Развод в 44. Сквозь обман

— Что ты хочешь этим сказать? — вижу, как сверкают глаза сына после его шипения: — Заяву накатаешь?! — хмурится он: — А как же малыш-то, а, отец?! Не кажется, что ты сам себе противоречишь?

Ян явно издевается, а я в этот момент зависаю только на словах Германа.

Смотрю на этого человека, не веря в то, что слышу.

Нет, за последние дни я очень многое увидела, и ещё больше поняла. По правде сказать, я потеряла того человека из своего прошлого. Потому что я не узнаю́ его в этом мужчине напротив. Вероятно, и он тоже, раз говорит мне подобные вещи и всячески унижает, обесценивая меня как женщину, как супругу, и сексуального партнёра, в том числе.

Но я никогда и не думала, что мы вдруг превратимся в подобие тех неблагополучных семей с российских каналов и будем писать заявления друг на друга… Ведь именно это Баринов имеет в виду?

Глава 20

— Успокой мать, а с тобой мы позже поговорим о твоем поведении, — Герман проводит руками по лицу, будто стирая усталость, — Остыньте оба.

Хватает куртку с вешалки, поворачивается и смотрит на меня.

— Илон, я закрою глаза на то, что ты подключила сына к нашим отношениям. Но впредь думай головой.

— Это ты не думаешь головой, — скорее бы он ушел. Я не могу его видеть, не могу слышать этот голос.

В лицо родное смотреть без боли и омерзения тоже не получается. Вспоминаю, как часто он говорил, что любит. Разве с любимыми так поступают?

Он играет челюстями, испепеляя меня гневным взглядом. Хочется побыть той молодой девчонкой, показать ему средний палец, но при сыне я сдерживаю порыв.

Дверь хлопает, и с этим хлопком меня словно выворачивает наизнанку. Тело тут же мягчает, я спускаюсь на пол и сажусь на холодный кафель. Подтягиваю ноги к себе, опуская голову на колени.

Почему от женщины всегда требуют мудрости, стойкости и силы? Почему нельзя позволить себе злиться, плакать, кричать? Ведь мы живые… Наши эмоции — это не пустой звук.

И плевать, как я выгляжу в этот момент. Хоть с пеной у рта. Я же имею право чувствовать боль и проживать её так, как умею.

Из всех щелей трубят, что ты должна оставаться холодной, показать ему, что он потерял, и уйти с гордо поднятой головой. Да я бы и рада.

Только годы совместной и счастливой жизни не вычеркнешь из памяти. Любовь к человеку, который тебя сломал, по щелчку не выбросишь из сердца. Можно убедить себя в этом сраном обещании, что тебе не больно.

Итог один — слезы в подушку ночью. Чувства по щелчку пальцев не отключаются. Это долгий путь. Путь с большими потерями.

— Мам, — сын присаживается на корточки и берет мои руки в свои теплые ладони, — Отец безусловно не прав. Но ты себя не бережешь. Вставай, пол холодный.

Он, мой мальчик любимый, который плакал, когда у него резались зубки, когда были колики. Малыш, который засыпал, сладко причмокивая, на моих руках. Моя большая мечта, которую я так ждала. Сыночка хотела.

Он сейчас совсем взрослый мужчина, даже морщинки неглубокие уже есть. Ясные и умные глаза. Упрямая челка, падающая на левый глаз, которую он все время поправляет, зачесывая назад.

На бицепсе набита татуировка, он сделал ее год назад, не сказав об этом нам с Германом. Мы увидели ее случайно, когда он пришел к нам в гости и снял свою толстовку.

Я поинтересовалась у сына, что значит рисунок, а Герман как обычно фыркнул и сказал сыну, что тот лучше бы работу нормальную нашел, а не ерундой занимался.

И теперь не он во мне нуждается, а я в нем. Смертельно нуждаюсь в поддержке сына, в его объятиях.

Ян подхватывает меня за подмышки и поднимает с пола.

