Заложница Красного Султана

— Ты держишься? — тихо спросила Инес.

Леонор кивнула.

— Да.

Это была ложь, но ложь необходимая. Внутри всё болело от страха, от усталости, от чужих голосов, от воспоминания о людях, оставшихся на дороге. Она не знала, кто из её охраны погиб, кто был ранен, кого привезли, а кого бросили у перевала. Она не знала, что сделают с доном Родриго и отцом Мартином. Не знала, напишут ли её семье сразу или сначала заставят её самой поставить подпись под письмом. Не знала, доживёт ли до рассвета. Но с детства ей внушали, что благородная женщина должна сохранять лицо даже тогда, когда не может сохранить ничего другого. Сейчас это правило оказалось не украшением воспитания, а последним щитом.

Инес взглянула на неё внимательно, но спорить не стала.

— Дыши ровно, дитя, — сказала она. — Не дай им увидеть, как сильно они тебя испугали.

— Они и так знают.

— Знать — одно. Видеть — другое.

Леонор медленно вдохнула. Воздух во дворе был холоднее, чем на дороге. С гор спускалась ночь, и вместе с ней в крепость входила тень. На стенах горели факелы. Красные отсветы скользили по лицам воинов, делая их похожими то на людей, то на фигуры, вырезанные из тёмного дерева. Кто-то вёл лошадей к конюшне, кто-то проверял сундуки, кто-то спорил у ворот. Над всем этим, над шумом, запахами, чужой речью и железом, висело ожидание. Пленных привезли, но главный человек ещё не вышел.

Леонор поняла это по тому, как все оглядывались на дверь в дальней части двора.

Дверь была низкой, обитой тёмными полосами металла. Возле неё стояли двое воинов без суеты и разговоров. Они отличались от остальных не одеждой, а неподвижностью. Люди, которые не ждут приказа, обычно переминаются, болтают, смотрят по сторонам. Эти смотрели прямо перед собой, словно дверь была не выходом из комнаты, а границей, которую никто не должен пересечь без разрешения.

Старший из тех, кто командовал засадой, подошёл к этой двери, коротко сказал что-то одному из стражников и вошёл внутрь. Двор на мгновение стал тише. Даже те, кто до этого смеялся, понизили голос.

— Это он? — спросила Леонор у Инес едва слышно.

— Не думаю, — ответила дуэнья. — Тот, кто сам выходит за добычей, редко заставляет двор ждать.

Леонор посмотрела на неё с невольным удивлением.

— Ты рассуждаешь так, будто часто бывала в крепостях у мавров.

— Я рассуждаю так, будто прожила достаточно лет среди мужчин, дитя. Вера у них может быть разной, а любовь к тому, чтобы ждать их появления, у всех одинакова.

При других обстоятельствах Леонор, возможно, улыбнулась бы. Но сейчас во двор вывели дона Родриго. Его руки оставались связанными, плащ был порван, на виске запеклась кровь. Он заметил Леонор и сразу попытался выпрямиться ещё сильнее, будто именно от прямоты его спины зависела честь всего рода.

— Леонор! — крикнул он. — Ни слова им без меня! Ты слышишь? Ни слова!

Один из стражников ударил его древком копья под рёбра, не сильно, но достаточно, чтобы оборвать крик. Дон Родриго согнулся, закашлялся. Леонор шагнула вперёд, но Инес удержала её за рукав.

— Не сейчас, — прошептала она.

— Они его ударили.

— И ударят ещё раз, если ты дашь им повод.

Леонор стиснула зубы. Её учили послушанию, но не бессилию. Оказалось, бессилие гораздо труднее терпеть, чем страх. Страх был внутренним врагом, с ним можно было бороться молитвой, гордостью или упрямством. Бессилие стояло снаружи, держало копьё и не нуждалось в её согласии.

Наконец дверь открылась.

Мужчина, вышедший во двор, не был похож на тех, кто привёз её сюда. По крайней мере, не сразу. На нём не было тяжёлой брони, только тёмный стёганый кафтан под распахнутым плащом глубокого красного цвета. Этот цвет в свете факелов казался почти чёрным у складок и огненным по краям, будто ткань хранила в себе отблеск заката. На поясе висел меч с простой рукоятью, без показной роскоши, но сама простота была дорогой: хорошая кожа, хорошая сталь, вещь, сделанная для руки, привыкшей пользоваться ею не на праздниках. Волосы мужчины скрывала тёмная повязка, лицо было открытым, с резкими скулами, короткой бородой и глазами, которые не скользили по людям, а останавливались на них точно, как кончик ножа на пергаменте.

