Любовь под ключ

Я повернула пластиковый вентиль. В ведро с гулким шумом ударила струя.

Я подставила ладони. Вода обожгла холодом так резко, что я инстинктивно отдернула руки. Это был не просто холод. Это был жидкий лед, набранный, видимо, из какого-то транзитного стояка в подвале.

— Твою мать, — выдохнула я, глядя на струю.

Но зуд в волосах сводил с ума. Я не могла лечь спать с этой цементной коркой на голове. Это был мой личный предел. Моя последняя линия обороны перед тем, как окончательно потерять человеческий облик и превратиться в животное.

Я сжала зубы. Наклонилась над грязным ведром, зубами сорвала крышку с ядовито-зеленого флакона и щедро выдавила на ладонь дешевую, химически пахнущую жижу. Зажмурилась до цветных пятен под веками и сунула голову прямо под ледяную струю.

Удар пришелся по затылку.

Боль прострелила череп мгновенно, словно мне в мозг вогнали десяток раскаленных спиц. Дыхание перехватило. Я открыла рот в беззвучном крике, судорожно хватая ртом стылый воздух, но заставила себя не вытаскивать голову из-под воды.

— Терпи, дура, терпи, — мычала я сквозь стиснутые зубы, остервенело втирая шампунь в волосы.

Он отказывался мылиться. В этой арктической воде дешевая химия просто сворачивалась склизкими комками, смешиваясь со строительной грязью. Мои пальцы мгновенно окоченели, потеряв чувствительность. Я царапала кожу головы ногтями, смывая с себя остатки «идеальной женщины». Вода, стекающая в грязное пластиковое ведро, была серо-коричневой.

Холод сковал шею, плечи свело тугой судорогой. В ушах протяжно зазвенело. Мне казалось, что мое сердце сейчас просто остановится от шока.

Смыв жалкие остатки пены, я рывком выпрямилась, не глядя закручивая кран. Вода заливала глаза, текла по щекам, капала за шиворот майки, ледяными ручейками скатываясь по позвоночнику. Полотенца у меня, естественно, не было. Я наощупь схватила свой утренний грязный кашемировый свитер и туго замотала им голову, как тюрбаном.

Меня трясло. Крупной, неконтролируемой дрожью. Колени подкашивались, зубы выбивали бешеную барабанную дробь. Я кое-как натянула на влажное тело шерстяной пиджак, а сверху укуталась в куртку Романа, застегнув молнию до самого подбородка. Запах его парфюма и табака снова окутал меня, но сейчас он не грел. Внутри меня поселился абсолютный, мертвый холод.

Я поплелась обратно на кухню, спотыкаясь о гофру на полу.

Еда. Мне нужны калории, иначе я просто отключусь прямо здесь, на слое керамзита.

Я достала из пакета банку фасоли. На ее крышке была жестяная петля-открывашка. Обычная консервная банка за восемьдесят рублей. В своей прошлой жизни я бы даже не посмотрела на нее на полке. А сейчас эта банка казалась мне величайшим сокровищем мира.

Я попыталась подцепить кольцо. Пальцы, красные, опухшие и совершенно деревянные после ледяной воды, не слушались. Я подышала на них, пытаясь согреть, и попробовала снова.

Кольцо поддалось, приподнялось на миллиметр. Я просунула под него указательный палец правой руки. На нем красовался идеальный миндалевидный ноготь — сложный градиент, глубокий винный цвет, ручная роспись. Мой мастер делала этот маникюр два с половиной часа. Стоимость этой процедуры превышала весь мой сегодняшний бюджет на выживание в три раза.

Я потянула кольцо на себя. Дешевая жесть оказалась толстой, банка сопротивлялась. Я вложила в этот рывок всю свою злость, весь свой невыносимый страх перед завтрашним днем.

Хруст.

Звук был коротким, сухим и отвратительным. Кольцо так и не сдвинулось с места. Зато банка выскользнула из моих непослушных рук и с глухим металлическим лязгом покатилась по бетонному полу, разбрызгивая густое эхо по пустой квартире.

Я замерла, уставившись на свою руку.

Ноготь на указательном пальце был сломан. Не просто надломлен с краю. Он треснул ровно посередине ногтевой пластины, с «мясом». Жесткий искусственный материал отлетел, вырвав кусок живого ногтя. На бледной, дрожащей коже мгновенно набухла крупная, темная капля крови.

Боль пришла через секунду. Острая, пульсирующая, она безжалостно ударила по натянутым до предела нервам.

