Развод в 44. Сквозь обман

— И все же я предпочту разговор, Илош.

Устало сбрасываю с себя кожаную куртку, вешаю ее на крючок и иду на кухню. Она недоуменно провожает меня взглядом.

Завариваю себе супер крепкий кофе, предлагая ей чашечку. Молчит, полностью игнорируя. Ожидаемо.

— Илош, я предлагаю все забыть, как страшный сон. И не рубить с плеча. Мне жаль, что мне не хватило смелости, как я тебе и обещал, признаться в том, что изменил. Но по правде говоря, эта девушка абсолютно ничего для меня не значит. И нет, — я поднимаю руку вверх, останавливая ее, потому что она готова меня перебить, — Это не пустые слова. Это правда. Я не чувствую к ней ничего.

— Мне вот знаешь, Баринов, как-то плевать, что ты там чувствуешь… Факт в том, что твой член был в ней. И я боюсь представить даже сколько раз. Во-первых, мне придется идти в клинику и сдавать анализы. Молись Богу, чтобы ты не принес мне никакую заразу. Потому что я тебя засужу, понял? Докажу, что это намеренное причинение вреда здоровью.

— Илона, — моя ладонь опускается на стол с глухим ударом, — Приди в себя. Я чист. И я, блядь, пытаюсь все исправить. Потому что мне не плевать на тебя и на наш брак. Да, я виноват. Я уже не стану отрицать то, что изменил. Но так живут все. Слышишь? Все! Я не из тех, кто трахался, потому что разлюбил, я просто захотел чего-то нового. Мы с тобой вместе больше половины жизни. Я баб других не помню уже. Это был обычный спортивный интерес.

— Фу, — она выплевывает это слово со всем пренебрежением, — Мерзость.

Киваю головой как болванчик. Все ее эмоции мне понятны. Женская обида и боль — страшные вещи. Но у всех проблем есть выход.

— Баринов, вот знаешь, вы мужики носитесь со своей писькой, как с чем-то сакральным и святым. Ты думаешь мне за столько лет брака не хотелось чего-то другого? Думаешь, мне другие мужчины не делали комплименты, не проявляли внимание? Их были сотни, Герман. И поверь, девяносто процентов хотели меня трахнуть. Знаешь в чем разница, м? Мужик спит с той, кто даст! А женщина выбирает. И я в свое время выбрала тебя, как свою опору, как человека, на которого можно положиться и можно доверять. Я родила тебе сына в девятнадцать, и да, я считаю это, черт возьми, достижением, чтобы там не говорили. Роды — это больно и страшно, Герман. Вынашивать ребенка не легкий процесс, я потеряла волосы, у меня крошились зубы, а отеки мешали передвигаться. И сейчас ты мне будешь говорить что-то о том, что тебе бедному не нагулялось?

— Мы сейчас будем с тобой спорить, Илон. И ни к чему не придем. Давай остынем оба и поговорим. Мы не можем просто взять и порвать.

У самого внутри все стягивается в узел. В голове все цепляется за ее единственную фразу… Что она может тоже хотела других.

Эта новость заставляет меня сходить с ума. Я не хотел других, я просто сорвался. Единожды.

Выходит, она думала о других мужчинах, пока была со мной?

Глава 11

Смотрю на него после своей тирады, и в уме крутится ещё многое, что могу добавить. Только вот с каждой минутой я чувствую, как осознание и вся моя напускная бравада стираются, словно мел под дождём.

Я надеялась, что смогу спокойно встретить его. Точнее, что мне удастся воздержаться от эмоций. Однако, в эту секунду, несмотря на холодную решимость, внутри — вихрь. Он затягивается в воронку, сметая на своём пути все мои установки, которые я готовила.

Более того, даже я сама не в силах его усмирить, потому что это абсолютно неконтролируемый процесс. Ты просто-напросто наполнен этими эмоциями — и, пока не освободишься, не сможешь дышать.

