Квантовая погрешность Батыя

Первым с трудом поднялся на ноги на скользком льду реки Петр. На его браслете мигал финальный маркер. Он обернулся к подползающему Максиму с безумной торжествующей улыбкой на залитом кровью лице.

— Всё, племянничек! Конец твоей игре! Прощай навсегда! — закричал он, делая шаг назад, спиной к сияющей воронке в лесу.

Но прямо в этот короткий миг толстый лед под ногами Петра, надломанный еще во время его прошлой ночной погони и удерживаемый сейчас в стабильности только аномальным полем аберрации, издал сухой звонкий щелчок. Застывшее время не отменяло законов физических напряжений в материалах. Давление веса взрослого мужчины в тяжелых стальных латах на поврежденную кромку ледового панциря оказалось критическим.

Ледяное зеркало под ногами воеводы с грохотом лопнуло. Петр с диким, испуганным вскриком по самую грудь провалился в черную, бурлящую воду речной быстрины, которая под тонким слоем льда продолжала нестись со страшной скоростью. Аномальное поле удерживало воздух и предметы сверху, но законы гидродинамики под льдом работали в своем прежнем, штатном режиме.

— Максим! Спаси! Помоги, племянник! — истошно, теряя всю свою спесь, заорал дядя Петр, судорожно цепляясь скользкими стальными перчатками за крошащуюся под его весом кромку льда. Его тело стремительно утягивало мощным течением под ледяной панцирь, прямо в противоположную сторону от работающего хроно-маяка. — Вытащи меня! У меня на браслете забиты единственные коды отмены! Если я сейчас утону, портал Корпорации схлопнется и сожжет всю эту реальность вместе с твоим будущим! Мы оба исчезнем из истории!

Максим на коленях подполз к самому краю полыньи, протягивая свои скованные цепью руки вперед. На зеленом экране браслета Петра, который уже наполовину ушел под воду, внезапно вспыхнула яркая надпись: «ОШИБКА СИНХРОНИЗАЦИИ. КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ ЯДРА. ЗАПУСК ПРОТОКОЛА САМОУНИЧТОЖЕНИЯ ЧЕРЕЗ 10... 9... 8...»

Глава 10

— Код! Говори код отмены системы, сука! — во весь голос заорал Максим, падая грудью на обледенелую кромку полыньи.

Ядовито-зелёный туман вокруг них становился настолько плотным, что воздух казался осязаемым, как неотвердевшая полимерная смола в лаборатории. Всё пространство вокруг дышало тяжелым озоном и запахом палёной изоляции. Каждая секунда движения давалась Максиму с колоссальным, невероятным трудом, мышцы наливались свинцовой тяжестью.

— Два… Пять… один… ноль… семь… — булькая, задыхаясь и захлебываясь в ледяной воде, хрипел Петр. Его пальцы в скользких стальных перчатках окончательно соскальзывали с крошащегося наста. — Код… дата… твой день рождения, Макс! Они в Корпорации закодировали всю систему экстренного сброса на твою квантовую ДНК и твои цифры! Вводи быстрее…

Браслет на левой руке дяди уже наполовину ушел под воду. Максим, не раздумывая ни секунды, погрузил свои скованные руки прямо в ледяную обжигающую кашу полыньи, поймал Петра мертвой хваткой за воротник его тяжелой кольчуги и изо всей силы рванул на себя, упираясь коленами в прочный наст береговой линии.

00:00:03... 00:00:02...

Свободным указательным пальцем правой руки Максим с силой ткнул в мерцающий, покрытый каплями воды экран браслета Петра. На сенсорной панели мгновенно всплыла защитная сетка цифрового ввода.

«Мой день рождения… Двадцать пятое октября! Восемь цифр в стандартном формате!»

Палец инженера судорожно, безошибочно вбил в плавящийся экран: 25101997.

Экран браслета на долю секунды полностью залился ядовито-красным цветом, а затем выдал короткий, чистый и невероятно облегчающий системный писк. Поверх логов высветилась четкая строка на английском языке: «User Identity Confirmed. Emergency Brake Activated. Phase Shift Postponed» (Личность пользователя подтверждена. Экстренное торможение активировано. Сдвиг фазы отложен).

Столб изумрудного света над старой лесной выработкой на горизонте резко колыхнулся из стороны в сторону, мгновенно сжался до размеров тонкого лазерного луча и с сухим, стеклянным треском полностью погас, растворившись в небе.

