Любовь под ключ

Четвертый этаж.

Я тихо застонала.

Но выбора не было.

Я потащила свою ношу вверх. Ступени были высокими, стертыми посередине миллионами шагов за сто лет. Перила липкие.

На втором этаже кто-то курил на площадке. Я прошла мимо, вжав голову в плечи, стараясь не встречаться взглядом с темной фигурой у окна.

На третьем за дверью орали друг на друга мужчина и женщина. Звук бьющейся посуды эхом разносился по лестнице, заставляя вздрагивать.

Четвертый этаж.

Я остановилась перед дверью с номером 12.

Моя квартира.

Я ожидала увидеть новую стальную дверь — я ведь оплачивала её в первом транше! В смете черным по белому было написано: «Демонтаж старой двери, установка сейф-двери премиум-класса с шумоизоляцией».

Вместо этого передо мной была старая, деревянная дверь, обитая дерматином, из которого клочьями торчала рыжая вата. На ней мелом было коряво написано «Ремонт».

Меня кинули.

Еще и здесь. Подрядчик взял деньги за дверь и не поставил её. Или поставил самую дешевую времянку, а разницу положил в карман.

Я толкнула створку.

Она подалась со скрипом. Не заперто.

Сердце ухнуло вниз.

Если не заперто, значит, там кто-то есть? Бомжи? Наркоманы? Или рабочие просто забыли закрыть объект на ночь?

Я шагнула в темноту прихожей.

Под ногами захрустело.

Запах.

Резкий, густой запах бетонной пыли, дешевого табака и сырой штукатурки.

— Эй? — позвала я. Голос дрожал и срывался. — Есть кто живой?

Тишина.

Только шум дождя за окном и мое собственное сиплое дыхание.

Я сделала еще шаг, вытянув руку вперед, как слепая.

Темнота была абсолютной, плотной, как вата. Окна, видимо, были занавешены или заклеены пленкой.

Я не видела ничего.

Ни стен, ни пола.

Я попыталась нащупать выключатель на стене слева. Пальцы скользнули по голому кирпичу. Шершавому, холодному, пыльному.

Никаких обоев. Никакой краски.

Голые стены.

Значит, ремонт идет? Или стоит? Или здесь вообще ничего не делали полгода?

Я сделала еще шаг — и зацепилась ногой за что-то твердое.

Мешок с цементом? Коробка с плиткой?

Я потеряла равновесие. Пакеты с одеждой, которые я прижимала к груди, перевесили.

Я полетела вперед.

Нелепо взмахнула руками, пытаясь ухватиться за пустоту.

Удар.

Колени пронзила острая боль — я упала на что-то твердое и рассыпчатое. Камни? Строительный мусор?

Ладони обожгло. Пленка на одежде лопнула с треском.

— Твою мать! — вырвалось у меня. Громко, с отчаянием, на всю пустую квартиру.

И в этот момент темнота взорвалась светом.

Где-то в глубине квартиры, там, где должна быть кухня, вспыхнул луч. Яркий, белый, ослепляющий.

Он ударил мне прямо в лицо, заставив зажмуриться до цветных кругов перед глазами.

— Стоять! — рявкнул мужской голос. Низкий, хриплый и очень злой. — Руки так, чтобы я видел! Не двигаться!

Я замерла на четвереньках, в грязи, среди рассыпанного керамзита, ослепленная фонарем.

Паника накрыла меня с головой.

Это не рабочие.

Это грабители. Я сама пришла в ловушку.

— Не подходите! — взвизгнула я, пытаясь отползти назад, к двери. — Я вызову полицию!

— Ты вызовешь? — голос усмехнулся. Зло и устало. — Я сейчас сам наряд вызову. Совсем страх потеряли? Уже внаглую лезете, даже дверь не ломаете?

Шаги. Тяжелые, уверенные. Звук подошв, сминающих бетонную крошку.

Луч света дернулся, скользнул по моим ногам, по грязному тренчу, по валяющимся рядом пакетам из химчистки, из которых вывалился рукав моего дорогого пальто.

— Ну и видок, — протянул голос. — Ты откуда такая нарисовалась, красавица? С помойки?

Я попыталась сфокусировать взгляд.

За лучом света стояла огромная темная фигура.

Мужчина.

Широкие плечи, какая-то рабочая куртка. И в руке у него было что-то тяжелое и металлическое.

Я поняла, что мой путь на дно закончился.