— Можно я поплачу? — мы поменялись ролями. В жизни именно так и случается.

Сначала мы за ними ухаживаем, растим, потом они за нами ухаживают и прощаются с нами.

— Поплачь, мам.

Он ладонью проводит по моему затылку, и я утыкаюсь в сильную грудь молодого мужчины, которого мы вместе с Германом воспитали. Нельзя перечеркнуть то, что мы сделали вдвоем.

Ведь Герман хороший отец, он вставал ночью к сыну, пеленал его. Гонял с ним мяч во дворе, даже когда был уставший после работы. Делал уроки.

А десять минут назад отец и сын были готовы набивать друг другу морды.

— Отец прав, — всхлипываю, — Я не должна была впутывать тебя в наши разборки.

— Мам, а кто тебе помог тогда бы, если не я?

Пожимаю плечами. Я ведь взрослый человек, должна сама себе помочь. Не всегда есть возможность взять себя в руки, иногда сил совсем не остается.

Но у меня они пока есть.

— Спасибо, что сразу приехал, сынок…

Я вытираю слезы, успокаиваясь. Мне нужна была эта пауза, и я очень благодарна, что Ян оказался рядом.

— Давай пообедаем, ма.

Улыбаюсь, поглаживая плечи взрослого ребенка. Ян решает мне помочь с готовкой. Я достаю из холодильника свежие овощи и вручаю ему, чтобы он порезал их для салата.

Сама же возвращаюсь к злосчастной рыбе, дочищаю её, мариную апельсиновым перцем и дольками лимона.

— Как ты узнала, мам?

Сын прерывается от нарезки огурца. Хмуро смотрит перед собой, отчего его лоб сильно морщится.

— Новая помощница отца отправила по ошибке мне букет, который предназначался другой девушке. Твой отец устроил целый спектакль, куда втянул даже своего брата, а тот услужливо подыграл.

— Костя?

Брови Яна удивленно взлетают вверх, он даже откладывает нож, полностью игнорируя готовку.

Я вытираю руки о вафельное полотенце серого цвета, бросаю его на столешницу со всей силы, у самой руки трясутся от гнева.

— Да, сказал, что мол, это его девушка, а помощница все напутала. Благо я не дура, сын, своими глазами убедилась, чья она девушка.

Кадры мужа в той квартире заставляют сердце вновь болезненно сжаться. Как и кулаки моего сына, которые сжимаются тут же.

— Ян, я разведусь с твоим отцом. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Хорошо, мам. Но могу я попросить тебя о небольшом одолжении?

— Что такое?

Духовка пикает, оповещая, что рыба готова. Надеваю прихватки в виде силиконовых рукавиц, открываю дверцу, ароматный пар тут же ударяет в лицо, а в нос попадают аппетитные запахи.

— Я вообще хотел пригласить вас двоих на семейный ужин, день рождения мой не за горами…

Глава 21. Герман

Из рук всё валится, не могу взяться за работу. Мысли только о ней. Разве так легко откажется?!

Злость сошла на нет. Почти. Лишь когда думаю о сыне и о том, что она намеренно его подключила, хочется рычать в голос. Нахрена втягивать парня?!

Ему что, заняться нечем? Понимаю: мама для него всегда была на первом месте. Не маменькин сынок, но защищал он её с самых пелёнок, даже если в этом не было нужды.

Радоваться бы, что такая опора есть. Но в моём случае сейчас — это не радость.

— Герман Михайлович, — по громкой связи раздаётся голос секретаря, — заседание с Крымским завтра в двенадцать, вы просили напомнить.

Твою же мать. Ещё и этот ублюдок.

Делает мозги фирме и мне уже на протяжении года. Видите ли, группы быстрого реагирования не выполнили свои обязанности по договору в отношении его ИП как заказчика. И эта канитель ежемесячная, без чёрт возьми, единого сдвига хоть в какую-то сторону.

