с мягкой поступью. Рядом стояла небольшая повозка с навесом, но Леонор, едва взглянув на неё, покачала головой.

— Я поеду верхом.

Инес нахмурилась.

— Дитя, ты устала.

— Тем более не хочу, чтобы меня везли как сундук.

Юсуф услышал и ничего не сказал. Только велел Самиру проверить подпругу.

Когда Леонор поднялась в седло, ей показалось, что двор смотрит на неё иначе, чем вчера. Не добрее. Не уважительнее. Просто внимательнее. Хамид стоял у стены с распухшей губой и ненавистью во взгляде. Он не сказал ни слова, но Леонор поняла: приказ Юсуфа защитил её от его рук, но не от его памяти. В крепости у неё уже был враг, для которого её целость была унижением.

Юсуф подошёл ближе к её лошади.

— Сеньорита Леонор.

Она посмотрела вниз.

— Что ещё?

— В Альгамбре вам будут говорить более мягко, чем здесь. Не верьте мягкости только потому, что она приятнее грубости.

Совет был неожиданным.

— Вы предупреждаете меня о своих?

— Я предупреждаю вас о дворе.

— Почему?

Юсуф поднял глаза. На этот раз в его взгляде было что-то почти личное, но оно исчезло раньше, чем Леонор смогла понять.

— Потому что испуганная заложница бесполезна. А мёртвая — опасна.

Она коротко кивнула.

— Значит, снова выгода.

— Да.

— Тогда позвольте и мне дать вам совет, господин Юсуф.

Самир напрягся рядом. Инес тихо пробормотала что-то, похожее на молитву и проклятие одновременно.

Юсуф не остановил её.

— Говорите.

— Не привыкайте думать, что если вы называете цепи необходимостью, они становятся легче для того, кто их носит.

Он молчал. Долго, по меркам двора, где уже ждали команды выступать. Потом слегка склонил голову.

— Запомню.

Леонор не знала, насмешка это или правда. Но в этот момент ворота крепости открылись, и утренний свет хлынул внутрь. Перед ней снова была дорога. Только теперь она вела не к жениху, выбранному семьёй, и не назад к дому, где её имя обсуждали как часть договора. Она вела в Гранаду, к красному дворцу, о котором говорили шёпотом, к садам и стенам, где красота, по словам её тюремщика, тоже была властью.

Отряд двинулся.

Леонор ехала между доньей Инес и Самиром, под красным знаком сокола, среди людей, которым было приказано хранить её жизнь так тщательно, как хранят запечатанный договор. Позади оставалась пограничная крепость, где она впервые увидела Юсуфа ибн Саида и поняла: спасение иногда имеет лицо врага, а милость может быть всего лишь другим именем расчёта.

У ворот она обернулась.

Юсуф стоял во дворе, красный плащ неподвижно лежал на плечах, лицо было обращено к дороге. Он не махнул рукой, не произнёс прощания, не сделал ничего, что могло бы превратить их разговор в человеческий. Но Леонор всё равно почувствовала его власть — не над сердцем, нет, ещё нет, а над обстоятельствами, над людьми, над каждым шагом, который теперь отделял её от прежней жизни.

Она не стала благодарить его за мягкие цепи.

Но запомнила, как они звенят.

Глава 3. Гостья с запертой дверью

Гранада открылась Леонор не сразу. Сначала были только горы, дорога и тёплая пыль, поднятая копытами отряда. Два дня пути после пограничной крепости смешались в одно длинное испытание, где утро отличалось от вечера только цветом света на камнях. Солнце выжигало склоны, ветер приносил запах сухих трав, а люди Юсуфа ибн Саида ехали молча, почти не переговариваясь. Они не обращались с Леонор грубо, но это ровным счётом ничего не меняло: даже самая мягкая рука, державшая повод, не становилась от этого менее чужой.