Я достигла дна.

И на этом дне меня ждал какой-то мужик с монтировкой.

Глава 5. Чужой (Встреча)

Луч фонаря бил в глаза, выжигая сетчатку. Я щурилась, пытаясь прикрыться ладонью, но свет был безжалостным, как прожектор на допросе.

Я сидела на корточках в куче строительного мусора, прижимая к груди грязные пакеты с одеждой, и чувствовала себя загнанным зверем.

Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая доступ кислороду.

— Я сказал, не двигаться! — рявкнул голос.

Он был низким, хриплым и вибрирующим от злости. Так рычит большая собака перед тем, как вцепиться в глотку.

Я увидела, как тень шагнула ко мне. Огромная, широкая. Мужчина.

В правой руке он держал что-то длинное и железное. Разводной ключ? Монтировку?

В левой — тот самый мощный строительный фонарь.

— Пожалуйста… — просипела я. Голос сел от холода и страха. — Не надо. Я не воровка.

— Ага, конечно, — он усмехнулся, и от этого звука у меня по спине пробежали мурашки. — А кто ты? Фея-крестная? Или закладчица, которая дверью ошиблась? Вали отсюда, пока я полицию не вызвал. Или пока сам тебя не вышвырнул.

Он сделал еще шаг. Подошвы его тяжелых ботинок с хрустом впечатались в керамзит.

Я вжалась спиной в шершавую кирпичную стену. Холод камня прошел сквозь мокрый тренч, касаясь кожи.

— Я хозяйка! — выкрикнула я, зажмурившись. — Это моя квартира! Я Волкова! Елизавета Волкова!

Тишина.

Только шум дождя за окном и мое прерывистое дыхание.

Луч света дернулся. Он больше не бил мне в лицо, а скользнул вниз. Осветил мои дрожащие руки, грязные колени, разорванный пакет с пальто, из которого торчал рукав цвета верблюжьей шерсти. Потом луч поднялся выше, осветив мое лицо.

Я моргнула, пытаясь рассмотреть его.

Он стоял в двух шагах.

Высокий. Очень высокий. Я со своими метр семьдесят пять едва доставала бы ему до подбородка.

На нем была серая футболка, вся в белесых разводах от штукатурки, и рабочие штаны с кучей карманов, оттянутых инструментами. Руки были грязными, в ссадинах и пыли. Мощные предплечья, перевитые венами.

Лицо было скрыто в полумраке, но я видела жесткую линию челюсти, трехдневную щетину и глаза. Темные, глубоко посаженные, смотрящие на меня со смесью презрения и недоверия.

— Волкова? — переспросил он. Тон был пропитан скепсисом, как губка водой. — Серьезно?

— Да! — я попыталась встать, но ноги затекли и не слушались. Пришлось остаться на полу, что было унизительно до слез. — Я собственница. У меня документы есть. В сумке.

Он хмыкнул. Опустил монтировку (или что это было), но фонарь не убрал.

— Волкова — это фифа из приложения, — сказал он, разглядывая меня как диковинное насекомое. — Я с ней договор подписывал. Там на аватарке была леди в пиджаке, с укладкой и взглядом королевы Англии. А ты…

Он сделал паузу, подбирая слово.

— А ты похожа на мокрую курицу, которую протащили через канализацию. Без обид.

Меня словно пощечиной ударили.

Я, Елизавета Волкова, которая тратила на уход за собой больше, чем средний житель этого города зарабатывает за год, сижу в грязи, и какой-то работяга называет меня курицей.

Гнев — это хорошее топливо. Он выжег страх.

Я рывком поднялась на ноги. Пошатнулась, схватилась за стену, но устояла.

Вздернула подбородок, стараясь вернуть себе хоть каплю достоинства, несмотря на то, что с волос капала грязная вода.

— Выбирайте выражения, — процедила я ледяным тоном, который обычно заставлял моих администраторов бледнеть. — Я требую объяснений. Кто вы такой? И что вы делаете в моей квартире ночью? Я не нанимала сторожа. Я нанимала строительную фирму. Где прораб?

Он рассмеялся. Это был короткий, лающий смех, от которого в пустой квартире возникло эхо.

— Требует она, — он покачал головой. — Ну, раз требуешь…

Он шагнул ко мне вплотную.

От него пахло не дорогим парфюмом, к которому я привыкла, а чем-то резким, живым и грубым. Древесной стружкой, табаком и металлом. Странно, но этот запах не вызывал отвращения. Он был… настоящим. Заземляющим.