И всё бы ничего, да только подлец чушь несёт и хочет ещё компенсацию и возмещение на сумму украденного у него.

Хрена с два я прогнусь под этого урода.

— Спасибо, — коротко отвечаю секретарю.

А сам берусь за мобильный. Вижу новые уведомления, и, когда замечаю, от кого они, палец замирает над экраном.

Там фото. В миниатюре замечаю. Смахиваю с экрана, будто не видел этого.

Неправильно сейчас реагировать, я ей чётко дал понять. Но следом приходит ещё одно уведомление.

Да, чёрт возьми, Соня!

Открываю сообщения. А там девушка на фото позирует в стиле ню. Её тело прикрыто лишь прозрачной сеткой. Провокационная поза, томный взгляд… всё то, что она умеет.

Красиво.

«Я знаю, что не должна… но я очень тоскую по тебе», — первое сообщение после её снимка.

«В глубине души надеюсь, что и ты тоже», — второе, которое, по сути, я и открыл.

Закрываю сообщения и вместо ответа звоню на номер жены. В который раз за последние два дня. Но Илона ведь гордая птичка.

Когда уехал от неё тогда, думал, сойду с ума от злости и отчаяния. Пока был у врача, немного отпустило, но в момент, как оказался в отеле, всё снова накатило.

Абонента для меня как будто не существует всё это время.

Усмехаюсь, потому что осознавал, как будет. Был уверен, что она превратится в фурию. В том числе за этот огонь в её венах и полюбил её когда-то.

Снова вспоминаю момент, когда всё закрутилось с Софией. Не вижу смысла зацикливаться на том, что было. Но я не лгал Илоне, и пока не втемяшу ей в голову, что кроме неё никто мне не нужен, я не успокоюсь. Пусть хоть воем воет.

Пока я размышляю, дверь в кабинет открывается, и в проёме появляется Костя.

— Приветствую, — тянет он в своей немного ленивой манере. — Что там у тебя?

Он серьёзным взглядом всматривается в мои глаза, и я знаю, что он думает.

Высказал уже не единожды. Умник нашёлся, у которого каждую неделю новая баба.

— Хреново, — тем не менее признаюсь ему. — Не слышит вообще!

Только начинаю про это говорить, как сразу колпак срывает. Костя садится напротив, вальяжно раскинувшись в кресле. А в глазах, сука, упрёк.

— Убери это! — указываю на его лицо.

Он качает головой.

— Гер, ну ты бы, блядь, подумал, ну серьёзно… — он на секунду замолкает, а затем продолжает: — На кой хрен? Ещё и с Павловой...

Молчу в ответ. Разберусь. Соня не будет вытворять дичь, кроме как своих голых фото и слезливых сообщений. Побоится.

— Прорвусь. Сейчас главное — вернуть Илону.

— А это вообще за гранью… — усмехается брат. — Ты хоть знаешь свою жену?! Даже я понимаю, что это заведомо провал.

Стискиваю челюсти, сверкая глазами на Костю.

— И не пыши здесь огнём, — добавляет он. — Ты не купишь её, не сможешь загладить вину, даже если желанный салон ей подаришь, о котором говорил мне… — качает головой брат, а я хмурюсь.

— А если лишу её этого? Если покажу, что она без меня не сможет? — вскидываю я брови.

Брат напрягается. Подаётся чуть вперёд и прожигает жёстким взглядом.

— Герман, ты хоть и старший брат, но ты несёшь полную дичь. Если узнает Ян, ты и сына потеряешь. Он мне уже звонил…

Хмурюсь на слова Кости. Она ему ещё и рассказала. Просто супер. Умный поступок.

— Что сказал? — чеканю я, чувствуя, как снова внутри бушует ураган.

— Что я гондон, — усмехается младший. — Не ожидал он от меня… — добавляет в конце.

— Это вообще не его дело, — рявкаю, тут же хватая телефон, чтобы набрать сына.