В ту же самую микросекунду весь застывший мир вокруг них со свистом «оттаял». Из ушей Максима брызнула кровь от резкого, оглушительного перепада атмосферного давления. Время снова потекло со своим привычным шумом. Сзади, со стороны холма детинца, донеслись яростные крики ратников, грохот пожаров и звон мечей. Зависшие до этого в воздухе стрелы и капли кипящей смолы сорвались вниз, завершая свои смертоносные траектории.

Максим, тяжело, со свистом дыша, навалился всем своим телом и вытянул обмякшего, хрипящего дядю на прочный прибрежный лед. Петр лежал, распластавшись, и жадно хватал рот воздух, выплевывая речную воду. На его лице в один миг смешались дикий ужас, облегчение и нарастающая, лютая, звериная злоба проигравшего игрока.

— Выключил… — прохрипел Петр, заходясь в глубоком кашле. — Ты всё-таки выключил аварийный маяк… Идиот ты, Макс. Ты сам не понимаешь, что сейчас наделал. Ты запер нас двоих здесь, в этом дерьме. Без активного маяка Корпорация больше никогда не сможет открыть обратное окно эвакуации. Мы застряли в тринадцатом веке навсегда, без шанса вернуться!

— Лучше всю жизнь прожить в тринадцатом веке человеком, чем сгореть в ядерном пепле твоего «Нового Порядка», — отрезал Максим, медленно поднимаясь на ноги. Железная цепь между его запястьями все еще тихо звенела на морозе. — Вставай, «дядя». Мы возвращаемся в город. Ты ответишь перед людьми, которых предал и хотел сжечь.

— Перед кем? Перед этими вшивыми дикарями средневековыми? — Петр горько, безумно рассмеялся, поднимаясь на подкашивающихся от холода ногах. — Да их через час всех вырежут под корень! Посмотри на стены, московит! Твой порох лишь отсрочил неизбежный финал. Тумен Батыя сомнет этот деревянный коробок ещё до полудня!

Максим обернулся к холму, на котором высился горящий острог. Нижня калитка и ворота были окончательно выбиты. В широкий пролом вала, как черная саранча, нескончаемым потоком вкатывались монгольские всадники. Защитники отступали к самой церкви, ведя отчаянный, безнадежный бой за каждый метр деревянного настила. Горел терем, горели амбары. Огненный шторм пожирал город.

Вдруг из-за голенища своего мокрого сапога Петр резко выхватил скрытый узкий нож и с диким криком бросился на Максима, целясь ему острием прямо в незащищенное горло.

— Если я подохну здесь, то и ты сдохнешь со мной!

Максим физически не успевал увернуться на скользком льду. Нож чиркнул по воротнику его куртки, с хищным шипением прорезая ткань. Но инженер успел вскинуть руки перед лицом. Тяжелая железная цепь кандалов, натянутая между его запястьями, намертво перехватила вооруженную руку Петра. Максим резко крутанул корпус, используя всю массу своего тела, и применил классический прием жесткого рычага локтя, которому его учили в секции самбо при институте.

Рука Петра с противным хрустом вылетела в локтевом суставе. Длинный нож со звоном выпал на голый лед. Максим, не давая врагу ни секунды на то, чтобы опомниться, наотмашь, со всей силы ударил дядю скованными в железо кулаками прямо в челюсть.

Петр отлетел назад, мгновенно потерял равновесие и снова с шумом рухнул в ту самую полынью, из которой только что выбрался. На этот раз бурное течение реки, набравшее полную силу после снятия временной аномалии, сработало незамедлительно. Тяжелый пластинчатый доспех Петра сработал как надежный железный якорь. Воевода-предатель успел лишь издать короткий, захлебывающийся крик, прежде чем ледяной поток утянул его под монолитный, прочный лед русла ниже по течению. Через секунду под прозрачной толщей льда мелькнуло темное пятно его плаща и навсегда исчезло в направлении лесного массива. Дядя Петр ушел на дно истории.

Максим остался один на обледенелом льду реки. На его левой руке тускло поблескивал трофейный хроно-браслет, на котором теперь горела надпись: «Local Time: 15 March 1237. System: Disconnected».

— Конец связи, — тихо, мертвыми губами сказал Максим.

Он развернулся и изо всех сил побежал вверх по склону холма, обратно к горящему острогу. Он не мог, не имел права бросить Андрюшку, Нечая и израненного Микулу. Да, история была изменена парадоксом, да, его будущее теперь было под большим вопросом, но эти люди стали для него живыми, близкими и настоящими. И они умирали прямо сейчас, на его глазах.

