Любовь под ключ

Вдруг в коридоре лязгнула щеколда.

Я замерла, не дожевав сушку.

Звук открывания двери прозвучал как выстрел.

Роман?

Он сказал, что приедет в восемь. Я посмотрела на телефон. 07:55. Пунктуальный, черт бы его побрал.

Дверь со скрипом открылась.

И тут я услышала не один голос, а целый хор. Громкий, грубый, мужской гул.

— …да я тебе говорю, Михалыч, там стояк надо варить, а не на хомуты сажать!

— Не учи отца, и баста! Тащи правило, сейчас стяжку проверим.

— Слышь, а че свет горит? Романыч забыл выключить?

Меня сковал ужас.

Это не Роман. Это бригада. Те самые «орлы», о которых он говорил.

Я вскочила, прижимая к груди куртку Романа, как щит. Куда бежать?

Здесь не было дверей. Только пустые проемы. Я была как на ладони в этой проклятой кухне-гостиной.

Я попыталась спрятаться за стопку гипсокартона, но было поздно.

В комнату ввалились трое.

Первым шел коренастый мужик в кепке и грязном комбинезоне, с ящиком инструментов в руке. За ним — высокий, тощий парень с лестницей-стремянкой. И замыкал шествие пожилой мужчина с усами, похожий на моржа.

От них пахло улицей, дешевыми сигаретами и перегаром.

Они увидели меня одновременно.

Коренастый замер, чуть не уронив ящик. Тощий врезался в него сзади стремянкой.

— Опа… — выдохнул коренастый.

В комнате повисла звенящая тишина.

Три пары глаз уставились на меня.

На женщину с размазанным лицом, в грязном дорогом свитере, сжимающую мужскую куртку и недоеденную сушку.

Я чувствовала, как краска заливает лицо, шею, уши. Мне хотелось провалиться сквозь бетон, прямо к соседям снизу. Пусть лучше они на меня орут, чем эти взгляды.

В них не было похоти. В них было недоумение. Брезгливость. И немой вопрос: «Ты чья, чучело?»

— Эт че такое? — спросил усатый, почесывая нос. — Бомжиху, что ли, пустили погреться?

— Ты глянь, она в куртке Романа Сергеича, — заметил тощий. — Может, это его… того?

— Кого «того»? — хмыкнул коренастый. — У Сергеича вкус есть. А это… кикимора какая-то.

Слезы обиды подступили к горлу.

— Я не кикимора, — просипела я. Голос дрожал. — Я хозяйка квартиры.

Они переглянулись.

— Хозяйка? — усатый сплюнул на пол (на мой пол!). — Волкова, что ль? Да не гони. Нам показывали фотку заказчицы. Там баба — огонь, вся в золоте. А ты… Ты как сюда попала, мать? Дверь взломала?

— Я ничего не ломала! — я отступила назад, упираясь спиной в холодную стену. — Уходите! Я сейчас… я сейчас полицию вызову!

— Ты смотри, пугает, — коренастый сделал шаг ко мне. — Слышь, подруга, давай-ка на выход. Пока мы реально ментов не вызвали. Нам проблемы на объекте не нужны.

Я зажмурилась.

Сейчас они меня вышвырнут. Просто возьмут за шкирку и выкинут на лестницу, как нашкодившего кота. И будут правы. Я здесь никто. Грязь на их объекте.

— Отставить базар! — раздался властный голос от входа.

Рабочие мгновенно подобрались, как по команде «смирно».

В комнату вошел Роман.

Сегодня он выглядел иначе.

Вчера это был усталый работяга в пыли. Сегодня передо мной стоял Босс.

Он был в чистых джинсах, черной водолазке и кожаной куртке. Выбрит (почти), свеж, собран. В руке — стаканчик с кофе и бумажный пакет.

От него веяло такой уверенностью и силой, что воздух в комнате, казалось, стал плотнее.

Он окинул взглядом сцену: сжавшиеся рабочие, я в углу, похожая на испуганного зверька.

Его взгляд задержался на мне. На секунду в темных глазах мелькнуло что-то теплое, но он тут же спрятал это за маской профессионализма.

— Роман Сергеич! — начал оправдываться коренастый. — Тут это… тело какое-то. Говорит, хозяйка. Мы хотели выгнать…

— Я вижу, — спокойно перебил Роман. Он прошел мимо них, как ледокол сквозь льдины, и встал между мной и бригадой. Закрыл меня собой.