— Я Роман, — сказал он просто. — Владелец фирмы «Монолит», с которой вы, Елизавета Дмитриевна, заключили договор. Электронно. Не глядя.

Я моргнула.

— Вы… владелец?

Я окинула взглядом его грязную футболку и пыльные ботинки.

— А выглядите как разнорабочий.

— Жизнь такая, — он пожал плечами. — Мой электрик, Вася, ушел в запой три дня назад. У него, видите ли, душа болит. А у меня сроки горят. И в договоре, который вы подписали, прописана конская неустойка за каждый день просрочки сдачи этапа. Вы же сами настояли на этих пунктах. «Жесткие дедлайны, никаких оправданий». Помните?

Я помнила. Я действительно просила юриста составить максимально жесткий договор, чтобы «эти строители не расслаблялись». Тогда мне казалось это правильным менеджментом.

— И что? — спросила я. — У вас нет других электриков?

— Другие на объектах. А этот этап нужно сдавать, иначе штраф. Вот я и приехал. Тряхнуть стариной, вспомнить молодость. Штроблю, тяну провода. Сам. Чтобы ваше высочество не выставило мне счет.

Он направил луч фонаря на стену за моей спиной. Там, в кирпиче, были свежие борозды, из которых торчали провода.

— Я тут работаю, — продолжил он, снова посветив на меня. — А тут вламываетесь вы. Ночью. Без звонка. В таком виде. Что я должен был подумать? Что вы с инспекцией приехали? Проверить качество штробления коленями?

Я почувствовала, как краска заливает лицо. Даже в темноте это, наверное, было видно.

— У меня… форс-мажор, — выдавила я.

— Заметно, — кивнул он. — Судя по тому, что вы в грязи по уши, форс-мажор был веселым. Пешком шли?

— Пешком, — огрызнулась я, отряхивая ладони. — И под дождем.

Он вздохнул, убрал фонарь от моего лица и посветил на пол.

— Ладно. Допустим, вы Волкова. Паспорт есть?

— Есть.

— Покажите.

Я начала рыться в сумке. Пальцы не слушались, дрожали. Я выронила ключи от машины (бесполезные), помаду, расческу. Наконец, нашла паспорт.

Протянула ему.

Он взял документ своими огромными, шершавыми пальцами. Открыл. Посветил на фотографию.

Там я была другой. Идеальная укладка, уверенный взгляд, легкая улыбка. Женщина, у которой всё под контролем.

Он перевел взгляд с фото на меня. На мои слипшиеся волосы, размазанную тушь, бледное лицо.

— Да уж, — хмыкнул он. — Жизнь вас потрепала, Елизавета Дмитриевна. Фотошоп творит чудеса, но сходство есть. Глаза те же. Злые.

Он вернул мне паспорт.

— Ну, добро пожаловать на объект. Только каски у меня лишней нет. И бахил тоже.

Он развернулся и пошел вглубь квартиры.

— Закройте дверь, дует, — бросил он через плечо. — И не наступайте на гофру на полу, раздавите.

Я стояла, прижимая к себе паспорт, и не могла сдвинуться с места.

Он ушел? Просто так?

— Подождите! — крикнула я.

Он остановился. Обернулся, осветив меня сбоку.

— Чего еще? Вы проверили? Я работаю. Претензии есть? Если нет — до свидания. Приезжайте завтра в рабочее время, когда тут будет светло и чисто.

— Я не могу уехать, — тихо сказала я.

— Почему? Такси вызвать не можете? Телефон сел? Дам зарядку, не проблема.

— Нет, — я сглотнула ком в горле. — Мне… мне некуда ехать.

Он помолчал. Луч фонаря замер на моих руках, которые судорожно сжимали грязный воротник тренча.

— В смысле? — его голос стал серьезнее. — Домой езжайте. В тот особняк, адрес которого у вас в договоре указан.

— Нет у меня больше особняка, — слова вырвались сами, как выдох. — И дома нет. И денег нет. Ничего нет. Только эта квартира.

Роман шагнул назад, ко мне. Теперь он смотрел внимательно, без насмешки.

— Вы сейчас шутите?

— Похоже, что я шучу? — я развела руками, и пакеты с одеждой снова шлепнулись в грязь. — Я банкрот. Меня выгнали. Всё забрали. Я пришла сюда пешком, потому что у меня нет денег на метро. Это всё, что у меня осталось. Эти стены и… и вот это пальто.