Он не спешил. И именно поэтому все остальные начали двигаться быстрее. Кто-то отступил с дороги, кто-то склонил голову, кто-то замолчал на полуслове. Мужчина прошёл к середине двора, выслушал короткий доклад старшего воина, не перебивая, затем перевёл взгляд на пленных.

Леонор сразу поняла, что это и есть Юсуф ибн Саид.

Не потому, что кто-то произнёс его имя. Не потому, что на его плече краснел знак сокола — тот самый, что она видела на вышивке у старшего воина. А потому, что двор держался вокруг него как ткань вокруг скрытого клинка. Все складки сходились к одной точке.

Он сначала посмотрел не на Леонор, а на дона Родриго. Потом на отца Мартина. Потом на раненых. Потом на сундуки, сложенные у стены. Его взгляд не задерживался дольше, чем требовалось, но после него казалось, будто он уже всё посчитал: людей, лошадей, потери, выгоду, риск, время до рассвета, количество писем, которые придётся написать.

Лишь после этого он повернулся к Леонор.

Она заставила себя не опустить глаза. Материнский крест лежал под платьем, но ей хотелось достать его и сжать в руке так, чтобы металл впился в ладонь. Вместо этого она просто стояла прямо. Вуаль сбилась, подол был в пыли, одна перчатка порвалась, волосы выбились из-под покрывала. Наверное, она выглядела совсем не так, как должна была выглядеть невеста из рода Асторга. Но если ей суждено предстать перед врагом измятой и усталой, она хотя бы не позволит ему увидеть себя сломленной.

Юсуф произнёс что-то на арабском. Старший воин ответил. Леонор уловила своё имя, имя дона Альваро, потом слово, похожее на “Мендоса”. Значит, они знали и это. Внутри у неё снова стало холодно.

Затем Юсуф заговорил по-кастильски. Медленнее, чем носитель языка, но ясно, с хорошей выучкой.

— Сеньорита Леонор де Асторга.

Это не был вопрос.

— Да, — ответила она.

— Вы ранены?

Она почти не поверила услышанному. Вопрос был таким простым, что на мгновение показался человеческим. Потом Леонор вспомнила слова старшего воина: “Потому и живы”. Целость была частью цены.

— Нет, — сказала она. — Но среди моих людей есть раненые.

— Ваших людей? — Юсуф слегка повернул голову, и в этом движении было не удивление, а отметка. — Они были вооружены.

— Они сопровождали меня к браку.

— Значит, были частью отряда.

— Они были частью моей дороги, — ответила Леонор, чувствуя, что говорит слишком смело, но уже не умея остановиться. — И вы напали на эту дорогу.

Во дворе стало ещё тише. Кто-то из воинов усмехнулся. Не весело, а с ожиданием: вот сейчас христианская девушка узнает, что на границе не бросают обвинений человеку с мечом, если сама стоишь без оружия.

Юсуф не усмехнулся.

— Дороги в этих горах редко принадлежат тем, кто по ним едет, — сказал он.

— А люди? — спросила Леонор. — Они тоже принадлежат тому, кто успел поставить засаду?

Инес едва заметно сжала её руку, предупреждая. Но поздно. Слова уже прозвучали.

Юсуф смотрел на Леонор долго. Не с гневом, не с насмешкой. Скорее так смотрят на неожиданный ход в игре, где противник, которого считали слабым, вдруг переставляет фигуру не по правилам, но метко.

— Иногда, — сказал он наконец, — люди принадлежат тем решениям, которые приняли за них другие.

Ответ оказался точнее, чем Леонор хотела признать. Она не нашлась сразу, что сказать. Потому что, если быть честной, первый захват её жизни случился не на перевале. Первый захват был раньше: в комнате, где мужчины обсуждали её брак, приданое, земли, союз и сроки выезда, а она сидела рядом с опущенными глазами и слушала собственное будущее как чужое письмо.

Юсуф отвёл взгляд первым, но не потому, что уступил. Он просто закончил разговор на эту минуту.

— Развязать старика, — приказал он по-арабски, потом, заметив, что Леонор напряглась, повторил по-кастильски: — Ваш капеллан не опасен. Пусть молится, если хочет. Но если начнёт кричать на людей, его снова свяжут.

Отец Мартин, услышав это, побледнел и перекрестился так быстро, будто само разрешение молиться от неверного было искушением.