Он повернулся к рабочим.

— Знакомьтесь, орлы. Елизавета Дмитриевна Волкова. Собственница помещения. И ваш ночной кошмар на ближайшее время.

Рабочие вытаращили глаза.

— Да ладно… — протянул усатый. — Сергеич, ты шутишь? Эта?

— Михалыч, — голос Романа стал тихим, но от этого еще более угрожающим. — Ты хочешь обсудить внешность заказчика? Или, может, обсудим, почему у тебя в углу уровень пола на два сантиметра гуляет?

Михалыч поперхнулся и заткнулся.

— Елизавета Дмитриевна осуществляет… — Роман на секунду запнулся, глядя на мой растрепанный вид, и уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке, — …авторский и технический надзор. Лично. С полным погружением в среду. Проверяет микроклимат, так сказать.

По бригаде прошел смешок. Но Роман глянул на них так, что смех застрял у них в глотках.

— Всё. Цирк окончен. Инструменты в зубы и работать. У вас план — зашить перегородку до обеда. Время пошло.

Рабочие, бормоча что-то себе под нос и косясь на меня, поплелись в дальнюю комнату. Через минуту оттуда раздался визг дрели и стук молотков.

Роман повернулся ко мне.

Теперь мы остались одни в этом островке относительной тишины.

Мне было невыносимо стыдно. Я стояла перед ним — красивым, чистым, пахнущим улицей и кофе, — и чувствовала себя кучей мусора. Я плотнее закуталась в его куртку, пытаясь спрятать грязный свитер.

— Доброе утро, — сказал он. В его голосе не было издевки, только легкая, чуть усталая ирония. — Как спалось на перине из минваты?

— Как в раю, — огрызнулась я, отводя взгляд. — Спасибо, что не дали замерзнуть.

Он протянул мне стаканчик с кофе и пакет.

— Держи. Это капучино. С сахаром. И круассан. Не Ваши премиальные рестораны, конечно, но пекарня внизу неплохая.

Я взяла стаканчик. Он был горячим. Этот жар обжег пальцы, и к глазам снова подступили предательские слезы.

Он запомнил. Или просто угадал.

— Спасибо, — прошептала я. — Я отдам деньги, когда…

— Забей, — он махнул рукой. — Считай это комплиментом от заведения.

Он смотрел на меня, изучая. Сканируя масштаб катастрофы на моем лице.

— Тебе бы умыться, — сказал он прямо. — Выглядишь так, будто дралась с енотом за еду. И енот победил.

Я вспыхнула.

— У меня нет воды! И зеркала нет! И вообще…

— Я знаю, — он перебил мою начинающуюся истерику. — Поэтому я привез влажные салфетки и бутылку чистой воды. Вон там, в пакете. И зеркальце карманное.

Я замерла.

Он подумал об этом. Он, чужой мужик, прораб, подумал о том, что мне нужно умыться. Артур бы просто скривился и сказал: «Приведи себя в порядок». А Роман привез воду.

— Зачем вы это делаете? — спросил я тихо. — Я же никто. У меня нет денег, чтобы заплатить вам за ремонт. Вы должны были выгнать меня еще вчера.

Роман сунул руки в карманы джинсов. Он казался скалой посреди этого хаоса.

— Может, и должен был, — согласился он. — По логике бизнеса — ты проблемный актив. Тебя надо списывать.

Он сделал паузу. Шум перфоратора за стеной на секунду стих.

— Но я не люблю, когда добивают лежачих. Есть в этом что-то… гнилое.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Короче, Волкова. Живи пока. Но с условием.

— С каким? — я напряглась.

— Не ной. Не мешай парням работать. И… — он кивнул на мое лицо, — …приведи себя в порядок. А то Михалыч заикаться начнет, а он мне нужен здоровым.

Он развернулся, чтобы уйти к рабочим.

— Роман! — окликнула я.

Он остановился.

— Что?

— А что мне делать? — я развела руками. — Я не могу просто сидеть на ящике весь день.

— Ну, ты же «технадзор», — он усмехнулся через плечо. — Наблюдай. Учись. Может, поймешь, как реальный мир устроен. Он, знаешь ли, тверже, чем кажется из окна «Мерседеса».

Он ушел в облако пыли.

Я осталась одна с горячим кофе и пакетом салфеток.

Я сделала глоток. Капучино был сладким, густым, с пышной пеной. Вкуснее, чем тот, что я пила в лучших кофейнях Патриков.