— Илона... — он подходит ближе с новой попыткой.

Однако, я выставляю руку вперёд и незаметно втягиваю воздух носом.

— Ты ведь знаешь, я могу и ударить, — коротко озвучиваю, глядя на него как на последнее ничтожество. — Для полной картины, чтобы ты ощутил разницу, про которую я тебе говорила, представь на секунду, что это я стояла бы напротив тебя — униженного, в чёртовом розовом полотенце после секса с парнем возраста Яна. Поджарого, молодого, маскулинного... Желательно ещё в татуировках — чтобы там горело лишь от одного взгляда...

Герман матерится и сжимает челюсти, а затем я слышу, как несколько раз опускаются глухие удары его кулака по шкафчику кухни.

— Так я и думала, — завершаю я свою речь и незаметно поправляю макияж, потому что чувствую, как набирается влага в глазах. — Это конец твоей игры, Баринов.

— Так ты хочешь сказать, что ты бы хотела мне изменить, но я тебе мешал?! — всё же подходит он ближе, чеканя этот вопрос.

Дышит, словно дракон, раздувая ноздри. Кулаки сжаты до побеления, а грудь буквально дёргается.

В другой раз мы бы повздорили и потом помирились, а теперь я даже не могу представить, что лягу в одну постель с этим человеком.

Он в прямом смысле уничтожил этим днём все чувства и эмоции, которые вызывал у меня на протяжении двадцати пяти лет.

— Не надо переводить с больной головы на здоровую, Герман. В отличие от тебя, я от своего выбора не отказалась и никогда не лгала тебе... — прищуриваюсь и усмехаюсь, а в глазах, чёрт возьми, всё равно наливается влага. — А теперь вспомним, что говорил ты?

Качаю головой, и на его лице появляется гримаса боли. Только поздно.

— Ты моя жена, Илона, — ненавижу сейчас себя за то, что слеза оставляет горячую дорожку на лице. — Я в двадцать лет сделал свой выбор — и он не изменился... Разве я могу так поступить с тобой?.. — последнее вылетает уже шёпотом.

И я, которая даже ссорясь, никогда не теряла уважения к нему, не переставала считать его сильным мужчиной, с которым я в безопасности... Всегда ставила на чашу весов в момент обиды все его заслуги, старания и плюсы.

— Илона, мы постараемся и все получится, — он порывисто хватает меня за плечи.

Резко смахиваю его руки с себя, двигаясь дальше на шаг.

— А со сломанным сердцем что будешь делать? — спрашиваю с иронией. — Как исцелять? Потому что после того, что ты сделал, оно больше не сможет никому доверять. Оно будет постоянно защищать себя... Раз тот, кому оно было безвозмездно отдано, так легко и грязно отказался от него.

— Я не отказался! — рычит он, повышая голос. — Я не переставал, мать твою, любить тебя! Пойми ты это!

— Тогда ответь — сколько раз ты мне изменил? Один?

Он поднимает глаза к потолку, а я понимаю, что просто трачу время, нервы — и кромсаю своё сердце в ещё большие ошмётки, чем было до этого.

— Я... — он даже пытается ответить.

Комик восьмидесятого уровня, ей-богу. А считала умным, мужественным мужчиной. Но теперь передо мной — трусливый лжец, что думает гениталиями.

— Ответь, Герман.

Скрещиваю руки на груди.

Слёз уже нет — то была секундная слабость. Уверена, что я ещё почувствую всю "прелесть" этой боли. Но, по крайней мере, сейчас продолжаю держаться на волнах гнева и омерзения.

— Зачем тебе это?! Какое это имеет значение?! — снова идёт в наступление, как бык.

И плевать ему, что здесь уже не его коррида.