— Дон Родриго? — спросила Леонор.

Юсуф посмотрел на её родственника.

— Его руки останутся связаны.

— Он ранен.

— Значит, ему перевяжут рану. Связанные руки не мешают жить.

Дон Родриго поднял голову.

— Ты смеешь говорить о жизни, мавр, после того, как напал на христианскую невесту?

Юсуф перевёл на него взгляд. Во дворе не произошло ничего заметного, но Леонор почувствовала, как люди вокруг чуть напряглись. Дон Родриго тоже почувствовал, но гордость не позволила ему замолчать.

— Мой род потребует ответа, — продолжил он. — Дон Альваро потребует ответа. Корона потребует ответа. Ты думаешь, украл девчонку с дороги и стал великим воином?

Юсуф подошёл к нему ближе. Двигался он спокойно, почти лениво, но стражник рядом с доном Родриго немедленно отступил на полшага, освобождая место.

— Если бы я хотел украсть девчонку, — сказал Юсуф негромко, — ваши люди лежали бы мёртвыми все до одного, повозка была бы пуста, а её имя узнали бы только те, кому я позволил бы его услышать.

Дон Родриго побагровел.

— Ты угрожаешь?

— Нет. Объясняю разницу.

Эта холодная фраза подействовала сильнее крика. Даже Леонор, которой хотелось ненавидеть Юсуфа без оговорок, поняла: он не хвастался. Он называл вещи своими именами, и от этого становилось страшнее. Этот человек не нуждался в ярости, чтобы быть опасным.

Из группы воинов вышел высокий мужчина с перебитым носом и тяжёлой челюстью. На его запястье была свежая повязка, сквозь которую проступала кровь. Он говорил быстро, раздражённо, и Леонор уловила только отдельные знакомые имена: Асторга, Мендоса, Кастилия. Но смысл его слов стал понятен по жестам. Он указал на Леонор, потом на ворота, потом провёл ладонью у горла, не как прямую угрозу убить, а как знак давления. Затем ткнул пальцем в сундуки, резко рассмеялся и что-то сказал, вызвав у нескольких воинов глухие смешки.

Юсуф слушал молча.

Старший, командовавший засадой, нахмурился и попытался вмешаться, но высокий перебил и его. Он снова указал на Леонор. На этот раз его жест был почти презрительным: дорогая ткань, белая кожа, крест, родовое имя — всё в ней для него было не человеком, а удобным поводом ударить сильнее. Он произнёс что-то ещё, и несколько мужчин у стены одобрительно загудели.

Леонор не понимала слов, но почувствовала, как у Инес под рукой напряглись пальцы. Старуха знала людей достаточно хорошо, чтобы слышать угрозу даже без языка.

— Что он говорит? — спросила Леонор шёпотом.

Инес не ответила. Лицо её стало каменным.

Юсуф поднял руку.

Во дворе сразу стихло. Высокий мужчина замолчал не сразу, но замолчал. Он был недоволен, однако не настолько безумен, чтобы не понять границу.

— По-кастильски, Хамид, — сказал Юсуф спокойно. — Пусть наша гостья тоже услышит, что ты предлагаешь.

Высокий мужчина, которого звали Хамидом, усмехнулся. Его кастильский был хуже, чем у Юсуфа, грубее, но понятен.

— Я говорю: пусть её люди увидят цену. Пусть письмо уйдёт с её волосом, с её вуалью, с кровью одного из этих псов. Пусть Мендоса знает, что невеста не в церкви ждёт. Тогда золото придёт быстрее. Или крепости. Или пленные. А если они медлят, есть союзники, которым нужна жена с христианской кровью. Так мы ударим дважды.

Дон Родриго зарычал и дёрнулся так, что стражник едва удержал его.

Отец Мартин громко произнёс:

— Господь покарает святотатцев!

Хамид повернулся к нему с нехорошей улыбкой.

— Твой Господь далеко от этих стен, священник.

Отец Мартин побледнел, но крест не опустил.

Леонор стояла неподвижно. Слова Хамида проникали в неё медленно, будто нож входил через плотную ткань. Волос. Вуаль. Кровь. Союзники, которым нужна жена с христианской кровью. Он говорил не обязательно о немедленном насилии, но сама возможность была брошена в воздух нарочно, чтобы унизить, испугать, заставить почувствовать: её тело, имя, вера, девичество, всё это можно разложить на части и отправить в письме как аргументы.