Самир, молодой воин со шрамом на щеке, сопровождал её почти постоянно. Он ехал чуть впереди и сбоку, так, чтобы видеть дорогу и одновременно не упускать из виду пленницу. После приказа Юсуфа он старательно соблюдал все границы приличия, будто сам этот приказ был теперь частью его чести. Он не смотрел на Леонор без нужды, не задавал вопросов и всякий раз, когда требовалось остановиться, сначала обращался к донье Инес, а уже через неё — к самой Леонор. Такая осторожность раздражала почти сильнее грубости. В грубости хотя бы была ясность. В этой вежливой охране всё время звучало напоминание: её не оскорбляют, потому что так велено; её не трогают, потому что так выгодно; её спрашивают, хочет ли она воды, но не спрашивают, хочет ли она ехать дальше.

Донья Инес держалась рядом, насколько позволяла дорога. За эти два дня она, казалось, стала ещё суше и строже, словно страх вытянул из неё лишнюю мягкость, оставив один упрямый остов. Утром она поправляла Леонор вуаль, днём следила, чтобы та пила достаточно воды, вечером, когда отряд останавливался на ночлег в укреплённом доме или на безопасном дворе у союзников Юсуфа, лично осматривала поданные им покрывала, еду и кувшины. Если мавританские женщины, приставленные к ним, улыбались, Инес отвечала сухим кивком. Если мужчины приближались слишком близко, она так смотрела на них, что даже не знающие кастильского понимали: старая христианка способна поднять шум, от которого не выиграет никто.

Леонор в эти дни почти не говорила. На первый взгляд молчание выглядело достоинством, и, возможно, сопровождавшие принимали его именно за это. На самом деле ей требовалось слишком много сил, чтобы не смотреть назад. Вчерашняя жизнь не отступала сразу. Она настигала её в мелочах: в скрипе седла, напоминавшем повозку с приданым; в звоне металла у пояса Самира, похожем на звон мечей на перевале; в каждом сухом кусте на склоне, где мог прятаться лучник. Иногда ей казалось, что стоит обернуться, и она снова увидит дона Родриго со связанными руками, отца Мартина с требником у груди, разбитое колесо, кровь на пыли и камни, слишком ровно перегородившие дорогу.

Но назад дороги не было. Не потому, что её сторожили. Этого тоже хватало, но было не главным. Назад уже не было той Леонор, которую везли к жениху. Ту девушку похитили на перевале вместе с сундуками, вуалью и родовыми ожиданиями. Теперь под охраной красного сокола ехала другая — ещё не свободная, ещё не понимающая собственной судьбы, но уже слишком многое увидевшая, чтобы снова стать прежней послушной невестой.

На третье утро дорога начала спускаться, и воздух переменился. Горы отступили не сразу, но между ними появилась широта, мягкий свет, дальние зелёные пятна садов и орошённых земель. Внизу, за дымкой, возникли стены, башни и белые дома, взбегающие по склонам. Сначала Леонор решила, что это игра света. Потом город проступил яснее: террасы, крыши, минареты, башни, полосы садов, красноватые стены на холме, которые казались не построенными, а выросшими из самой земли.

Гранада.

Отец Мартин, если бы он ехал рядом, перекрестился бы и начал читать молитву против искушения. Дон Родриго, наверное, сказал бы, что это гнездо неверных, последний нарыв на теле христианской Испании, крепость упрямства, которую короли рано или поздно очистят огнём и крестом. Леонор знала все эти слова. Слышала их в доме, в церкви, в разговорах мужчин после вина. Но теперь, увидев Гранаду издалека, она не смогла заставить себя увидеть только вражеское логово.

Город был прекрасен.

Эта мысль испугала её сильнее, чем если бы впереди показались чёрные стены и виселицы. Против уродства душа умеет защищаться. Уродство легче ненавидеть. Красота же входит в глаза без разрешения и начинает спорить с тем, что тебе велели чувствовать.

— Не смотри так, дитя, — тихо сказала донья Инес.

Леонор вздрогнула.

— Как?

— Так, будто тебе жаль, что это город врагов.