— Самое прямое, — озвучиваю настойчиво. — Ты хотя бы осознаёшь, — я правда не верю в то, что он не понимает, — что я дышу сейчас рядом с тобой, удерживая тошноту от низости и мерзости твоего поступка? Что я говорю сейчас с тобой лишь потому, что не успела выкинуть твои вещи на лестничную клетку из-за приезда твоего брата? Герман, ты разве не знаешь меня?!

— В том-то и дело — знаю, — снова шагает ко мне. Да что ж такое... — И ты ведь любишь! Ты не сможешь так просто отказаться от нашего брака, Илона. От нашей жизни, от истории, которую...

— Которую ты, чёрт возьми, стёр! — кричу, срываясь и перебивая его. — Ты оставил её в воспоминаниях! Понимаешь?! Её больше нет! Нет! Забудь! — тычу в него пальцем, прожигая яростным взглядом. — И теперь убирайся отсюда! Исчезни!

Последнее я буквально цежу сквозь зубы. Вижу, как Герман качает головой, и снова и снова портит мне кухонный шкаф. Будто это заставит меня думать, что он раскаивается.

Глубоко вдыхаю, пытаясь привести себя в норму, но меня буквально трясёт. Руки дрожат от количества адреналина, в горле пересохло, а пульс будто бьётся где-то в горле.

— Хорошо, — немного по-звериному вибрирует голос Германа, чеканя слова. — Сегодня будет по-твоему. Но это не конец, Илона. — игнорирую бред сумасшедшего, а он продолжает: — Я так просто этого не оставлю. Запомни эту мысль.

Вижу, как он резко хватает свои мешки, ещё не зная о моём сюрпризе. И, глянув напоследок в мою сторону — от чего я лишь выше вздёргиваю подбородок — он, в итоге, выходит из кухни.

Подхожу к столешнице, наливаю себе стакан воды. Про себя молюсь, чтобы он больше не появлялся перед моими глазами. Мне нужно немного воздуха, чтобы теперь и правда пережить это не только на словах.

Однако, интуиция и то, что я знаю об этом человеке, определённо намекают на обратное.

Глава 12

— Я хочу полтора миллилитра в верхнюю губу, — пациентка на кушетке настаивает на своём.

Хочется зажмуриться от этого зрелища. Я не могу ей отказать, но очень хочу это сделать. Прошлый гель у неё и так мигрировал, создав гиалуроновые усы. Теперь она хочет, чтобы у неё губы ещё больше раздулись.

— Мне посоветовали вашу студию.

Она хорошо одета, у неё длинные волосы, красивые глаза и отличная фигура. И, видимо, совершенно низкая самооценка, раз она пытается ещё больше изуродовать то, что дала ей природа…

Я на эмоциях хочу выкрикнуть, спросить: для чего она это делает? Или для кого?! Но такого позволить себе точно не могу.

Совершенно уставшая и измотанная, я снимаю нейлоновые перчатки и кидаю их в урну.

— Элина, я бы для начала провела процедуру удаления старого геля. Потому что он сейчас несимметрично расформирован внутри губ. И можно будет вколоть по 0,5 в верхнюю и нижнюю, а потом, через время, я смогу ещё добавить.

— Вы не понимаете, — она смотрит на меня пристально. — Мне нравятся мои губы. Вот такие большие. Вы профессионал или кто?

Чёрт возьми, да!

Я как раз профессионал, именно поэтому не хочу лепить такое уродство на её лице. Я принципиально не беру таких клиентов. И не потому что моралистка — у меня у самой слегка подколоты губы, но только потому, что с возрастом они потеряли объём и контур.

— Элина, мне жаль, но я не смогу вам помочь. При всём уважении, я не могу подвергать ни себя, ни вас таким рискам. Поймите меня правильно.

Она дует свои потрескавшиеся губы, зло щурит взгляд. Почему-то я тут же вспоминаю его Соню, у которой такие же большие губы. Ну, может, чуть меньше...

Для кого они это делают? Почему это нравится? Почему это понравилось моему мужу?