Я указала на жалкую кучу на полу.

Он молчал. Я не видела его глаз, но чувствовала, как он сканирует меня. Пытается понять: вру я, играю какую-то роль или действительно сошла с ума.

— Вы хотите сказать, — медленно произнес он, — что собираетесь здесь жить? Прямо сейчас?

— Да.

— Здесь? — он обвел лучом пространство. — Леди, вы в своем уме? Посмотрите вокруг.

Он начал водить лучом по стенам.

— Стен нет. Пола нет — только стяжка, и та не везде высохла. Пыль столбом. Воды нет — стояки перекрыты, трубы меняем. Унитаз стоит в коробке, не подключен. Электричества нет — я работаю от временного щитка. Тут даже крысам неуютно. Температура — плюс десять, окна сифонят. Вы здесь околеете к утру.

— Я справлюсь, — упрямо сказала я, хотя зубы начали выбивать дробь. — Включите мне какой-нибудь обогреватель. И свет. Я лягу в углу. Я не буду мешать.

— Нет, — отрезал он. — Это стройплощадка. Объект повышенной опасности. Посторонним здесь находиться запрещено. Тем более ночевать. Если вам на голову упадет кирпич или вы влезете в оголенный провод — отвечать буду я. Мне уголовка не нужна.

— Я не посторонняя! — крикнула я. — Я собственница! Я имею право!

— А я подрядчик, который несет ответственность за объект! — он тоже повысил голос. — Пока вы не подписали акт приемки, здесь командую я. И я говорю: нет. Езжайте в отель. К подругам. К маме. Куда угодно. Здесь жить нельзя.

— У меня нет денег на отель! — заорала я, чувствуя, как истерика накрывает меня с головой. — Вы не понимаете?! У меня ноль! Ноль рублей! Мне не к кому идти! Все отвернулись! Если вы меня выгоните, я буду ночевать на лестнице, под вашей дверью!

Я замолчала, тяжело дыша. В тишине было слышно, как капает вода с моего плаща на бетон.

Роман смотрел на меня. Долго.

Потом он выругался. Грязно, витиевато.

— Твою мать!

Звон металла — он бросил свой инструмент на пол.

Подошел ко мне вплотную.

Я инстинктивно отшатнулась, но он не собирался меня бить.

Он посветил мне прямо в лицо. Я зажмурилась.

— Открой глаза, — приказал он.

Я открыла.

Он смотрел мне в зрачки. Внимательно, цепко.

— Ты не под кайфом? — спросил он жестко.

— Нет. Я просто устала. И замерзла.

— Ела когда?

— Утром. Кофе.

Он вздохнул. Провел ладонью по лицу, скребя щетину.

— Так. Ясно.

Он наклонился и поднял мои пакеты с одеждой. Легко, одной рукой, будто они ничего не весили.

— Идем.

— Куда? — испугалась я. — Выгоняете?

— Вглубь иди, говорю. Там, где кухня, меньше дует. И там есть розетка.

Я не поверила своим ушам.

— Вы… вы разрешаете?

— Я не разрешаю, — буркнул он, шагая в темноту. — Я нарушаю все мыслимые инструкции. Но выкидывать бабу на улицу в дождь — это еще хуже. Идем, пока я не передумал.

Я поплелась за ним, спотыкаясь на неровном полу.

Мы прошли через коридор в то, что должно было стать кухней-гостиной. Здесь действительно было чуть теплее. Окно было затянуто плотной пленкой.

Посреди комнаты стоял раскладной стол, заваленный чертежами, и пара ящиков с инструментами. В углу лежал свернутый рулон утеплителя.

Роман бросил мои вещи на ящик.

Поставил фонарь на стол, направив его в потолок. Свет рассеялся, стало не так страшно. Тени по углам стали мягче.

— Садись, — он кивнул на рулон утеплителя. — Это самое чистое место здесь.

Я села. Ноги подогнулись, и я рухнула на этот колючий, шуршащий сверток, как мешок с картошкой.

Сил не было. Адреналин, который гнал меня через весь город, закончился, оставив после себя звенящую пустоту. Мокрый плащ лип к спине, ледяная дрожь пробирала до костей. Зубы стучали так, что я не могла их разжать.

Я перевела взгляд на свои пакеты из химчистки, валяющиеся на ящике.