Потому что этот кофе был настоящим. И он был для меня.

Я достала влажную салфетку и начала стирать с лица остатки своей прошлой, идеальной жизни. Черные разводы оставались на белой ткани, открывая бледную кожу, синяки под глазами и новую морщинку у губ.

Я смотрела в маленькое зеркальце и видела там незнакомку.

Испуганную, грязную, но живую.

«Технадзор, значит, — подумала я, откусывая круассан. — Ну что ж. Посмотрим, из чего сделан этот ваш реальный мир».

За стеной снова взревела дрель, и с потолка мне в кофе упал кусочек штукатурки.

Я выловила его пальцем, вытерла руку о штаны и продолжила пить.

День начался.

Глава 7. Ультиматум

Кофе закончился слишком быстро.

Я сидела на своем «троне» из рулона утеплителя, сжимая пустой бумажный стаканчик, и смотрела, как Роман раздает указания бригаде.

Он был в своей стихии.

— Михалыч, здесь штробу углуби, иначе подрозетник будет торчать. Леха, грунтовку не жалей, стены сухие, впитают как губка. И мусор за собой убираем сразу, а не как в прошлый раз.

Он говорил на языке, который был мне чужд. «Маяки», «правило», «гофра». В моей прошлой жизни ремонт был красивыми картинками из интернета и утверждением сметы с бокалом игристого. Я не знала, что за этими картинками стоит столько пыли, шума и мата.

Рабочие слушали его беспрекословно. Они ворчали, сплевывали, но кивали. Я видела, что они уважают его. Не боятся, как боялись меня мои сотрудники, а именно уважают. Потому что он знал, как держать в руках шпатель, а не только дорогую ручку.

Я чувствовала себя лишней деталью в этом отлаженном механизме. Инородным телом. Песчинкой в глазу.

Рабочие косились на меня.

— Сергеич, а «технадзор» долго тут сидеть будет? — буркнул Михалыч, закуривая прямо в комнате. — Неудобно же. Ни переодеться, ни… кхм, по нужде сходить.

— Сколько надо, столько и будет, — отрезал Роман, проверяя уровень стены. — И курить иди на лестницу. Я же просил. Здесь дама.

— Дама… — проворчал Михалыч, но сигарету затушил о подошву ботинка. — Дама в бетоне. Сюр какой-то.

Роман закончил осмотр. Отряхнул руки, достал телефон, быстро ответил на чье-то сообщение. Его лицо стало деловым, отстраненным.

Он посмотрел на часы.

— Так, орлы. План на день понятен? Я поехал. У меня встреча на объекте в деловом центре, потом закупки. Буду завтра утром.

Завтра утром.

Эти слова ударили меня током.

Он уезжает.

Он сейчас выйдет за эту дверь, сядет в свой теплый внедорожник и уедет в нормальный мир. Туда, где есть горячая вода, еда и чистые простыни.

А я останусь здесь.

Одна.

С тремя незнакомыми мужиками, которые смотрят на меня как на цирковую обезьянку. В квартире без замков на межкомнатных дверях (потому что дверей нет). Без еды. Без денег.

Паника, холодная и липкая, поднялась от желудка к горлу.

Я вскочила. Ноги затекли, и я чуть не упала, но удержалась за стену.

Роман уже шел к выходу. Он надел свою кожаную куртку, поправил воротник. Он уже был не здесь. Он был мыслями в своих делах, в сметах, в другом мире.

Я побежала за ним.

Мои грязные замшевые лоферы скользили по бетонной крошке. Замша окончательно задубела после вчерашнего ливня, и каждый шаг отдавался режущей болью — стертые в кровь пятки горели огнем. Я чуть не упала, но удержалась за стену.

— Роман! — крикнула я.

Он был уже у двери — той самой, старой, деревянной, с торчащими клочьями ваты. Рука на хлипкой ручке.

Я догнала его в темном коридоре. Вцепилась в рукав его куртки.

Кожа была холодной и гладкой под моими пальцами. Я сжала ткань так сильно, что побелели костяшки.

— Постой!

Он остановился. Медленно перевел взгляд на мою руку, вцепившуюся в его дорогую куртку, потом на мое лицо.

В его глазах мелькнуло раздражение.

— Что еще, Волкова? — спросил он устало. — Я опаздываю.

— Ты… ты уезжаешь? — голос предательски дрогнул.