— Остынь, — тут же в ответ тормозит меня Костя. — Ты сейчас наломаешь дров, потом не отмоешься!

Дышу так, будто воздуха не хватает, тяну галстук, чтобы ослабить ворот.

Прикрываю глаза и откидываюсь на спинку кресла. Брат молчит, ждёт, пока я соберусь с чувствами, а я снова и снова возвращаюсь к тому, что должен показать Илоне, насколько мы неразделимы. Любыми средствами, потому что цель всегда оправдывает средства.

Глава 22

— Илона, всё хорошо? Ты загруженная какая-то.

Пока я раздеваюсь, аккуратно складывая свои вещи на рядом стоящий стул, подруга обеспокоенно натягивает нейлоновые перчатки на тонкие руки.

Очень удобно иметь в друзьях врачей. У Василисы обычно плотная запись: она замечательный и высококлассный врач, поэтому к ней тяжело спонтанно попасть — только по предварительной записи аж за месяц.

Но на моё сообщение, в котором была пометка «срочно», она отреагировала молниеносно. Тут же нашла для меня окошко, потому что прекрасно понимает, что просто так я не стала бы просить.

Внутри пустота. И какое-то жалкое отчаяние.

Потому что в тяжёлых ситуациях ты не всегда можешь реагировать и поступать так, как ты того от себя ожидаешь. И нет, дело не в отсутствии внутренней силы.

Оказывается, что когда мы фантазируем в голове, как поступим, мы не учитываем самый главный фактор — эмоции. Мы можем сколько угодно внушать себе, что будем сильными, хлопнем дверью и уйдём, но в тот момент, когда мы так решаем, мы не чувствуем эмоций.

А сейчас я чувствую. И они настолько губительные, что связывают мне руки плотным жгутом, больно впиваясь в кожу и оставляя следы, которые, кажется, никогда не исчезнут.

Настоящий рубец на сердце. Вот что страшно.

— Нет, Вась, всё нормально. Просто за последние дни навалилось дел полно, поэтому такая загруженная.

А ведь хочется выговориться, поделиться с подругой, но я держу в себе. Как-то не привыкла жаловаться на свою жизнь, просить помощи. Не умею.

Современные психологии учат этой свободе, когда просить помощи — это не про слабость, а про умение признать в себе живого человека. Но я не могу…

Знаю, что не будет осуждения. Но и жалости вынести не смогу.

Залезаю на кушетку, Василиса аккуратно и бережно всё осматривает, берёт мазки на ВПЧ — я регулярно раз в год сдаю. Мне так спокойнее.

— Ну что, поверхностная эрозия есть, но... в целом, Илон, всё у тебя хорошо. К чему такая срочность была?

Я приподнимаюсь на локтях, слабо улыбаясь ей.

— Мы можем спираль поставить, пожалуйста?

— Спираль? — она удивлённо взмахивает бровями вверх. — Ну, конечно, я могу тебе ее поставить. Но любое вмешательство в организм — это стресс. Мы можем сдать с тобой анализы, чтобы проверить фертильность, оценить твою овуляцию... — она продолжает, но я тут же перебиваю её.

— Нет, я хочу быть уверена, что точно не забеременею.

— Илон, что происходит? Зачем тебе это?

— Я хочу развестись с Германом. Но, — меня накатывает непреодолимая тоска и разочарование, — он не отпускает, Вась.

Знаю, что звучит абсурдно: я же, по сути, свободный человек. Герман непростой человек, он не даст мне просто так развода, до последнего будет бороться. И сейчас он уже заговорил о ребёнке...

Глаза Василисы расширяются, она сжимает губы в немом шоке.

— Нет, конечно, он силой меня брать не будет! — тут же успокаиваю её. — Но я просто хочу быть уверена в том...

Опускаю руки вдоль тела. Ну вот... Я выдохлась. Ужасно дискомфортно и больно всё это озвучивать.