Леонор хотела возразить, но слова показались бессмысленными. Ей и правда было жаль. Не врагов — нет, не их. Не Юсуфа с его холодной честностью, не Хамида с его жестокими предложениями, не тех, кто стрелял в её людей на перевале. Ей было жаль сам город, потому что над ним уже стояла тень войны. Даже издалека Гранада казалась не победной, а окружённой собственной красотой, как человек, который надел лучшее платье перед смертельным приговором.

— Я просто не думала, что она такая, — сказала Леонор.

Инес проследила за её взглядом. Лицо дуэньи оставалось строгим, но глаза тоже задержались на белых кварталах и красных стенах на холме.

— Красота не делает место праведным.

— Я знаю.

— И неправедным тоже не делает, — добавила Инес после паузы, так тихо, что эти слова, возможно, предназначались только ей самой.

Отряд двинулся дальше. Чем ближе они подъезжали, тем сильнее город переставал быть дальним видением и становился живым. На дорогах стало больше людей: крестьяне с корзинами, погонщики мулов, женщины в покрывалах, мальчишки, бегущие за телегой, старики, сидящие в тени у стен. Кто-то смотрел на всадников с любопытством, кто-то отворачивался, кто-то узнавал красный знак сокола и почтительно отступал. Леонор ловила взгляды и понимала, что её видят. Не просто женщину в дорожной одежде, не просто христианку, не просто пленницу. Видят событие. В город входила чужая дворянка под охраной людей Юсуфа ибн Саида, и это уже само по себе было новостью, которая к вечеру разойдётся по дворам, лавкам, баням и кухонным помещениям дворца.

Самир подъехал ближе, но не настолько, чтобы нарушить приличие.

— Госпожа, — сказал он осторожно. — Когда войдём в город, лучше держать вуаль ниже.

Инес сразу насторожилась.

— Зачем?

Самир замялся. Его кастильский был не достаточно тонок, чтобы объяснять политику мягко.

— Люди смотрят. Говорят. Не все умные.

— Не все умные есть в любом городе, — сказала Инес.

— Да, мать. Но здесь много ушей.

Леонор молча поправила вуаль. Ей не хотелось прятать лицо по приказу врага, но ещё меньше хотелось стать зрелищем для толпы. Свадебный отряд, который вёз её к дону Альваро, должен был входить в новый дом с достоинством, под взглядами слуг, родни и гостей. Теперь она входила в чужой город как заложница, и даже её закрытое лицо могло стать частью рассказа: христианка, невеста, дочь Асторга, добыча красного сокола.

У городских ворот их задержали ненадолго. Стража узнала сопровождающих, но всё равно задавала вопросы. Леонор слышала, как имя Юсуфа произнесли с уважением, а её собственное — с любопытным нажимом. Один из стражников, совсем молодой, попытался заглянуть ей под вуаль. Самир что-то сказал ему так тихо, что Леонор не расслышала, но юноша побледнел и отступил. Приказ Юсуфа тянулся за ней невидимой верёвкой: неприятной, крепкой, но пока защищающей от тех, кто не знал меры.

Внутри ворота Гранады поглотили их шумом.

После горной дороги город показался не просто многолюдным, а переполненным жизнью. Узкие улицы шли вверх и вниз, изгибались между белыми стенами, прятались в тени нависающих верхних этажей, открывались маленькими площадями, где торговали фруктами, тканями, глиняной посудой, пряностями, маслом, железом и кожей. Откуда-то тянуло дымом жаровен, где пекли лепёшки. Рядом пахло апельсиновой кожурой, потом — мокрым камнем, потом — овечьей шерстью, потом — сладкими специями, от которых у Леонор закружилась голова. Она слышала арабскую речь, резкую и быструю, слышала что-то похожее на берберский говор, слышала кастильские слова из уст торговца, спорившего с погонщиком, слышала еврейскую молитвенную интонацию где-то за полуоткрытой дверью. В доме её отца мир делился проще: свои и чужие, христиане и неверные, те, кто под крестом, и те, кого нужно вернуть или победить. Здесь же всё смешивалось в движении, запахах, криках, товарах, лицах.