— Я работаю, Лиза. У меня фирма. Люди, зарплаты, налоги. Я не могу сидеть здесь и держать тебя за ручку, пока ты переживаешь экзистенциальный кризис.

— Но я… — я сглотнула ком в горле. — Я не могу остаться с ними одна.

Я кивнула в сторону комнаты, откуда доносился визг дрели и громкий смех Лехи.

— Они… они на меня смотрят.

— И что? — Роман усмехнулся. — Съедят они тебя, что ли? Михалыч женат тридцать лет, у него внуки. Леха молодой, ветер в голове, но он безобидный. Колян вообще молчит, только работает.

— Мне страшно, — выдохнула я. Признаваться в этом было унизительно, но гордость я оставила вчера в луже. — Роман, пожалуйста. Не бросай меня здесь. Эта дверь… она же на соплях держится. Любой пнет — и она вылетит.

Он вздохнул. Повернулся ко мне всем корпусом, мягко, но настойчиво отцепил мои пальцы от своего рукава.

— Так. Стоп.

Он посмотрел мне в глаза. Жестко. Без той иронии, что была утром.

— Давай проясним ситуацию, Елизавета Дмитриевна. Ты не в отеле. Ты на стройке. Я не твой муж, не твой брат и не твой спасатель. Я подрядчик, которому ты, кстати, должна денег за этот этап.

Я опустила глаза. Щеки обожгло стыдом.

— Я знаю.

— Ты попросилась переночевать — я пустил. Но я не подписывался быть нянькой. У меня своих проблем выше крыши.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Я чувствовала, как между нами растет стена.

— Но я не зверь, — продолжил он тише. — Я вижу, что ты в полной заднице. Поэтому давай договоримся на берегу.

Он прислонился плечом к косяку (единственному, который уже установили) и скрестил руки на груди.

— Это ультиматум, Волкова. Либо мы играем по моим правилам, либо ты прямо сейчас собираешь свои пакеты и идешь искать счастья на вокзал.

Я подняла голову.

— Какие правила?

— Первое. Техника безопасности. Ты не лезешь под руку. Не трогаешь инструменты. Не подходишь к открытым проводам. Если Михалыч говорит «отойди» — ты отходишь, а не споришь. Если ты получишь травму — меня посадят. Мне это не надо.

Я кивнула.

— Поняла.

— Второе. Ты — невидимка. Мои парни работают сдельно. Им нужно гнать объем. Если ты будешь отвлекать их разговорами, просьбами сбегать за водичкой или жалобами на шум — я тебя выселю. Твое место — в углу, на кухне. Там самая безопасная зона. Сидишь тихо, как мышь.

— Я буду тихой, — прошептала я.

— Третье. Быт.

Он окинул меня взглядом.

— Здесь нет условий. Ты это видела. Туалет — ведро или договаривайся с консьержкой в соседнем подъезде. Мыться — влажные салфетки. Еда…

Он запнулся.

— У тебя деньги есть? Хоть сколько-то?

Я покачала головой.

— Ноль.

— Карты?

— Заблокированы.

— Телефон?

— Работает. Но на счету минус.

Роман выругался сквозь зубы. Потер переносицу, будто у него разболелась голова.

— Блеск. Просто блеск. Ладно.

Он достал бумажник. Вытащил несколько купюр. Пятитысячные.

Протянул мне.

Я отшатнулась, как от огня.

— Нет! Я не возьму!

Это было слишком. Жить в его недостроенной квартире — это одно. Брать деньги у мужчины, которого я знаю сутки — это другое. Это пахло чем-то совсем грязным. Содержанкой. Попрошайкой.

— Бери, дура, — рявкнул он, сунув деньги мне в карман тренча, который висел на гвозде рядом. — Это не подарок. Это в долг. Под запись. Вернешь, когда встанешь на ноги. Тебе надо что-то есть. И купить предметы гигиены. Ты же женщина, тебе всякие… штуки нужны.

Я почувствовала, как краска заливает лицо до корней волос. Он подумал о моих «женских штуках». Господи, какой позор.

— Я верну, — прошептала я, глядя в пол. — Каждую копейку. Я найду работу. Я…

— Потом, — оборвал он. — Сейчас твоя работа — выжить и не мешать.

Он посмотрел на старую дверь, дернул за ручку. Замок болтался, язычок едва цеплялся за косяк.

— Михалыч! — гаркнул Роман так, что я вздрогнула.

Из комнаты выглянул усатый рабочий.