Прорвавшись через разрушенную заднюю калитку, Максим оказался в самом центре полыхающего ада. Внутри крепости шел яростный рукопашный бой. Всё пространство было забито удушливым дымом, от которого нещадно резало глаза.

Максим подхватил с земли брошенный кем-то тяжелый боевой топор. Из дыма на него мгновенно выскочил монгольский нукер с кривой саблей. Максим замахнулся, но тут сзади врага выросла огромная фигура Нечая. Кузнец, весь залитый кровью, с тремя застрявшими в кольчуге стрелами, одним сокрушительным ударом своей пудовой кувалды буквально вколотил нападавшего в земляной настил.

— Мастер! Ты вернулся! — прохрипел Нечай, тяжело дыша и вытирая кровь с глаз. — А воевода наш куда подевался?

— Воевода мертв, Нечай. Он был предателем. Он работал на тех самых немцев, кто натравил на нас татар из степи. Он ушел на дно реки. Где Микула? Где уцелевшие люди?

— Микула у притвора церкви отбивается с парнями, из последних сил стоят! — быстро, глотая слова, ответил кузнец. — Мало нас осталось, мастер. Смяли нас поганые. Ворота нижние не удержали. Кони татарские уже по всему детинцу скачут. Всё, отвоевались мы, кажись… — кузнец устало опустил кувалду, его силы были на исходе.

— Рано помирать, Нечай! — Максим с силой схватил его за широкие плечи. — Помнишь тот порох, который мы сушили у горна? Сколько его осталось в кузне?

— Три больших дубовых бочонка нетронутых… Мы их в подпол кузни припрятали, чтобы искра случайная не попала. А что толку-то? Гранаты отлитые мы все раскидали в бою.

— Слушай меня внимательно, — Максим прильнул к самому уху кузнеца, чтобы перекричать грохот пожара и крики. — Тащите эти три бочонка к главным нижним воротам, через которые сейчас прет их основная конница. Мы сделаем один большой, сокрушительный фугас. По-вашему — заложим подземный громово́й подко́п, огненный привал. Спрячем бочки у самого проезда, обложим тяжелыми камнями сзади, чтобы вся сила удара и пламени, весь этот страшный дух пороховой, не вверх в небо ушел, а ударил прямо в ворота, навстречу конному клину! Завалим проезд к чертям, погребем их передовые отряды и отрежем хвост тумена снаружи! Двигайся, Нечай!

Кузнец удивленно посмотрел на Максима, но в его глазах снова вспыхнула яростная, безумная искра надежды.— Понял тебя, воевода-мастер! Громовой подкоп сделаем, аки Перун ударит! Парней уцелевших скличу!

Через пять минут, которые показались Максиму вечностью, они с Нечаем и тремя уцелевшими ратниками ползли по задымленному настилу площади к разрушенным воротам. Навстречу им через узкий проезд плотной колонной продолжали двигаться всадники Батыя.

Ратники катили перед собой три тяжелых дубовых бочонка, доверху набитых самодельным черным порохом Максима. Максим лично модернизировал их: он прочно связал бочки вместе конопляным канатом, густо пропитанным серой и дегтем — самодельным бикфордовым шнуром. Чтобы взрыв пошел строго в сторону врага, они обложили бочки с тыла тяжелыми каменными жерновами от градской мельницы.

— Уходите в подвалы терема! — скомандовал Максим ратникам. — Нечай, уводи людей к церкви! Я сам поднесу огонь к фитилю.

— Нет, мастер, я с тобой останусь до конца, — твердо сказал кузнец, упираясь ногами. — Мой град горит, мне бегать некуда.

— Уходи, Нечай! Это приказ! Твои руки еще понадобятся людям, чтобы заново всё отстроить после боя! — крикнул Максим, высекая искру из огнива на фитиль.

Кузнец заколебался, но подчинился железной воле инженера, бросившись к укрытиям церкви.

Фитиль зашипел, пуская ядовитый серный дым. Искры быстро побежали по дегтярному канату прямо к первой бочке. До взрыва оставалось не более пятнадцати секунд. Максим развернулся, чтобы бежать к спасительному глубокому оврагу за кузницей.

В этот самый момент из пролома ворот выехал монгольский командир на белом коне — статный воин в богатом чешуйчатом доспехе, прикрытом шелковым халатом. Он мгновенно заметил Максима в его синей куртке и шипящий фитиль под бочками. Командир сразу оценил смертельную угрозу. Он молниеносно выхватил из налучника короткий лук, натянул тетиву и выпустил стрелу.