Я поднесла палец к губам, инстинктивно пытаясь унять кровь, и вдруг почувствовала солоноватый вкус пыли и слез.

И тут меня накрыло. Как будто этот маленький, жалкий сломанный ноготь стал последней каплей. Тем самым тумблером, который вскрыл резервуар с моей заблокированной болью.

— Нет… — всхлипнула я, глядя на расплывающуюся каплю крови. — Только не это. Пожалуйста, хватит.

Ноги окончательно отказали. Я осела на пол, прямо в строительный мусор, рядом с проклятой банкой дешевой фасоли. Подтянула колени к груди, обхватив их руками, и завыла.

Это был даже не плач. Это был животный, горловой звук, рвущийся откуда-то из солнечного сплетения. Я рыдала так, как не рыдала никогда в жизни. И я плакала не из-за ногтя. Я плакала по своему салону с белыми орхидеями, куда я больше никогда не войду хозяйкой. По своим спокойным утрам с невкусным, но стабильным кофе. По своей иллюзии безопасности. По предательству человека, которому я верила три года, а он вышвырнул меня, как отработанный материал.

Я сидела в ледяной, чужой квартире, с мокрой головой, замотанной в грязный свитер, умирающая от голода, и смотрела на свою окровавленную руку.

— За что?! — кричала я в пустые серые стены. — Что я сделала не так?! Я же старалась быть удобной! Я была идеальной! Я во всем тебя слушала! За что ты так со мной?!

Эхо моего сорванного голоса билось о голые кирпичи и возвращалось обратно. Никто мне не отвечал. И в этом было самое страшное осознание. Меня никто не спасет. Мой отец давно умер. Моя мама живет в другом городе своей новой семьей и звонит раз в полгода. Подруги? Все мои так называемые «подруги» были лишь приятным приложением к статусу невесты успешного бизнесмена. Как только они узнают, что я банкрот без машины и квартиры, мой номер исчезнет из их контактов быстрее, чем я успею сказать «привет».

Я осталась одна. Полный, абсолютный ноль. С долгом в двенадцать миллионов. Меня стерли в порошок одним росчерком стилуса.

Слезы текли по щекам, смешиваясь с грязью, больно разъедая кожу. Я вытирала их здоровой рукой, размазывая по лицу строительную пыль. Воздуха катастрофически не хватало. Грудь спирало от спазмов, я задыхалась, жадно хватая ртом холодный кислород.

Взгляд упал на банку фасоли. Она издевательски поблескивала в тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь пленку на окне.

Я схватила ее здоровой рукой и со всей дури швырнула в стену.

— Ненавижу!

Банка с грохотом отскочила от кирпичной кладки, оставив на ней белесую царапину, и укатилась куда-то во мрак коридора.

Я уронила голову на колени. Сил больше не было. Истерика выжгла меня изнутри, не оставив ничего, кроме звенящей, мертвой пустоты. Я просто сидела на бетоне, покачиваясь из стороны в сторону, и тихо, монотонно скулила, баюкая пульсирующий палец.

Сколько прошло времени? Час? Два? Свитер на голове стал тяжелым и ледяным, куртка Романа больше не спасала от подвального холода. Дрожь стала мелкой, внутренней — так дрожат люди за секунду до обморока.

Я с трудом подняла голову. Квартира окончательно утонула во мраке.

«Надо встать, — вяло, словно сквозь вату, подумала я. — Если я сейчас усну прямо на бетоне, я заработаю воспаление легких. И тогда мне точно конец. Лечиться мне не на что».

Я оперлась о ножку стола и с трудом заставила себя подняться. Тело было чужим, деревянным. Достала из кармана влажную салфетку, неловко обмотала ею кровоточащий палец. Затянула потуже.

Подошла к рулону минваты — моей постели на эту бесконечную ночь. Сбросила с головы мокрый свитер, распустив влажные, спутанные волосы по плечам. Легла на жесткий пеноплекс, свернувшись в тугой комок и натянув куртку на самые уши.

Я смотрела на темный экран телефона, который лежал рядом на ящике с инструментами. В нем была вся моя прошлая жизнь. И вся эта жизнь теперь оказалась дешевой подделкой.

Вдруг экран ярко вспыхнул, разрезав темноту. Телефон завибрировал, отбрасывая резкий, пугающий звук в тишину пустой квартиры. Входящий звонок.

Сердце больно ударилось о ребра. Артур? Неужели он одумался? Неужели это была какая-то дикая, жестокая ошибка, и он звонит, чтобы сказать, что едет за мной?