— Чего, Сергеич?

— Бросай всё. Возьми новый замок в машине, в багажнике. Врежь сюда нормальный цилиндр. Прямо сейчас. Чтобы закрывалось на два оборота. И один ключ отдашь ей. Лично в руки. Понял?

Михалыч удивленно поднял брови, перевел взгляд на меня, потом на Романа.

— Понял. Сделаем. А то тут проходной двор, мало ли…

— Вот именно.

Роман снова повернулся ко мне.

— И последнее, Волкова. Самое главное.

Он шагнул ко мне, нависая своей громадой. Его глаза стали темными, серьезными.

— Никаких истерик. Никаких «я не могу», «мне грязно», «мне холодно». Ты сейчас на дне. Прими это. Если начнешь качать права или строить из себя принцессу — вылетишь отсюда быстрее, чем пробка из шампанского. Я не твой бывший. Я сюсюкаться не буду.

— Я поняла, — сказала я твердо. — Я не принцесса. Больше нет.

Он смотрел на меня еще секунду, словно проверяя на прочность. Потом кивнул.

— Вот и договорились. Ключ получишь через полчаса. Закройся изнутри и никому не открывай, кроме меня.

Он развернулся и толкнул скрипучую створку.

— Роман! — я снова окликнула его.

Он обернулся уже на лестнице.

— Что?

— Спасибо.

Он хмыкнул.

— Не за что пока. Ты еще не знаешь, на что подписалась. Вечером проверю, жива ли ты.

Дверь захлопнулась.

Я осталась одна в полумраке коридора.

Звуки ремонта, которые при нем казались фоновым шумом, вдруг стали оглушительными.

Визг болгарки за стеной резанул по ушам. Грохот падающего мешка заставил вздрогнуть.

— Эй, хозяйка! — крикнул из комнаты Леха. — Чайник есть? Или нам кипятильником в ведре греть?

Я сползла по стене вниз, на корточки.

В кармане жгли бедро чужие деньги.

В носу стоял запах его одеколона, который медленно выветривался, уступая место запаху пыли.

Я огляделась.

Серые стены. Голые провода. Мешки с мусором.

Это мой дом.

Моя крепость с гнилой дверью.

Моя тюрьма.

Я вспомнила свою гардеробную в особняке. Ряды туфель, запах лаванды, мягкий ковер.

Вспомнила свой кабинет в салоне. Белые орхидеи, кофемашина, улыбки сотрудников.

Всё это было вчера.

А сегодня я сижу на полу в грязном свитере и радуюсь, что мне разрешили не сдохнуть на улице.

«Соберись, Лиза, — сказала я себе. — Ты же кризис-менеджер. Ты разруливала скандалы, ты спасала репутацию звездам. Неужели ты не спасешь себя?»

Я встала. Отряхнула колени.

Подошла к зеркальцу, которое оставил Роман.

Из него на меня смотрела уставшая, бледная, но злая женщина.

— Правило номер два, — прошептала я своему отражению. — Ты — невидимка.

Я взяла веник, который стоял в углу. Обычный, старый веник.

И пошла в «свой» угол на кухне.

Если уж мне суждено жить в аду, я хотя бы подмету в нем пол.

— Леха! — крикнула я в ответ, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Чайника нет. Но я сейчас схожу в магазин. Куплю. И печенье. Только...

Я замялась, подходя к проему комнаты.

— Только скажи код от домофона. А то я ключи потеряла.

Леха вынырнул из-за стремянки, вытирая руки о штаны, и добродушно хмыкнул:

— 45-К-890. Запоминай, хозяйка. И эта... бери чайник со свистком, электрику мы тут еще до вечера тянуть будем, в розетку не воткнешь!

В комнате повисла тишина. Потом раздался голос Михалыча, который уже возился с новым замком у входа:

— Во дает. А говорила — принцесса.

Я усмехнулась. Горько, криво, но искренне.

Принцесса умерла.

Да здравствует Золушка. С веником и долгом в двенадцать миллионов.

Глава 8. Бытовой ад

Прежде чем отправиться за продуктами, мне пришлось прождать минут двадцать, прислонившись к холодной стене, пока Михалыч закончит возиться в коридоре.

— Держи, хозяйка, — он наконец выпрямился, утирая пот со лба, и протянул мне тяжелый, блестящий ключ. — Сама дверь, конечно, картонка, на соплях держится, но замок я врезал зверский. Закрывай на два оборота, с ноги уже просто так не вышибут.