— Окей, — благо Вася не из тех, кто задаёт слишком много ненужных вопросов. — Давай ты оденешься сейчас, и мы всё обсудим.

Она отъезжает от кушетки на своём стуле к столу. Делает записи, пока я одеваюсь.

Сердце стучит, как у кролика, за которым гонятся охотники. Мне бы спрятаться от проблем, но взрослые люди так не поступают.

Жаль, что иногда нельзя позволить себе быть тем маленьким беззащитным ребёнком.

Настойчивый звонок нарушает стерильную тишину. Я сразу понимаю, что звонит муж. Досадно стону, почти еле слышно. Но сбрасываю.

Вася наливает ароматный чай в кружки, ставит на свой рабочий стол пиалочку с конфетами и печеньем, отодвигая документы на самый край.

— Я сейчас, Илон, не как врач, а как подруга. Что случилось между вами?

Присаживаюсь на стул, поправляя блузку на груди. Волосы неприятно липнут к задней поверхности шеи, я снимаю резинку-пружинку с кисти руки и завязываю плотные густые волосы в хвост.

Доза дофамина лишней не будет. Хотя я и не ем сахар, а сладости заменяю сухофруктами, сейчас шоколадная конфета будет лучшим антидепрессантом.

Мне всегда было интересно, почему в мелодрамах женщины плачут и едят мороженое огромной ложкой из ведёрка... Господи, я бы сейчас три таких ведра съела. Если это поможет.

Разворачиваю шелестящий фантик, забрасываю чистейший сахар в рот и даю себе время успокоить бушующие нервы.

Попытки Германа дозвониться только раздражают.

— Возьми трубку, — Василиса аккуратно похлопывает меня по руке. — Я даже через телефон ощущаю, что он бесится.

Киваю ей, со вдохом отвечая тому, кто не умеет ждать.

— Что тебе нужно?

Он говорит не сразу, выдерживает какую-то дурацкую паузу, заставляя меня повторить свой вопрос.

Глухой стук на том конце трубки. Тут же понимаю, что психует.

— Ты сейчас же выйдешь от врача, Илона. Я не знаю, что ты там задумала, но если ты этого не сделаешь, я зайду в клинику и устрою там скандал, выведу тебя за руку.

Тело за секунду покрывается испариной. Очень неприятное ощущение липнущей одежды к коже, которую хочется скорее снять, сдёрнуть с себя и встать под ледяной душ.

— Герман, не веди себя как быдло. Прошу тебя.

— Я не стану, если послушаешь. Иначе покажу всем свою непривлекательную сторону. Давай, Илон. Я на парковке.

Глава 23. Герман

Заседание прошло более успешно для меня. Однако это не принесло должного удовлетворения. Хотя считал, что если случится прорыв, то я буду похож на рождественскую ёлку. Но нет.

Единственная мысль, которая выедала мне мозг, это как сделать так, чтобы Илона образумилась. Есть ещё одна сторона, и это мой собственный сын.

— Надеюсь, ты готов к конструктивному разговору, — подхожу к столику, где сидит Ян.

— Тему не для бесед ты выбрал, — озвучивает, пригубливая свой кофе: — О чём ты хотел поговорить?

Задаёт вопрос, вскидывая бровь.

— О твоём участии в наших делах. Ты ведь вырос, стал взрослым. Съехал несколько лет назад ради самостоятельной жизни. Вот и проживай свою самостоятельную жизнь, выстраивая её, а когда это сделаешь, сможешь там чувствовать себя героем.

Глядя в глаза, спокойно излагаю сыну.

— Это как ты чувствуешь себя сейчас? — усмехается он.

Ну и характер.

— Ян, я знаю, что ты за маму горой, но…

— Вот просто ответь мне, — перебивает, глядя на меня предельно серьезно: — Оно того стоило?

Смотрю ему в глаза и молчу. Ответ слишком очевиден, только я его не видел раньше.

— Нет.

Коротко выдыхаю, показывая официанту подойти.