Он ведь совсем не глупый человек, сделавший себя сам. Для него всегда был важен интеллект и умение поддержать разговор, и не важно, мужчина ты или женщина. Неужели так кризис среднего возраста меняет приоритеты и ориентиры?

Я не должна осуждать, это неэтично. Но сейчас я готова засунуть свою этику в жопу, потому что мне мерзко.

— Я напишу отзыв на вас, — она вскакивает с кушетки, поправляя жакет розового цвета, — и сториз запишу. У вас не останется ни одного клиента, ясно?

— Ясно.

Я устало киваю ей. Она ещё что-то в грубой форме мне предъявляет, но я словно отключаюсь, находясь в прострации.

Телефон уже в третий или даже в четвёртый раз даёт о себе знать. Герман обрывает провода в попытке поговорить со мной.

Что ты ещё мне не сказал, чтобы ещё больше оскорбить меня? Для чего мне слушать твой бред?

Как же хочется быть мудрой женщиной, которая найдёт в себе силы и сделает всё правильно. А как оно правильно? Почему в школе нас учат всему, кроме житейской мудрости?

Почему вся литература по семейной психологии противоречит друг другу?! Одни говорят, как важно сохранить брак и найти компромисс. Другие во всё горло кричат: шли его нахер и живи для себя!

А что делать, если любишь сильно, несмотря на боль, но и простить не можешь?

— Илона, — администратор аккуратно стучит в дверь моего косметического кабинета, — к тебе пришли.

Она сочувствующе смотрит на меня, от чего я вмиг зверею. Уж жалеть меня точно не стоит!

— И ещё я напишу во все нужные инстанции, чтобы вашу студию закрыли к чертям собачьим!

Эта дура продолжает верещать, администратор удивлённо вскидывает брови, глядя на меня.

— Кать, возьми под свой контроль, пожалуйста. Я скоро вернусь.

Вылетаю из своего кабинета, желая разрушить всё, что вижу сейчас перед собой. Не нужно было выходить на работу в таком состоянии, потому что я совершенно не владею своими эмоциями и чувствами сейчас.

— Давай поговорим.

Герман ждёт меня на диванчике. Катя услужливо налила ему кофе и предложила печенье. Всё, что я сейчас хочу — это плеснуть этот горячий напиток прямо ему в лицо. Чтобы ему было так же больно, как мне. Хотя бы физически.

— Уходи.

— Нет, Илона. Я никуда не уйду, пока мы не поговорим. Мне пришло уведомление о расторжении брака. Ты совсем спятила?

— К чёрту иди! — выкрикиваю, после чего тут же осекаюсь. Устраивать скандал на рабочем месте неправильно. Даже если я на пределе.

Хватаю Катины сигареты со стойки администратора и выхожу на улицу. Прикуриваю, затягиваясь никотином.

Я же не курю... Зачем сейчас травлю свой организм? Чтобы усмирить боль? Ни черта не помогает.

Никотин лишь обжигает лёгкие на секунду, после чего исчезает, оставляя только неприятный вкус во рту и мерзкий запах.

Из моих рук сигарета улетает прямиком в урну.

— Ты охренел?

— Это ты охренела курить, — рычит на меня, вставая напротив. — Я не хочу, блядь, никакого развода. Это бред. Мы любим друг друга! Я знаю, что ты сильно обижена, но ты просто скажи, что мне сделать, и я исправлю.

— Исчезнуть можешь? Так, чтобы я больше никогда тебя не видела! Навсегда.

— Не могу.

— Тогда иди к чёрту!

— Илона, мать твою! — он хватает меня за плечи, встряхивая как тряпичную куклу. Я не выдерживаю, и из глаз брызгают слёзы. — Твоя истерика ничем не поможет. Приди в себя! Ты рушишь всё, что мы строили годами. Так нельзя!

— А трахать другую значит можно, да?!