Вооружившись этим ключом и кодом от домофона, который продиктовал Леха, я шагнула в сырую московскую осень.

Поход в магазин, который еще утром казался мне настоящим подвигом, выжал из меня последние силы. Я, женщина, которая еще позавчера брезгливо листала приложения доставок, выбирая фермерскую микрозелень и сибаса, сегодня сжимала в кармане чужие пятитысячные купюры и чувствовала себя воровкой.

Я спустилась в ближайший сетевой супермаркет эконом-класса. Яркий, безжалостный люминесцентный свет резал глаза. В нос ударил густой запах подгнившей капусты, дешевого пластика и мокрых картонных коробок. Я бродила между узкими стеллажами, заставленными неразобранными паллетами, кутаясь в огромную куртку Романа, и ловила на себе безразличные взгляды уставших после работы людей.

Мой улов был жалок. Я купила самую большую пачку влажных салфеток, шампунь «с экстрактом целебных трав» в ядовито-зеленом флаконе, буханку черного хлеба, банку консервированной фасоли в томатном соусе и простецкий металлический чайник со свистком. На кассе я расплатилась деньгами Романа, и когда кассирша с равнодушным лицом отсчитывала мне сдачу смятыми, засаленными сотнями, я до боли прикусила губу, чтобы не расплакаться прямо там, у ленты транспортера.

Вернувшись в квартиру и впервые открыв новый замок своим собственным ключом, я тихо проскользнула в «свой» угол на кухне. Рабочие сдержали слово — они тянули провода и штробили стены, почти не обращая на меня внимания. Весь этот бесконечный день превратился для меня в пыльную, оглушительную пытку. Я сидела на рулоне минваты, подтянув колени к подбородку, и чувствовала себя привидением.

Жизнь кипела вокруг меня, но я была вычеркнута из нее. Визг болгарки вгрызался в мозг, гул перфоратора заставлял вибрировать ребра, а забористый, многоэтажный мат Михалыча перекрывал даже шум улицы за заклеенным окном. Строительная пыль оседала на мне медленно, но верно. Она скрипела на зубах, забивалась в поры, покрывала ресницы и брови тяжелым серым инеем. В воздухе стоял едкий запах грунтовки и сизого сигаретного дыма.

Наконец, около семи вечера, рев инструментов стих.

— Всё, хозяйка, мы сворачиваемся, — Михалыч заглянул на кухню, тяжело отдуваясь и стряхивая серую пыль с комбинезона. Он закинул ящик с инструментами на плечо. — Давай, закрывайся за нами. И сиди тихо. Завтра к восьми будем.

Я кивнула, сжимая в онемевших пальцах свой единственный ключ. Проводила их до выхода.

Когда за бригадой захлопнулась старая, обитая дерматином деревянная створка, и я провернула замок на два оборота, тишина в квартире обрушилась на меня бетонной плитой.

Это была не та вакуумная, выверенная тишина моего бывшего загородного особняка, где даже воздух казался отфильтрованным через золото, а тишина означала безопасность. Это была тяжелая, мертвая тишина абсолютного одиночества. В ней эхом отдавался каждый мой вдох.

Желудок скрутило болезненным спазмом, напоминая о купленной фасоли. Я не ела со вчерашнего утра. Но прежде чем впихнуть в себя хоть кусок, мне нужно было избавиться от омерзительного ощущения, что я покрыта слоем грязи. Голова чесалась невыносимо. Мое идеальное каре, над которым каждую неделю колдовал топ-стилист моего салона, превратилось в жесткий, сальный колтун, намертво пропитанный потом, дождем и цементом.

— Ладно, Волкова. Ты же кризис-менеджер, — пробормотала я вслух. Мой голос прозвучал жалко, надломленно. — Решаем проблемы по мере поступления. Проблема номер один — гигиена.

Воды в трубах не было. Но в углу коридора рабочие оставили импровизированный умывальник: пузатую пластиковую бочку литров на сто, к кранику которой был криво примотан кусок шланга, а внизу стояло строительное ведро, измазанное в засохшей шпаклевке.

Я подошла к этому сооружению. Стянула с себя теплую куртку Романа, аккуратно повесив ее на гвоздь. Сняла свой испорченный шерстяной пиджак. Осталась в одной тонкой майке, от которой не было никакого толка — температура в выстуженной квартире едва ли поднималась выше десяти градусов. По коже тут же побежали колючие мурашки.