Я вскочила, не обращая внимания на боль, и дрожащими руками схватила трубку.

На экране светился незнакомый номер, начинающийся на 8-800.

Надежда, робко вспыхнувшая было в груди, тут же погасла, оставив после себя едкий привкус пепла. Это не Артур. Это реальность.

Телефон продолжал вибрировать в ладони. Настойчиво. Безжалостно. Это звонили из банка. Те самые люди, которые утром пообещали пустить меня по миру. Они звонили сейчас, на ночь глядя, чтобы напомнить: мой сегодняшний бытовой ад — это только репетиция.

Настоящий ад еще даже не открыл свои двери.

Глава 9. Звонок из банка

Вечер опустился на Москву мокрым одеялом. Когда рабочие ушли, тишина недостроенной квартиры стала оглушительной, смешавшись с запахом сырой грунтовки и бетонной пыли. Я сидела в углу на рулоне утеплителя. Правая рука, на которой я сорвала ноготь о банку консервов, пульсировала горячей болью. Обрывок влажной салфетки на пальце насквозь пропитался кровью. Холод сковывал мышцы, и я натянула куртку Романа по самый нос, пытаясь согреться её надежным запахом дерева и стружки. Но внутри меня всё равно жил абсолютный лед.

Экран телефона продолжал безжалостно вибрировать, разрезая темноту пульсирующим светом. Мелькнула детская мысль не брать трубку, но финансовые монстры не исчезают, если просто закрыть глаза. Дрожащей рукой я приняла вызов.

— Слушаю, — прошелестела я.

— Елизавета Волкова? — раздался металлический, лишенный эмоций женский голос. — Служба взыскания банка. У вас огромная задолженность по кредиту.

— По какому кредиту? — я в панике прижала телефон к уху. — Я ничего не брала! Это какая-то ошибка!

— Вы выступаете поручителем по кредиту компании Артура Соболева, — холодно отрезала оператор. — Платежи прекратились. Теперь долг переходит на вас. Двенадцать миллионов четыреста пятьдесят тысяч рублей.

Воздух в легких закончился. Двенадцать миллионов рухнули на меня, как надгробная плита.

— Подождите… — прошептала я сквозь слезы отчаяния. — Меня подставили! Вчера он забрал мой бизнес и заблокировал мои карты! У меня нет таких денег!

— Банк не интересуют ваши личные обстоятельства между партнерами, — скрипнула система. — Вы обязаны внести всю сумму до завтрашнего дня. Иначе мы инициируем изъятие вашей недвижимости на улице Солянка.

— Нет! — сорвалась я на крик, выпуская наружу сдерживаемую весь день истерику. — Это единственное, что у меня осталось! Вы не можете выгнать меня на улицу!

— Можем, по решению суда. Рекомендую найти средства...

— Да подавитесь вы! — закричала я, захлебываясь слезами. — Идите к Артуру, это его долги! У меня даже на еду нет ни копейки, я сижу на голом бетоне!

В коридоре лязгнул замок. Я не услышала шагов из-за рыданий, пока широкий луч фонаря не выхватил из мрака мою дрожащую фигуру. От неожиданности я выронила телефон. В комнату вошел Роман. В одной руке — фонарь, в другой — объемный крафтовый пакет. Он молча поднял мой аппарат с керамзита.

— Алло, девушка? — его голос прозвучал густо и абсолютно спокойно. — Слушай сюда. Абонент недоступен. Все претензии — в суд. Будете звонить по ночам — получите встречный иск за телефонный харассмент. Бывай.

Он сбросил вызов и сунул телефон в карман.

Я сидела, сжавшись в комок. Зубы отбивали дробь. Я ждала, что он начнет орать за нарушение правила «никаких истерик» и выставит меня за дверь. Но Роман лишь поставил фонарь на стол, чтобы свет мягко отражался от потолка, и подошел ко мне.

— Вставай, — сказал он тихо.

Я замотала головой, пряча заплаканное лицо в воротник его куртки. Его большие, теплые руки легли мне на плечи и непреклонно потянули вверх. Ноги затекли, я пошатнулась, и Роман на секунду прижал меня к себе. От него пахло морозным вечером и спокойствием, которое заземляло лучше любых таблеток.

— Иди к столу.

Я поплелась к импровизированному столу из гипсокартона. Роман пододвинул мне строительное ведро с куском чистого пеноплекса вместо стула. Я села, обессиленная истерикой.