Глава 13

— Ты же здравомыслящая женщина! — глаза Германа наливаются кровью, а руки все так и держат мои плечи.

— Хватит меня трогать! — рычу прямо ему в лицо и толкаю в грудь: — И перестань преследовать, иначе я подам ещё и иск!

Пелена ярости в буквальном смысле слова затмевает разум, и я в самом деле на грани того, чтобы подраться с ним. Прошлая ночь далась тяжело, и я не сомкнула глаз, однако, и слёз так и не появилось. А я,признаться, ждала.

Но будто крики на кухне, когда я высказала в лицо всё, что думаю, смели эту эмоцию. Оставили лишь ненависть.

А уж сидеть и думать о том, когда там, что сломалось, почему он вообще решился на подобное, я даже не собираюсь. Сейчас ему лишь одна дорога, и она в далекое, одиночное путешествие к тем вареникам, с которыми я его застала.

Потому, глядя в его лицо в эту минуту, когда-то я считала его самым привлекательным на свете, мне от всей души хочется расцарапать его.

Достаточно подливает масла тот факт, что он хладнокровно стоит, еще и смеет меня касаться после той шлюхи. Указывает мне, считая, что имеет право вести себя, как со своими подчинёнными, буквально вызывает во мне нечеловеческие реакции.

— Илона, перестань вести себя как умалишенная, тебе надо прийти в себя…

На этих словах истеричный смех срывается с губ, и я замахиваюсь ладонью в воздух, чтобы с сильным звучным шлепком оставить пощёчину на его щеке.

— Илош, — предостерегающе цедит он, ловя мою руку в воздухе.

Держит некрепко, но достаточно для того, чтобы моя злость дошла до апогея.

— Это я еще и сумасшедшая, — цежу сквозь плотно сжатые зубы: — Ты изменяешь мне с малолетками, а я значит, должна что?! Сказать, ладно, милый, я понимаю…? Так ты это видишь, Баринов?! — во всей моей речи сквозит ехидство, но я искренне не понимаю, чего этот человек от меня хочет.

Слышу, как вибрирует его телефон, и тут же прищуриваю взгляд.

— Возьми трубку, — фальшиво улыбаюсь я: — Может быть это как раз та, о ком мы говорим…

Герман прикрывает на секунду глаза, выдувая воздух из легких. Так словно он устал. Несчастный. Но мои реплики в ответ лишь игнорирует, доставая второй рукой свой айфон.

Вижу, что это не она. И нет, это все равно не отпускает. Потому что глядя на него, я невольно думаю, а сколько раз они уже говорили, спали вместе, виделись ли сегодня… Это то, что делает мозг абсолютно самостоятельно и хочется ненавидеть и себя за это.

Но, заметив экран, абонентом оказывается наш сын, а это даже лучше.

— Ян, — озвучивает он в трубку: — Да…

Я абсолютно не слышу, что говорит сын. Баринов умышленно сделал меньше динамик, и в процессе разговора еще и дёргает меня в сторону входа в салон.

— Отпусти, — шиплю, но он продолжает слушать, а сам буквально тащит меня: — Герман! — наконец, повышаю голос, надеюсь, Ян услышит.

А если он услышит, мой сын это просто так не оставит.

Не выдерживаю и резко выдёргиваю руку. Явно мышцу потянула, чёрт, из-за этого козла.

— Нет, всё в порядке, — слышу голос Германа и вижу недовольный взгляд в свою сторону: — Да, договорились. Она будет рада.

Лжец.

Боже, какой же гнилой и подлый обманщик.

Он отключается, убирает телефон, и тут же подходит ближе, опять распуская свои грязные лапы.

— Хватит. — чеканит по слогам: — Ты ведёшь себя хуже истерички.

— Твоего мнения забыла спросить, — едко цежу я: — Ты сообщил Яну? — с неким триумфом я спрашиваю, потому что знаю ответ.