— Можно... — я запнулась, обхватив себя руками. — Отвернитесь, пожалуйста. Мне нужно снять мокрое.

Роман посмотрел на меня, молча кивнул и отвернулся к стене, делая вид, что очень увлечен щитком.

Трясущимися руками я стянула грязный плащ и влажный кашемировый свитер. Вытащила из разорванного чехла сухой шерстяной костюм. Ткань пахла лавандой и нормальной жизнью. Я торопливо влезла в него, чувствуя, как уходит самая страшная сырость, но согреться до конца всё равно не могла — внутри будто поселился кусок льда.

— Всё, — тихо сказала я, садясь обратно на минвату.

Роман повернулся. Оценил мой вид.

— М-да. Картина маслом. «Приплыли», — вздохнул он.

Он снял с себя куртку. Плотную, рабочую, на флисе. Остался в одной футболке.

Подошел и набросил куртку мне на плечи.

Она была тяжелой, теплой и пахла им. Этот запах окутал меня, как кокон.

— Спасибо, — прошептала я.

Он не ответил. Отошел к столу, порылся в рюкзаке. Достал термос.

Открутил крышку. В воздух поднялся пар. Запахло кофе. Не дорогим эспрессо, а простым, растворимым кофе, но сейчас этот запах показался мне божественным.

Он налил дымящуюся жидкость в крышку термоса.

— На. Пей. Сахара там дофига, тебе сейчас надо. Мозги включить.

Я взяла крышку обеими руками, пытаясь согреть ледяные пальцы.

Сделала глоток.

Горячо. Сладко. Отвратительно и прекрасно одновременно.

Тепло разлилось по пищеводу, достигло желудка. Дрожь начала отступать.

Роман прислонился бедром к столу, скрестив руки на груди. В свете фонаря его бицепсы казались литыми.

Он смотрел на меня. Теперь в его взгляде не было презрения. Было любопытство. И что-то еще… Жалость? Нет, скорее, недоумение.

— Ну рассказывай, Волкова, — сказал он тихо. — Кто тебя так?

Я подняла на него глаза.

Впервые за этот бесконечный день кто-то смотрел на меня не как на функцию, не как на кошелек и не как на мусор.

Он смотрел на меня как на человека.

И меня прорвало.

Нет, я не стала рассказывать подробности. Я просто закрыла лицо ладонями и заплакала.

Тихо, беззвучно. Слезы текли по щекам, капали в кофе.

Я плакала от усталости, от обиды, от того, что сижу на куче минваты в чужой куртке и пью кофе из крышки термоса с незнакомым мужиком, который оказался человечнее, чем мой жених.

Он не стал меня утешать. Не стал говорить глупостей вроде «всё будет хорошо».

Он просто стоял рядом. Молча. Охраняя мою истерику.

И это было лучшее, что он мог сделать.

Когда я немного успокоилась и вытерла лицо рукавом его куртки (господи, стыдно-то как), он спросил:

— Телефон дай. Заряжу.

Я протянула ему свой мертвый смартфон.

Он подключил его к пауэрбанку, который лежал на столе. Экран загорелся.

— Связь тут ловит хреново, — предупредил он. — Стены толстые.

— Мне некому звонить, — сипло сказала я.

— Понятно.

Он помолчал.

— Значит так, хозяйка. Сегодня ночуешь здесь. Я закончу с проводкой через час и уеду. Закроешься изнутри на задвижку. Я покажу как. Утром, в восемь, придут мои орлы. Бригада. Они шумные, матом ругаются, но безобидные. Я их предупрежу, чтобы не орали.

— Спасибо, — снова сказала я.

— Не за что, — он отмахнулся. — Но учти. Это разовая акция. Завтра будем решать, что с тобой делать. Жить на стройке нельзя. Это не каприз, это факт. Тут пыль цементная, легкие посадишь. Воды нет. Мыться негде.

— Я что-нибудь придумаю, — соврала я. Я знала, что ничего я не придумаю.

— Ну-ну. Придумает она.

Он отошел к стене, взял перфоратор.

— Я буду шуметь. Потерпишь?

— Мне всё равно.

— Вот и славно. Допивай кофе и ложись. Вон там, — он кивнул на угол, где лежали еще какие-то упаковки. — Я тебе подложку постелил из пеноплекса. Жестко, но тепло. Куртку оставь себе.

Он надел защитные очки, повернулся к стене и нажал на курок.