Он развернул крафтовый пакет, и по выстуженной квартире поплыл невероятный запах. Жареное на углях мясо, горячее тесто, сыр. Мой пустой желудок издал мучительный стон. Роман достал горячие фольгированные контейнеры, приборы и два термостакана.

— Проблемы проблемами, а обед по расписанию, — произнес он, сдергивая крышки.

Внутри оказались истекающий соком кусок мяса, хачапури и дольки картофеля. В прошлой жизни Артур пришел бы в ужас от таких калорий, заставляя меня питаться салатами. Сейчас же я готова была продать душу за один картофельный ломоть.

— Ешь, — Роман вложил мне в руку вилку.

Я набросилась на еду с первобытной жадностью. Почти не жуя, обжигая нёбо горячим сыром. Это была самая вкусная еда за всю мою жизнь. Роман стоял у кирпичной стены, пил чай и молча наблюдал. Из его темных глаз исчезли утренняя насмешливость и раздражение. Теперь его взгляд был тяжелым и полным неожиданного сочувствия. Он видел не «фифу из приложения», а сломанную, голодную женщину.

Когда голод отступил, я осознала, как выгляжу: чумазая, чавкающая, с перевязанным грязной тряпкой пальцем. Лицо вспыхнуло от стыда.

— Извини, — я опустила вилку. — Я, наверное, выгляжу ужасно.

— Ты выглядишь как человек, не евший двое суток, — спокойно ответил он. — Запивай.

Сладкий чай с чабрецом обжег горло, и тепло начало разгонять ледяную дрожь.

Взгляд Романа зацепился за мою правую руку.

— Что с рукой?

— Ничего. Ноготь сломала.

— Покажи, — он безапелляционно протянул ладонь.

Он осторожно размотал окровавленную салфетку. Ноготь был сорван до мяса, фаланга распухла. Роман выругался сквозь зубы:

— Полпальца оторвано. Как умудрилась?

— Пыталась открыть фасоль, — я кивнула в темный угол на банку с неоткрытым кольцом.

В его глазах мелькнуло понимание всей глубины моего бытового кретинизма. Роман молча достал из рюкзака аптечку.

— Будет щипать.

Он полил палец средством. Я дернулась, но он крепко удержал мое запястье.

— Тихо, тихо, сейчас пройдет, — пробормотал он бархатным голосом.

Он наложил мазь и начал бинтовать. Его грубые пальцы двигались ловко и нежно. «Зеленый флаг», — вспомнилось мне. Мужчина, который не читает нотации, а молча привозит еду и бинтует раны. Артур скривился бы от вида крови и попросил не пачкать салон.

Завязав узелок, Роман констатировал:

— Жить будешь. А теперь рассказывай, технадзор. Что за долг?

Признаваться в собственной тупости было больно, но я рассказала всё. Про салон, свадьбу, подсунутые утром документы. Про хищную Карину в ресторане, фразу «отработанный материал» и то, как Артур подложил мне этот кредит.

Роман слушал, не перебивая. Его лицо каменело, а на скулах ходили желваки. Повисла тяжелая тишина. Я ждала, что он назовет меня дурой, но он лишь покрутил связку ключей.

— Забрал бизнес, дом, машину и повесил свои долги, чтобы прикрыть махинации, — медленно проговорил он. — Классическая схема. Подлец. Гнида.

В его глазах была только холодная, расчетливая ярость на ситуацию. От этих простых слов мне стало легче. Внутренняя пружина расслабилась — я не сумасшедшая, я действительно жертва.

— Я не смогу выплатить эту сумму, Роман. Они пустят квартиру с молотка. Мне конец.

— Забрать единственное жилье не так просто, если грамотно упереться в суде, — хмыкнул он.

— Суды требуют дорогих юристов. У меня нет даже на метро.

— Юристы разные бывают, — задумчиво протянул Роман, словно просчитывая варианты, и решительно встал. — Хватит драмы на сегодня. Банк ночью не приедет.

Закинув рюкзак на плечо, он кивнул на свернутый тюк у двери:

— Привез тебе зимний спальник. Будешь спать как нормальный человек, а не мерзнуть под курткой.

Слова застряли в горле. Он приехал в нерабочее время, привез еду, аптечку, тепло.

— Зачем ты со мной возишься? — сорвалось у меня. — Я проблемная. Я… отработанный материал.

Роман замер и медленно обернулся. Его взгляд пронзил меня насквозь.