— Только это ничего не изменит, — выдаёт Ян спустя паузу, а я хмурюсь.

— Почему?

Теперь его очередь выдерживать паузу, что он и делает.

— Матери наплевать на это. Не позволит она себе оставаться рядом с человеком, который после столького дерьма, пережитого вместе, наплевал на всё ради парочки выстрелов спермы. — мрачно выдаёт он, а у меня желваки ходуном по лицу ходят.

Слова Яна доходят до цели, и он это прекрасно видит. Тот факт, что он не подбирает в выражениях — это из детства и частенько раньше за это получал. Однако его прямолинейность — то, что и я, и Илона всегда ценили.

Но когда тебе не нравится правда, и всё рассыпается словно песочный замок не шибко приятно это слышать.

— Ян, — прерываюсь, чтобы тоже заказать кофе, а затем поворачиваюсь к сыну: — Я буду счастлив, если у тебя не будет в жизни подобных ситуаций. Но, это лишь наше дело. Ты, безусловно, будешь поддерживать маму, однако, лезть в наши взаимоотношения не твоя прерогатива. Ты всё ещё наш ребёнок. Даже если и взрослый.

Сын, задумавшись, молчит, вновь отпивая глоток своего напитка.

— Бать, — тяжело проговаривает он: — Ты давишь. Хочешь непрошеный совет?

— Даже не буду спрашивать, как сам думаешь, — Ян невесело усмехается, а затем с серьёзным взглядом отвечает.

— Перестань донимать её. Она сильная, но не железная. И если она хоть заикнется о том, что ей сложно…

Снова цепляю челюсти. Как перестать, если она творит ерунду?! Истерит вместо того, чтобы обсудить, как быть, как исправить, что сделать…

Есть же варианты, чёрт возьми!

С этим живёт каждая вторая семья, но нет же, блядь, Илона гордая.

Молчание между нами затягивается, и я вижу, как Ян утыкается в телефон. Не лезу в личное, но по мимолетной довольной ухмылке сына понимаю, что это может быть.

— Очередная пассия? — выдаю я.

Не сказать, что он у нас ловелас, но пока не обременяет себя чем-то серьёзным.

— Наверно, — задумывается на пару секунд: — Что-то большее.

— Таких громких заявлений мы от тебя ещё не слышали.

— Надеюсь, скоро познакомлю, — тянет он самодовольно.

Киваю, принимая, потому что и вправду рад за сына.

— Ты сразу осознаёшь, что это оно, Ян. Поэтому если нет сомнений, то вперёд.

— Тогда ещё сложнее понять тебя… — вторит он всеидывая глаза на меня.

Поджимаю губы, оставляя несколько купюр на столе.

— Не держи на меня зла, но хук я ещё отработаю с тобой в зале, — шутливо треплю его за плечо: — А насчёт этого кризиса…мы с мамой обязательно справимся.

И я, чёрт подери, уверен в этом.

Сажусь в машину и прежде чем поехать, смотрю в телефоне её местоположение.

Не слежу, мне просто необходимо знать, где она. Иначе это ощущение, что я теряю её, жрёт меня изнутри.

Только когда вижу, где она конкретно мнимое спокойствие рушится, как чёртов карточный домик.

Какого хрена ты творишь, Илона?!

Практически врезаю телефон в держатель на панели и давлю по газам, выруливая с парковки. Навигатор спокойным голосом озвучивает, что ехать сорок минут, а у меня их нет, блядь.

Знаю, что там подружка работает, но в рабочее время вряд ли они кофе решили попить.

Набираю жену, однако, по стандарту последних дней абонент не отвечает.

Сука!

Бью по рулю, матеря долбанные машины и ещё больше раздражаясь из-за её упёртости.

Там, где, чёрт возьми, не надо.

Без остановки набираю гребанный контакт, и без остановки слушаю продолжительные гудки.

Окей.