Она хотела отступить. Не от Хамида даже, а от того мира, в котором подобные предложения можно было произносить при людях как разумный военный совет. Но отступить было некуда. Позади стояла донья Инес, рядом — стражники, впереди — Юсуф.

Юсуф всё ещё не двигался.

— Ты закончил? — спросил он.

Хамид пожал плечами.

— Я говорю то, что другие думают. Мы потеряли людей сегодня. Взяли хорошую добычу. Надо пользоваться. Пока она чистая и целая — да. Но страх стоит дороже золота. Если Кастилия не боится за неё, пусть боится позора.

Он сказал это почти деловито. И именно эта деловитость заставила Леонор впервые за вечер почувствовать не только страх, но и тошноту.

Юсуф сделал шаг к Хамиду.

Никто не успел понять, что произойдёт. Движение было коротким, без замаха. Ладонь Юсуфа ударила Хамида по лицу так резко, что тот отступил на шаг и схватился за щёку. Во дворе раздался общий вдох. Хамид поднял голову, и на мгновение Леонор решила, что он бросится на Юсуфа, но тот уже смотрел на него так, что это было бы самоубийством.

— Ещё раз, — произнёс Юсуф очень тихо, — ты назовёшь пленницу добычей в моём дворе, и я велю вырезать это слово у тебя с языка.

Хамид тяжело дышал. На его губе выступила кровь.

— Она христианка.

— Она заложница.

— Разница?

Юсуф приблизился ещё на полшага.

— Разница в том, что христианка может умереть, и завтра о ней будут плакать только её женщины. Заложница может умереть, и послезавтра у наших ворот будут стоять люди, которым понадобится не золото, а месть. Разница в том, что испуганная семья торгуется, а оскорблённый род требует крови. Разница в том, что пока её имя не запятнано нашими руками, её имя работает на нас. Если ты не понимаешь этого, Хамид, значит, рана у тебя не на запястье, а в голове.

Несколько мужчин опустили глаза. Хамид молчал, но молчание его было злым.

Юсуф повернулся к остальным.

— С этого часа никто не говорит с сеньоритой Леонор без моего приказа. Никто не входит к ней без женщины-свидетельницы. Никто не касается её, кроме её служанки, дуэньи или лекаря, если понадобится. Кто нарушит — потеряет руку. Кто попытается использовать её имя для своей выгоды — потеряет больше. Она нужна живой, невредимой и такой, чтобы даже её враги не смогли сказать, что Гранада ведёт себя как шайка разбойников.

Он говорил на арабском, но потом повторил главное по-кастильски, глядя уже на Леонор:

— Вас не тронут.

Эти слова должны были принести облегчение. Часть Леонор действительно ухватилась за них, как утопающий за доску. Не тронут. После слов Хамида это казалось почти милостью. Но другая часть, более гордая и более честная, сразу услышала то, что стояло за этой милостью: её не тронут не потому, что она человек, а потому, что так выгоднее.

— Вы ждёте благодарности? — спросила она.

Юсуф посмотрел на неё.

— Нет.

— Хорошо. Потому что я не стала бы благодарить.

Кто-то у стены тихо выдохнул, то ли от возмущения, то ли от удивления. Донья Инес едва заметно закрыла глаза, как женщина, которая заранее знает: молодая гордость дорога, но слишком часто выставляет счёт старым костям.

Юсуф не рассердился. Или не показал.

— Вы считаете защиту оскорблением?

— Я считаю оскорблением, когда человек сначала берёт меня в плен, а потом предлагает радоваться, что не позволил другим обойтись со мной хуже.

— Вы предпочли бы Хамида?

— Я предпочла бы дорогу, на которой меня не похищают.

— Эта дорога уже позади.

— Значит, вы говорите только о выборе между разными цепями.

Юсуф чуть склонил голову. В свете факела красный плащ за его плечом казался тенью от крови, но лицо оставалось спокойным.

— Цепи бывают разной длины, сеньорита.

— Но от этого они не перестают быть цепями.

В этот раз он почти улыбнулся. Не тепло, не насмешливо — скорее с коротким признанием удара.

— Вы правы.

Леонор этого не ожидала. Гнев, угрозу, презрение — да. Но не согласие.

— Тогда отпустите меня, — сказала она.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу. Без колебания. Даже без жестокости. Просто дверь закрылась.

— Значит, ваша справедливость кончается там, где начинается ваша выгода.

— Моя справедливость, — сказал Юсуф, — не имеет роскоши быть чистой. На этой границе чистые решения живут недолго.