— Никогда больше не повторяй эту фразу. Слышишь? Ты живая. Да, тебя потрепала жизнь и предал близкий. Бывает, я сам терял всё под ноль. Но если ты поверишь, что ты мусор — ты им станешь. Поняла?

— Поняла, — выдохнула я.

Он положил руку на замок:

— Завтра утром парни не придут, пусть стяжка сохнет. Я приеду к десяти, привезу кофе, и мы подумаем, что делать с твоим долгом.

— Мы? — эхом отозвалась я.

— Мы. На моем объекте от коллекторов не умирают. Это портит карму.

Он вышел. Я закрыла дверь на два оборота. Впервые за эти адские дни я чувствовала себя в безопасности. Снаружи был злой мир, а здесь пахло едой, мазью и надеждой.

Забравшись в пухлый спальник по самый нос, я расслабилась. Я почти уснула, когда телефон резко звякнул. Сообщение с незнакомого номера, но стиль был безошибочен:

«Надеюсь, понравилось шоу с банком, Лиза. У тебя есть сутки, чтобы самой переписать квартиру в счет долга. Или я сотру тебя в пыль. Не заставляй марать руки».

Вместо паники по венам разлилось ледяное спокойствие. Я вспомнила взгляд Романа и его слова: «Ты не материал».

— Стереть в пыль? — прошептала я в темноту. — Ну попробуй, Артур. Я уже в бетоне, а он царапается.

Завтра будет новый день. И завтра мы дадим отпор.

Глава 10. Электричество (Искра)

День тянулся мучительно долго, напоминая вязкую серую патоку.

Роман, как и обещал, приехал утром, но буквально на десять минут. Влетел в квартиру стремительный, собранный, с двумя стаканами горячего кофе и пакетом из пекарни.

— На другом объекте прорвало трубу, топят соседей снизу, мне нужно быть там, — бросил он, на ходу скидывая мне на телефон какую-то инструкцию. — У парней сегодня выходной, пусть стяжка сохнет, так что будешь тут одна. Сиди тихо, ешь, грейся в спальнике. Вечером вернусь, доделаю щиток. Если кто-то будет ломиться — звони сразу мне.

И исчез, оставив после себя запах утренней свежести и терпкого парфюма.

Оставшись одна, я пыталась найти себе занятие, чтобы не сойти с ума от мыслей. Подмела кухню старым веником. Собрала строительный мусор в плотные черные мешки. Переложила свои жалкие пожитки — два костюма из химчистки и косметичку — на подоконник, подальше от цементной пыли.

Но к шести вечера холод взял свое. Температура за окном упала, и стылый осенний воздух начал просачиваться сквозь щели в недостроенных стенах. Я сидела на своем пеноплексовом «троне», укутавшись в спальник по самый подбородок, и смотрела, как изо рта вырываются облачка пара. Телефон, заряженный от пауэрбанка, лежал рядом. Я перечитывала вчерашнее вечернее сообщение Артура про «сотру в пыль» раз за разом, пока слова не потеряли смысл, превратившись в бессмысленный набор пикселей.

В начале восьмого раздался громкий, уверенный стук в дверь. Звонка здесь, естественно, не было, и от этого резкого звука в пустой квартире я инстинктивно сжалась.

— Лиза, открывай. Это я, — раздался из-за двери знакомый, чуть хриплый голос.

Я выпуталась из спальника. Ноги окоченели так, что я едва не упала, сделав первый шаг. Подойдя к двери, я повернула ключ на два оборота и распахнула створку.

В коридоре загорелся луч фонаря. Роман шагнул в квартиру.

— Ну что, технадзор, сосульками еще не обросла? — его голос густым эхом разнесся по комнате.

— Почти, — стуча зубами, ответила я. — Еще пара часов, и можно было бы сдавать меня в музей ледяных скульптур.

Роман прошел на кухню. В одной руке он держал тяжелую желтую «пушку» — промышленный тепловентилятор, а в другой — металлический термос. Под светом уличного фонаря, пробивающегося сквозь пленку на окне, я увидела, что он выглядит измотанным. На джинсах — серые разводы от воды и штукатурки, под глазами залегли темные тени, а на скуле виднелась свежая царапина.

Он со стуком опустил тепловую пушку на бетонный пол.

— Сразу включить не выйдет, — предвосхищая мой вопрос, сказал он. — Мимо счетчика запитываться нельзя, а внутриквартирную разводку я еще не дособрал. Сначала нужно доделать щиток. Так что держи, — он протянул мне термос. — Горячий чай с чабрецом и лимоном. Грейся изнутри, пока я работаю.