Просто, чтобы удостовериться ищу эту клинику и звоню на общий номер.

— Добрый день, клиника женского здоровья, чем могу вам помочь?

— Подскажите, а доктор Краснова принимает сегодня?

— Да, у врача ведётся приём до двадцати ноль-ноль сегодня.

— Спасибо.

Скидывая, не собираясь дослушивать, и снова непрерывно звоню ей.

Пролетаю пару светофоров на опасный красный, но это последнее, что интересует.

Наконец, спустя десятки звонков, я слышу её голос.

До парковки клиники аккурат остаётся буквально сто метров.

— Что тебе нужно? — устало слышится она в трубке, а меня буквально на куски рвёт.

Глубоко вдыхаю, старательно пытаясь не заорать на весь салон. Вместо этого снова получает руль.

— Ты сейчас же выйдешь от врача, Илона. Я не знаю, что ты там задумала, но если ты этого не сделаешь, я зайду в клинику и устрою там скандал, выведу тебя за руку.

— Герман, не веди себя как быдло. Прошу тебя. — слышу просьбу и шок в голосе, но она переходит границы.

— Я не стану, если послушаешь. Иначе покажу всем свою непривлекательную сторону. Давай, Илон. Я на парковке.

Отключаю звонок в ожидании того, что дверь откроется и она покажется. Пальцы тарабанят по рулю, а я бьюсь головой об подголовник, строя догадки, что она, мать её, задумала.

Когда спустя пять мучительных минут она, наконец, показывается в распахнутом пальто и с горящим ненавистью взглядом, только тогда я выдыхаю.

Садится в машину и выжидательно смотрит на меня, пока я сканирую лобовое своей машины.

— И какого, твою мать, черта?! — когда я молчу, верещит она. — Ты совсем ополоумел?! Мне в полицию обратиться?! Иски подавать?! Ты этого добиваешься, Баринов?!

Прикрываю глаза, держась за руль. А как только хочу ей ответить и популярно объяснить, меня отвлекает звук падающих на телефон уведомлений. И Илона их тоже видит.

Глава 24

— Раз уж ты здесь, — усмехаюсь, глядя, как падают уведомления на его телефон.

Герман ловит ступор, глядя тоже на экран своего смартфона, а у меня это всё вызывает ощущение какого-то, чёрт возьми, дешёвого театра. Когда на актёров и режиссёров не хватило денег, и взяли одного недо-артиста, который сейчас сидит передо мной и является главным в этой пьесе.

— Ты потерял все грани, Герман, — озвучиваю ему, глядя в глаза: — Мало того, что ты следишь за мной, хочешь какого-то пресловутого безоговорочного подчинения, коего в нашей жизни, в подобном ключе и не было никогда. Ты, видимо, со своей малолеткой забыл, что мы были партнёрами, но извини, дорогой, уж после всего случившегося — для меня ты не доминант.

Бью по самому важному. По самолюбию. По самооценке. Для мужчины это подобно выстрелу в голову, потому как его личные очки над головой тут же тают, а статус, который они воспевают в своих головах, медленно, но верно падает.

Однако если он не хочет слышать и понимать меня, то будет слушать всё то, что ему неприятно. Как было и мне.

— Илона! — цедит сквозь зубы, но я качаю головой.

Хватит пытаться достучаться до того, кто элементарно не готов признать, что он разрушил нас.

— Прекрати, Герман. Потому что если ещё раз ты выкинешь нечто подобное, то я больше не буду пытаться искать твой потерянный здравый смысл. Я напишу заявление, подам в суд, разгромлю твою репутацию, которая тебе так дорога, учитывая сложности незаконченных прерий с Крымским. Попрошу Яна переехать ко мне на время, пока его неадекватный отец пытается показать свою силу там, где необходимо искреннее признание и согласие. — я говорю это так смиренно, что даже сама удивляюсь. Но, видимо, всё-таки время с сыном и таблетки мне, пусть медленно, но помогают.