— Сейчас это касается нас двоих, и пока мы не решим, ему об этом знать не нужно. — спокойно, будто я глупая маленькая девочка, он объясняет.

Это бесстыдство, тотальное отсутствие раскаяния и полная безнаказанность выводят из себя, и заставляют в прямом смысле, искрить собственное тело. Ощущение, что ещё немного и я загорюсь ярким буйным пламенем.

— И кто это решил?! — прищуриваю взгляд.

— Я, — заявляет, вздёргивая бровь: — Или я уже не отец собственному сыну?!

— Вот только не нужно этого… — морщась, хочу вновь освободиться от хватки и обойти его, но он явно считает, что я буду плясать под его дудку.

— Забери свои вещи, мы едем домой.

Дорогие наши читатели!

Если вас зацепила история Илоны и вам не сложно, помогите, пожалуйста, рейтингу книги вашими звездочками!

Это очень сильно поможет!❤️

(прода внеплановая, дальше два дня будем отдыхать)

Увлекательного вам чтения❤️🔥

Глава 14

Смотрю на него внимательно, всматриваясь в каждую черту лица, которую и так знаю наизусть. Над левой бровью шрам — он получил его в армии, когда их отправили в лес на несколько суток.

А шрам над губой он заработал десять лет назад, когда подрался с каким-то мужиком в баре за то, что тот меня оскорбил. Я тогда была в красивом, довольно открытом платье. Герман не из тех мужей, кто запрещает носить короткие или откровенные наряды.

Но в ту ночь пьяному уроду показалось, что он может меня облапать. Благо муж ему почти что оторвал руки за это и сломал нос. У самого же остался лишь небольшой шрам, который я потом промакивала тампоном после драки и целовала.

Потому что чертовски сильно любила! И когда выходила за него замуж, знала, что всегда буду под защитой. Что ни один волос не упадёт с моей головы, потому что он этого не позволит!

Только вот я не учла один момент — красивые и сильные мужчины пользуются популярностью у женщин. И что когда-то он не устоит перед чарами и прелестями молодого тела...

И теперь мне не хочется целовать его шрамы на лице. Я хочу оставить ему новые — расцарапав его ногтями. Лишь бы эта ухмылка с его лица исчезла.

— Я никуда не поеду. У меня работа.

— Илона, ты можешь прекратить спорить? Или тебе так важно делать всё наперекор мне? Эта твоя дебильная черта характера меня всегда бесила! — он взрывается за секунду. — Я тебе говорю "А", ты мне обязательно в ответ "Б". Ну сколько можно? Если я сказал, что нужно взять вещи, значит, блядь, иди и возьми их. Это так сложно, да?

Когда на нас выплёскивают эмоции, высказывая свои обиды и претензии, мы обычно цепляемся за самые обидные для нас слова. Они срабатывают как триггеры. И ты уже не слышишь, что сказано после, и не помнишь, что было сказано до.

Перед глазами лишь красным пламенем, как буквы SOS, горят только те слова, от которых больно.

Значит, его что-то бесило... Вернее, не что-то. А то, что у меня всегда было своё мнение на всё происходящее. И он молчал. Столько лет молчал, терпя такую неудобную меня.

— Мне сложно даже рядом стоять с тобой. А ты просишь поехать домой.

Я почти выплёвываю эти слова с ненавистью и презрением. Хочу плюнуть ему в ноги, но уж воспитание не позволяет такие вольности. Я хоть и выросла в обычной семье, без серебряных ложек во рту, но манерам меня всё же научили.

Хотя в критических ситуациях мне хочется засунуть эти манеры в жопу! Да-да, именно туда.

— Илона, она не успокаивается, — Катя появляется в холле. Наверное, она слышала часть нашего разговора, но девка она хорошая — болтать лишнего не будет.

— Что случилось?