Сухой щелчок тетивы.

Максим почувствовал тяжелый тупой удар в спину, точно между лопаток. Сила удара была такой, что его швырнуло вперед на обледенелые бревна настила площади. Дыхание перехватило, а в глазах потемнело. Высокотехнологичная куртка из будущего и плотный слой синтепона смягчили удар, но каленый железный наконечник стрелы пробил прочную ткань, утеплитель и глубоко вошел в мышцы спины.

Максим лежал, не в силах подняться от пронзительной боли. Кровь быстро пропитывала синюю мембрану куртки. А фитиль у бочек уже догорал, оставались считанные миллиметры. Монгольский командир, поняв, что не успевает повернуть коня назад, дико закричал, пытаясь остановить лавину всадников за своей спиной.

— Сейчас рванет… — прошептал Максим, закрывая голову скованными руками и прижимаясь к бревнам.

Мир вокруг него взорвался колоссальной, ослепительной вспышкой белого и оранжевого огня, унося сознание в бездну.

Глава 11

Громовой подкоп не просто разорвал предрассветный туман Суздальской земли — он сокрушил саму земную твердь под фундаментами надвратной башни. Направленная пороховая сила, стиснутая со стороны двора тяжелыми каменными жерновами, превратила три дубовых бочонка в яростный, неостановимый ураган из раскаленного чугуна, щепок и дикого пламени. Весь бревенчатый проезд острога — вековые дубовые бревна толщиной в два обхвата, железные кованые створы воротных створов и верхний ярус башни, где еще вчера Максим правил цепи, — с громким треском и оглушительным ревом рухнул внутрь. Огромная масса земли, камней и горящего дерева наглухо погребла под собой передовой клин монгольской конницы вместе с их статным командиром на белом коне.

Максима, лежавшего всего в десятке шагов от эпицентра взрыва, подбросило в воздух взрывной волной и со страшной силой приложило о ледяной настил площади детинца. Стрела, торчавшая между лопаток, с сухим хрустом обломилась у самого древка, отозвавшись во всем теле вспышкой ослепляющей, мучительной боли, от которой перехватило дыхание. На мгновение его слух полностью отключился — остался лишь сверлящий, невыносимый писк, а перед глазами поплыли серые маслянистые пятна. Он то проваливался в тяжелое, холодное беспамятство, то снова приходил в себя, чувствуя, как под кожей пульсирует жидкий огонь. Запах пороховой гари, серной копоти и паленого конского волоса забивал легкие, мешая сделать вдох. Вокруг сквозь пелену дыма и искр мелькали неясные кричащие тени.

— Мастер! Максимка! Живой ли?! — этот отчаянный крик пробился сквозь заложенные уши глухим, далеким эхом.

Сильные, широкие мозолистые руки грубо, но бережно подхватили его под мышки. Максим с огромным трудом приоткрыл окровавленные веки. Над ним, роняя слезы вперемешку с черной сажей, склонился кузнец Нечай. Лицо гиганта было сильно обожжено вспышкой пороха, кольчужная рубаха порвана на груди, но сам он твердо стоял на ногах. Рядом с ним, придерживая Максима за плечи, стоял молодой Андрюшка, тяжело опираясь на окровавленное древко сулицы.

— Завалило ворота, мастер! Наглухо завалило бревнами да каменьями, аки гора легла! — дико, торжествующе кричал кузнец, утирая закопченным рукавом лоб. — Отрезали мы хвост поганым, заперли проезд! А тех нехристей, что успели прорваться через проем до взрыва, наши ратники у притвора в ножи взяли! Отбились! Отбились мы, Максимка! Ни один татарин живым из детинца нашего не выйдет!

Максим попытался что-то сказать, спросить про воеводу или рацию, но из горла вырвался лишь глухой, сухой хрип. Его бережно, стараясь не тревожить торчащий в спине обломок стрелы, потащили прочь от горящих развалин башни — туда, к приземистой бревенчатой церкви, чудом уцелевшей посреди этого огненного ада. На площади лежали десятки тел в кольчугах и меховых дохах, догорали жилые избы, но монгольский натиск окончательно захлебнулся. Потерев воеводу-командира и наткнувшись на непреодолимую стену из обломков, огня и едкого дыма, остатки тумена Батыя начали спешно отступать назад, к лесной опушке. История Северо-Восточной Руси в этой безымянной точке сделала крутой, незапланированный вираж. Острог выстоял вопреки всем расчетам Корпорации.