— Удобные слова для человека, у которого есть меч и стража.

— Возможно.

Он снова не спорил там, где другой мужчина, кастилец или мавр, начал бы доказывать свою правоту громче. Это раздражало сильнее. Крику можно было противопоставить молчание, грубости — презрение, угрозе — молитву. Но спокойствие Юсуфа требовало ответа разумом, а разум Леонор устал, был ранен и всё равно не хотел уступать.

— Что вы собираетесь делать со мной? — спросила она.

— Сохранить.

— Как сохраняют вещь?

— Как сохраняют письмо, от которого зависит, начнут ли люди умирать быстрее.

— Я не письмо.

— Нет. Но ваше имя им станет.

Эти слова были почти теми же, что уже сложились у неё внутри на дороге. Услышать их вслух оказалось больнее. Леонор почувствовала, что может сорваться: закричать, броситься на него, ударить, заплакать. Всё это было бы одинаково бесполезно. Поэтому она сделала единственное, что могла: выпрямилась ещё сильнее.

— Моя семья заплатит выкуп.

Юсуф помолчал.

— Возможно.

Это “возможно” прозвучало хуже отказа.

— Что значит — возможно?

— Это значит, что семьи часто говорят о чести громче, чем открывают сундуки. Ваш род будет считать. Ваш жених будет считать. Кастильцы будут считать, как использовать ваш плен против нас. Мои люди будут считать, как использовать вас против них. Все будут считать, сеньорита Леонор. Вам лучше понять это раньше.

— А вы?

— Я уже считаю.

Она ненавидела его в эту минуту за честность. Ненавидела почти с благодарностью, если такое возможно. Он не притворялся благородным спасителем. Не говорил, что война заставила его, что обстоятельства сложны, что Господь или Аллах рассудят. Он стоял перед ней и открыто признавал: она нужна ему. Не как женщина. Не как гостья. Как имя, письмо, довод.

И всё же, когда Хамид снова пошевелился у стены, Леонор невольно шагнула чуть ближе к Инес. Юсуф заметил это, конечно. Человек, который видел такие мелочи, не мог не заметить. Но ничего не сказал.

Старший воин, командовавший засадой, приблизился к нему и тихо заговорил. На этот раз Юсуф слушал дольше. Потом задал несколько вопросов. В его голосе, даже когда он говорил по-арабски, Леонор слышала не раздражение, а работу мысли. Он выяснял, сколько людей потеряно, кто ушёл, кто мог добраться до кастильцев, какие следы оставлены, сколько времени до того, как известие о нападении разойдётся по дороге. Её судьба вплеталась в расчёт, где были лошади, трупы, горные тропы и политические последствия.

Наконец Юсуф повернулся к стражникам.

— Отвести пленных. Раненых — к лекарю. Мёртвых завтра похоронить за стеной, если их не заберут свои. Священнику дать воду и место у очага. Дона Родриго держать отдельно. Он слишком много говорит для человека со связанными руками.

— Я требую быть рядом с моей родственницей! — крикнул дон Родриго, поняв по тону, что речь о нём.

— Вы не в положении требовать, — ответил Юсуф по-кастильски.

— Она девица благородной крови! Ей нужен защитник!

Юсуф посмотрел на Леонор.

— У неё есть дуэнья.

— Женщина не защита!

— В этом дворе сейчас она лучшая защита для её чести, чем вы.

Дон Родриго задохнулся от ярости. Леонор тоже хотела возразить, но слова застряли. Потому что, как ни горько было это признать, Юсуф сказал правду. Дон Родриго с мечом не защитил её на дороге. Донья Инес без меча всё ещё стояла рядом.

— Я не оставлю её среди неверных! — продолжил дон Родриго.

— Вы уже оставили, когда проиграли перевал.

Это было жестоко. И точно. Дон Родриго дёрнулся так, что его снова удержали двое.

— Юсуф ибн Саид! — выкрикнул он. — Ты ответишь за это перед Богом!

Юсуф задержал на нём взгляд.

— Перед Богом каждый отвечает за своё. За перевал сегодня отвечали вы.

После этого он отвернулся, показывая, что разговор окончен. Дона Родриго увели, и Леонор успела увидеть его лицо: не только гневное, но и потрясённое. Для него поражение было, возможно, страшнее боли. Он ехал защитником невесты, представителем рода, мужчиной, которому доверили честь дома. Теперь он был связан, унижен и отстранён от решения, а честь, которую он должен был охранять, стояла под чужой властью.