Герман опережает меня, задавая вопрос моему администратору. Катя рассказывает о случившемся, а я даже слова вставить не могу — Герман предостерегает меня взглядом, просит помолчать.

Убегаю в туалет. Даже не так... Я позорно сбегаю в туалет, ощущая, что если останусь там хоть на секунду — разрыдаюсь. Упаду на пол, как ребёнок, которому не купили конфету, и буду рыдать.

Я позволяю себе сесть на крышку унитаза в своём белом врачебном костюме, опустить голову на колени и порыдать, измазав штаны тушью.

— Илона... — стук в дверь.

Благо это не он, а Катя.

Я щёлкаю замком, и девушка открывает дверь. Молча протягивает мне воды в пластиковом стаканчике. Я выпиваю, пытаясь успокоиться.

— Где он? — хриплю, подтирая следы туши под глазами.

— Разбирается с этой скандалисткой. Кажется, там назревает серьёзный конфликт.

Ещё этого мне в довесок не хватало... Может, меня сглазили? Сходить бы к какой-нибудь бабке, пусть почистит меня.

— Я на вас в суд подам, ясно?! Как вы смеете так со мной разговаривать?! — визжит эта истеричка, тряся своим дорогущим телефоном перед носом.

— Давай! Пошла отсюда к чёрту! — взрывается Герман и с такой злостью хватает её за локоть, что у меня в груди всё холодеет. Боже... Что он творит?! Он вышел из себя окончательно — и я понимаю: это может плохо кончиться. Очень плохо.

— Герман! — кричу в отчаянии, пытаясь достучаться до него. — Прекрати немедленно!

— Скажите ему! — она дёргается, пытаясь вырваться, но это бесполезно. Мой муж сейчас — сама ярость. Каменная глыба силы и безумной решимости.

— Герман, я сделаю всё, что ты скажешь... Только отпусти её! Прошу тебя!

Мне хочется провалиться сквозь землю. Позора больше и представить нельзя. Всё — теперь она разнесёт слухи по всему городу! Едва переступит порог — и всем будет известно, что здесь произошло. А значит — прощай мой маленький бизнес... Моё детище, в которое я вложила душу, нервы и бессонные ночи.

Господи, почему всё всегда валится в одну секунду?! Почему беда никогда не приходит одна?! Почему, если началась чёрная полоса, она утягивает тебя, как трясина, всё глубже и глубже...

— Вещи возьми и жди меня в машине, — рявкает Герман сквозь зубы. Я вижу его глаза — остекленевшие от бешенства. Страшно. Очень страшно. Таким я его видела всего пару раз — и каждый раз это было что-то запредельное.

Лучше бы я промолчала... Лучше бы я сделала ей эти чёртовы губы, закрыв глаза на свои принципы.

Потому что сейчас всё катится в пропасть.

— Отпусти её, Герман... Я сделаю, как ты просишь, только отпусти её.

Он резко убирает руки, и девушка, всхлипывая от страха и злости, тут же отскакивает от него.

— Если хоть слово пикнешь кому-то — я тебя удавлю. Поняла меня?! Не испытывай судьбу.

Он всё рушит... Всё ломает... Я ненавижу его в этот момент.

— Больные ублюдки, — бросает она напоследок, хватая своё пальто и вылетая за дверь так быстро, будто он сейчас передумает и догонит ее.

— Илона... Она нам таких проблем принесёт... — Катя смотрит на меня глазами полными ужаса.

И я знаю — права. Чёрт возьми, права.

— В машину, — он рявкает на весь холл, — живо!

Я сжимаю губы, заставляю себя держаться. Прошу Катю отменить все записи на сегодня — ситуация за гранью. Сейчас не время спорить. Не время демонстрировать характер.

Нужно быть умнее. Холоднее. Ловчее.

Чтобы спасти то, что ещё можно спасти...

Глава 15. Герман

От адреналина колотит так, что, сев в машину, руль сжимаю до побелевших костяшек.