Его уложили лицом вниз на широкую, грубо обтесанную дубовую лавку внутри прохладного притвора церкви. Старый священник, отец павших на лесной поляне ратников, дрожащими от волнения руками принялся бережно разрезать ножом окровавленную синюю куртку Максима. Высокотехнологичная ткань, спасшая его от смерти в лесу и на болотах, теперь висела грязными лохмотьями, сквозь которые проступал окровавленный пух.

— Терпи, сынок, терпи со Христом, не поддавайся хвори, — шептал старик, доставая длинными коваными щипцами глубоко засевший между лопатками железный наконечник. — Крепок у тебя кафтан заморский, уберег плоть от верной смерти, не пустил сталь под самое сердце, да только увязла стрела глубоко в мякоти.

Максим со всей силы заскрипел зубами, до хруста в суставах впиваясь пальцами в край дубовой лавки. И в этот самый момент трофейный хроно-браслет на его левом запястье, снятый с утонувшего дяди Петра, внезапно начал сильно, часто вибрировать, раскаляя металл и обжигая кожу. Изумрудный экран гаджета из будущего, до этого тусклый и полностью отключенный после сброса кодов, судорожно замерцал фиолетовыми всполохами.

Взрыв колоссального количества пороха в сочетании с остаточным электромагнитным импульсом от недавней детонации фосфорных снарядов тевтонцев, создал мощнейший резонанс. Измененное поле аберрации вокруг острога снова пришло в движение, пробивая защиту прибора. На экране браслета начали быстро, со свистом перещелкиваться строки двоичного кода, ломая ядро защиты Корпорации. И вдруг поверх интерфейса логов всплыло новое, совершенно чужеродное окно. Это был зашифрованный текстовый файл, запущенный через скрытый, аварийный сектор памяти устройства.

«Запись: А.В. Александров. Направлено: М.А. Александрову. Финал протокола».

Максим замер, мгновенно забыв о дикой боли в спине. Священник как раз с усилием выдернул железный наконечник из его плоти, но инженер даже не вскрикнул. Он жадно, не мигая, впился глазами в бегущие по экрану строчки на русском языке. Это было письмо от его отца. Настоящего отца.

«Макс. Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет в живых, а ты знаешь, что мой брат-близнец Петр работает на Корпорацию и смог переиграть его на его же поле. Я пишу это из апреля 2026 года, через две недели после того, как тебя утянуло в пространственную аномалию во время теста накопителя. Я узнал страшную правду слишком поздно, Макс. Наш НИИ Химфизики изначально строился структурами Корпорации как глобальное прикрытие для секретного проекта «Обертон». Петр предал нас и продался им еще пять лет назад, инсценировав свою смерть. Они используют временные проколы, чтобы колонизировать прошлое нашей планеты, менять торговую и военную логистику древних цивилизаций и подминать под себя будущие рынки энергоресурсов.

Они отправили Петра в 1237 год под видом местного суздальского воеводы, снабдив его рациями, картами и наемниками Ордена, чтобы он гарантировал полное, беспрепятственное падение ключевых русских крепостей перед монгольским нашествием. Им нужна была слабая, уничтоженная Русь. Но они не учли одного фактора — хроно-система нестабильна. Когда ты случайно провалился вслед за хроноблоком, ты стал той самой квантовой погрешностью, случайной переменной, которую их суперкомпьютеры не смогли просчитать. Твои инженерные решения ломают всю их симуляцию истории.

Макс, возврата назад для тебя нет. Если ты заблокировал или уничтожил аварийный маяк, обратное эвакуационное окно закрылось навсегда. Портал Корпорации в лесной выработке полностью уничтожен моим удаленным вирусом из будущего. Но помни самое главное: ты не просто изменил историю одного глухого лесного острога. Ты сдвинул всю базовую временную линию Земли. Реальность 2026 года, из которой мы с тобой пришли, прямо сейчас перестраивается на моих страницах. Я пишу это и вижу, как стены нашей лаборатории медленно растворяются в воздухе. Мир меняется. Каким станет наше общее будущее — теперь зависит только от того, что ты сделаешь там, в своем тринадцатом веке. Ты инженер, Макс, ученый. Строй новый мир с самого основания. Прости меня. Я горжусь тобой, сын».