Я обхватила ледяными пальцами горячий металл термоса. Одно это прикосновение уже казалось спасением.

— Иди садись, — он кивнул на мой спальник. — Я быстро.

Роман скинул кожаную куртку, оставшись в черной водолазке, плотно облегающей широкие плечи. От него пахло бензином и уличным холодом. Я послушно забралась обратно в свой угол, открутила крышку термоса и сделала глоток. Горячий, обжигающе сладкий чай прокатился по пищеводу, и внутри начал разливаться уютный островок тепла.

— Трудный день? — спросила я, глядя, как он достает из рюкзака инструменты: кусачки, отвертки, моток изоленты.

— Нормальный, — он пожал плечами, направляясь к стене с проводами. — На другом объекте рабочие пробили трубу отопления. Пришлось нырять в кипяток, перекрывать стояк, потом успокаивать соседей снизу. Классика.

Он говорил об этом так обыденно, словно речь шла о покупке хлеба. Я представила Артура, у которого любая мелкая накладка (например, если водитель подал машину на пять минут позже) вызывала многочасовую истерику и крики на подчиненных. Роман же просто нырнул в кипяток и решил проблему.

Он встал на небольшую стремянку, направил настенный фонарь на распотрошенный щиток и принялся за работу. Я сидела в паре метров от него, потягивая чай, и не могла оторвать взгляд от его рук.

Это были руки человека, который умеет создавать и чинить. Сильные пальцы с мозолями, выступающие вены на предплечьях. Он зачищал провода специальным инструментом — одно точное, выверенное движение, и пластиковая оплетка слетает, обнажая блестящую медную жилу. В этом была какая-то гипнотическая, первобытная мужская эстетика, на которую хотелось смотреть бесконечно.

— У тебя кружка дрожит, — вдруг произнес он, не оборачиваясь. — Замерзла или опять что-то случилось?

Я опустила взгляд. Металлическая крышка-чашка в моих руках действительно мелко вибрировала.

— Случилось.

Роман замер. Медленно опустил кусачки и повернул ко мне голову. В резком свете его глаза казались совсем черными.

— Рассказывай.

Я поставила термос на пол. Достала из кармана телефон, разблокировала экран и открыла переписку.

— Он написал мне вчера вечером. После того, как звонили из банка.

Роман спустился со стремянки. Подошел ко мне, остановившись так близко, что я почувствовала запах его одеколона. Он молча протянул руку. Я вложила телефон в его широкую ладонь.

Роман пробежался глазами по строчкам. Его лицо превратилось в каменную маску. Челюсти сжались, скулы заострились.

— «Сотру в пыль», значит, — тихо, почти ласково повторил он. Но от этой ласковости по моей спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в комнате.

Он вернул мне телефон. Задумчиво посмотрел в темное окно, переваривая прочитанное.

— И что ты ему ответила? — спросил он наконец.

— Ничего.

— Правильно. С шантажистами не ведут переговоров. Любой твой ответ он расценит как слабость.

— Рома, у меня сутки, — мой голос предательски дрогнул. — Если я завтра не приеду и не подпишу отказ от квартиры, он пустит в ход свои связи. У него адвокаты, служба безопасности... Он меня уничтожит. Я не знаю, как с ним бороться. У меня даже ногтей не осталось, чтобы царапаться.

Я нервно спрятала правую руку с забинтованным пальцем в рукав.

Роман шагнул ко мне. Воздух между нами вдруг стал густым, наэлектризованным.

Он присел передо мной на корточки, оказавшись лицом к лицу.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я подняла глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни сомнений. Там была абсолютная, тяжелая уверенность хищника, который знает свою территорию.

— У него, может, и есть служба безопасности, — негромко произнес Роман, чеканя каждое слово. — А у тебя есть я.

Я замерла, перестав дышать.

— Запомни, Лиза. Я своих не бросаю. А ты теперь на моем объекте. Никто сюда не сунется. Ни твой бывший, ни коллекторы, ни кто-либо еще. Поняла?

— Почему? — вырвалось у меня. Этот вопрос мучил меня с той самой секунды, как он привез мне горячую еду. — Почему ты это делаешь? Мы знакомы два дня. Я для тебя — просто геморройный заказчик, который не может оплатить счет. Зачем тебе ввязываться в этот конфликт?

Роман криво, горько усмехнулся. Морщинки в уголках его глаз стали резче.

— Потому что я знаю, каково это — когда тебя стирают в пыль самые близкие люди.