Взвыл перфоратор. Звук ударил по ушам, пыль полетела во все стороны.

Но странное дело.

Этот адский шум не раздражал. Наоборот.

Он был монотонным, рабочим, живым.

Это был звук того, что кто-то делает дело. Чинит. Строит.

Не болтает, не врет, не подписывает бумажки. А просто работает.

Я допила кофе. Свернулась калачиком на листах пеноплекса, укрывшись его курткой с головой.

От куртки пахло мужчиной.

Под этот грохот и этот запах я провалилась в сон, как в черную яму.

И впервые за день мне не было страшно.

***

Дорогие читатели!

Большое спасибо, что заглянули в мою историю!

Добавляйте в библиотеку, чтобы не потерять и ставьте звездочку — это очень меня мотивирует :)

Подписывайтесь на меня, так мы точно не потеряемся:

https://litnet.com/shrt/_DCl

Глава 6. Утро в бетоне

Первым, что я почувствовала, был запах.

Не привычный аромат кондиционера для белья и озона, не запах кофе, который готовит машина на первом этаже.

Это был запах чужого мужчины.

Терпкий, густой микс из древесной стружки, табака и чего-то теплого, животного. Этот запах был везде — он забился мне в нос, пропитал волосы, он укутывал меня, как кокон.

Я открыла глаза.

Вместо высокого белого потолка с лепниной я увидела серый, шершавый бетон, по которому змеились черные провода в гофре.

Вместо мягкого матраса подо мной было что-то жесткое и ребристое.

Я попыталась пошевелиться, и тело отозвалось такой болью, будто меня всю ночь били палками. Шея затекла, спина ныла, ноги гудели.

Память вернулась не сразу. Секунду я лежала, тупо глядя на свисающую с потолка лампочку Ильича, и пыталась понять, в каком я отеле.

А потом реальность обрушилась на меня бетонной плитой.

Артур. Ресторан. «Отработанный материал». Дождь. Химчистка.

Я в своей квартире на Солянке. Я сплю на куче утеплителя, укрытая курткой прораба, которого видела первый раз в жизни.

Я резко села. Голова закружилась.

В комнате было светло. Серый утренний свет пробивался сквозь заклеенное пленкой окно, высвечивая миллионы пылинок, танцующих в воздухе.

Вокруг царил хаос. Мешки со смесями, стопки гипсокартона, инструменты. Мои пакеты с одеждой валялись на ящике, как куча мусора.

Я посмотрела на себя.

Шерстяной костюм, который я надела ночью, собрал на себя всю бетонную пыль и покрылся серыми разводами. От запаха химчистки и лаванды не осталось и следа.

Я потянулась к столу и вытащила шнур из пауэрбанка Романа. Спасибо ему — не забрал зарядник, когда уезжал за кофе. Сто процентов батареи. Хоть где-то в моей жизни остался полный заряд. Я посмотрела в черный экран телефона как в зеркало.

Господи.

Из отражения на меня смотрела панда-алкоголичка.

Тушь размазалась черными кругами до середины щек. Тональный крем пошел пятнами. Волосы, моя гордость, мое идеальное каре, превратились в слипшееся, торчащее во все стороны гнездо.

Я выглядела не просто плохо. Я выглядела жалко.

Как женщина, которая ночевала на вокзале.

Собственно, так оно и было.

Мне захотелось в душ. До зуда, до дрожи. Смыть с себя эту грязь, этот позор, этот запах стройки.

Но душа не было.

Я вспомнила слова Романа: «Воды нет. Стояки перекрыты».

Я огляделась в поисках хоть какой-то воды. На столе стояла початая пятилитровая бутылка.

Я схватила её, жадно сделала несколько глотков прямо из горла. Вода была ледяной, с привкусом пластика, но мне показалось, что это нектар.

Потом налила немного в ладонь, попыталась умыться. Ледяная вода только размазала грязь по лицу. Салфеток не было. Полотенца не было.

Я вытерлась рукавом свитера. Всё равно его уже не спасти.

В животе заурчало. Громко, требовательно. Последний раз я ела вчера утром — тот самый ненавистный эспрессо.

Я огляделась. На столе лежал пакет с сушками. Видимо, еда Романа.

Я, как воровка, вытащила одну сушку. Она была каменной, с маком. Я грызла её, чувствуя, как крошки падают на колени, и думала: вот он, завтрак светской львицы.