Строчки на экране браслета начали стремительно бледнеть, заменяясь серым шумом. Магниевый корпус прибора из будущего издал тихий, прощальный щелчок, экран моргнул фиолетовым цветом напоследок и окончательно погас, превратившись в кусок мертвого, бесполезного пластика и железа на его руке.

Старый священник закончил перевязку, щедро приложив к рваной ране пахучие целебные травы и затянув грудь чистым холстом. Максим медленно, преодолевая слабость и головокружение, сел на дубовой лавке, чувствуя, как по всему телу разливается глухая, свинцовая усталость понимания. Две недели назад по его внутренним часам он был обычным городским парнем, аспирантом и инженером-технологом из двадцать первого века. Теперь он стал человеком, который стер свое собственное будущее и запер себя в средневековой Руси накануне великих, кровавых потрясений.

В притвор церкви, припадая на левую ногу, медленно вошел десятник Микула. Его рука была туго примотана к груди льняной перевязью, кольчуга иссечена ударами, но шел он твердо. За ним покорно, один за другим, тянулись уцелевшие старшие ратники дружины и седые городские старейшины, которые еще вчера требовали его казни у столба. Они остановились перед лавкой Максима и синхронно, молча, отвесили ему низкий, поясной поклон.

— Воевода наш, Петр-изменник, сгинул в речной пучине под льдом, бог ему судья, — глухо, с оканьем произнес Микула, поднимая на Максима полные усталости серые глаза. — Предателем и татем оказался наш княжий заступник, продал наши христианские души поганым татарам за заморское золото. Нет у града нашего более заступника законного и вождя. Но люди наши уцелевшие и вся рать видели своими глазами, какое дивное, великое спасение ты умыслил у нижних ворот. Ты не просто мастер по железу, Максим из Москвы. В тебе силен дух воина и разум великий, предками данный. Нам заново острог из пепла поднимать, стены рубить, рать со всех весей собирать — Батый обозлен будет потерей тумена, новые силы пошлет к весне. Будь нашим воеводой, Максим. Веди нас и суди по правде. Челом бьем тебе всем градом, будь заступником земли нашей суздальской!

Максим посмотрел на эти суровые, измученные, покрытые копотью и кровью, но полные безграничной надежды лица средневековых людей. На его плечах больше не было синей мембранной куртки — теперь на нем была простая, грубая холщовая рубаха, пропитанная русской кровью и пороховой гарью. Он принял свою судьбу. Пути назад не существовало.

— Да будет так. Я согласен, Микула, — твердо, поднимаясь на ноги во весь рост, сказал Максим. — Собирай всех, кто может держать в руках топор, лопату и кузнечный молот. Первым делом мы полностью перестроим кузницу Нечая и расширим промысел. Нам нужно очень много пороха. И мы начнем отливать из меди и бронзы настоящие пушки, Микула. Мы встретим весну во всеоружии.

Глава 12

Прошел ровно год. Зима 1238 года выдалась лютой, метельной и бесконечно долгой, завалив Суздальскую землю тяжелыми, непроходимыми сугробами по самую грудь. Леса стояли дремучим, белым саваном, а малые реки промерзли до самого дна. Но над обновленным, разросшимся втрое острогом, который теперь окрестные жители и спасенные беженцы уважительно величали Максимовым Градом, высились уже не прежние примитивные бревенчатые стены, способные сгореть от одной искры.

По чертежам и под личным руководством Максима вокруг детинца были возведены мощные, широкие земляные валы с раскатами, бастионами и куртинами, укрепленные изнутри кладкой из дикого речного камня-известняка по всем строгим правилам европейской и фортификационной науки будущих веков. На угловых оборонительных вышках тускло поблескивали отлитые Нечаем тяжелые бронзовые, медные и первые чугунные пушки, способные бить тяжелым ядром почти на версту, перекрывая все подходы к Граду.

Максим, одетый в длинный, подбитый волчьим мехом воеводский кафтан поверх легкой стальной кольчуги собственного кузнечного производства, стоял на верхнем настиле обновленной надвратной башни. Ледяной, ревущий мартовский ветер яростно трепал его отросшие за этот год волосы и бросал в лицо колючую снежную крупу. За этот год инженер полностью переродился: лицо его осунулось, обветрилось, у губ залегли жесткие складки, а взгляд серых глаз стал прямым и тяжелым, как у человека, привыкшего ежедневно решать вопросы жизни и смерти сотен людей. Рядом с ним, кутаясь в огромный овчинный тулуп, стоял верный Микула, зорко всматриваясь сквозь узкую щель бойницы в белоснежную, замерзшую даль лесной просеки.