Отец Мартин попытался приблизиться к Леонор, но стражник преградил ему путь. Юсуф разрешил ему сказать несколько слов. Капеллан подошёл, дрожащими пальцами поднял крест и прошептал:

— Дочь моя, держитесь веры. Не принимайте пищи, если она принесена с их молитвой, не слушайте их ложных мудрецов, не отвечайте на вопросы без нужды. Господь испытывает вас.

— Отец, — тихо сказала Леонор, — позаботьтесь о раненых, если вам позволят.

Он моргнул, словно её просьба удивила его.

— О раненых?

— Среди наших есть люди, которым нужна исповедь. И среди них, возможно, есть те, кому нужна вода больше, чем мои наставления.

Капеллан покраснел, потом опустил глаза.

— Да. Конечно. Я… да, дочь моя.

Он перекрестил её. Леонор склонила голову, но заметила, что Юсуф наблюдает за ними. Не с насмешкой. С вниманием. Ей стало неприятно, будто чужой взгляд вошёл туда, где должна была быть только её вера. Она прикрыла крест рукой.

— Бояться нужно не того, кто видит вашу молитву, — сказал Юсуф негромко, когда капеллана увели.

— А кого?

— Того, кто захочет воспользоваться ею.

— Вы говорите о себе?

— И обо всех остальных.

Леонор устала от его ответов. В них не было удобной формы, которую можно ненавидеть без остатка. Он говорил слишком много правды для врага и слишком мало милости для спасителя.

Инес вмешалась впервые с момента появления Юсуфа. Она сделала маленький шаг вперёд, насколько позволяла осторожность, и низко, но не рабски склонила голову.

— Сеньор, если вы намерены сохранить мою госпожу живой и здоровой, ей нужно место, где она сможет умыться и отдохнуть. Она провела день в дороге, пережила нападение и не ела с утра.

Хамид у стены хрипло усмехнулся, но под взглядом Юсуфа сразу отвернулся.

— Ваше имя? — спросил Юсуф.

— Донья Инес де Валькарсе, дуэнья сеньориты Леонор.

— Вы говорите так, будто отдаёте приказ.

— Я говорю так, будто знаю, что девушка не становится менее ценной, когда падает от усталости. Если вы действительно считаете её важной, сеньор, начните с воды.

На этот раз Юсуф улыбнулся заметнее, хотя улыбка была короткой.

— Хороший совет.

— Старые женщины редко дают плохие. Просто мужчины редко слушают вовремя.

Несколько воинов не поняли слов, но услышали тон и удивлённо переглянулись. Леонор почувствовала прилив гордости за Инес такой сильный, что на мгновение страх отступил. Да, они были в плену. Да, вокруг стояли вооружённые люди. Но донья Инес ухитрялась говорить с их командиром так, будто обсуждала не условия содержания заложницы, а нерадивого управляющего на кухне.

Юсуф повернулся к молодому воину со шрамом.

— Самир. Комната в восточной башне. Две женщины у двери, не мужчины. Еду проверить. Воду принести сразу. И пришлите Фатиму.

Самир склонил голову.

— Слушаю, господин.

— Кто такая Фатима? — спросила Леонор.

— Женщина, которая не испугается вашей дуэньи, — ответил Юсуф.

Инес фыркнула.

— Значит, разумная.

Юсуф посмотрел на Леонор.

— Сегодня вы останетесь здесь. На рассвете я решу, как отправить вас дальше.

— Дальше?

— Эта крепость не место для вас.

— А какое место для заложницы кажется вам более приличным?

Он не ответил сразу. Во дворе стало слышно, как где-то у конюшни лошадь бьёт копытом. На стене потрескивал факел. Ночь уже полностью легла на крепость, но над башнями виднелась полоска глубокого синего неба.

— Альгамбра, — сказал Юсуф.

Название прозвучало почти мягко, как слово из другого мира. Леонор слышала его раньше. В христианских домах о нём говорили по-разному: одни называли его гнездом неверных, другие — красным дворцом, третьи, особенно купцы и люди, бывавшие южнее, понижали голос и рассказывали о садах, воде, белых стенах, тонкой резьбе, о красоте, которую невозможно описать без греха зависти. В детстве Леонор представляла Альгамбру сказочной крепостью, где за каждым окном скрывается опасность, а фонтаны поют на чужом языке. Потом она выросла и перестала верить в сказки. Теперь сказка сама открывала перед ней ворота — не как чудо, а как тюрьма.