Квантовая погрешность Батыя

Ратники на стенах Максимова Града замерли в немом, суеверном благоговении, боясь сделать вдох. Они окончательно поняли, что их молодой воевода победил грозное, невиданное войско без единого взмаха меча и без единой потери — силой одного лишь своего человеческого разума и законов природы.

Максим устало, обессиленно опустился на дубовые бревна бруствера стены, держась за раненое плечо. Тяжелый бой за право существовать в этой реальности был окончен. Прошлое защитило себя само, перемолов пришельцев.

Вдруг уцелевший бортовой компьютер захваченного БТР внизу, на дне дренажного рва, издал странный, затяжной, чистый и мелодичный звук, совершенно не похожий на жесткие военные сигналы Корпорации. Экран в кабине вспыхнул ослепительно-голубым светом в последний раз, и на нем, пробившись сквозь все блокировки и фильтры уничтоженного квантового мира, внезапно развернулось четкое, живое трехмерное изображение... обычной жилой комнаты Максима в его московской квартире апреля 2026 года. На столе у окна стояла его недопитая чашка кофе, на стене привычно тикали круглые часы, а за стеклом ярко, мирно светило весеннее солнце Москвы. И прямо в центре этого изображения на экране начала медленно, буква за буквой формироваться текстовая строка, написанная знакомым, родным почерком его матери Елены Викторовны: «Максим, сынок, мы нашли твой кожаный блокнот в архивных археологических раскопках под Владимиром. Мы знаем теперь, где ты находишься. Портальное окно эвакуации откроется ровно через...»

Но, прежде чем Максим успел разглядеть тающие цифры автоматического таймера обратного отсчета, магистральный кабель питания бортового компьютера от перегрузки окончательно перегорел со слабым хлопком, и экран навигатора навсегда погас, оставив его в полной темноте и неизвестности тринадцатого века.

Глава 14

Резкий экран навигатора погас окончательно, погрузив тесную кабину заклинившего БТР в привычный серый полумрак мартовского дня. Тонкая, извивающаяся струйка сизого, остро пахнущего палёной пластмассой и канифолью дыма лениво потянулась из-под разбитой приборной панели и быстро растаяла в холодном воздухе, уходя сквозь открытый верхний люк.

Максим сидел абсолютно неподвижно на месте командира, всё ещё намертво, до белизны в суставах сжимая в правой руке остывшую пластиковую тангенту радиостанции. В ушах мертвым, нарастающим набатом продолжали стучать последние слова матери, пробившиеся сквозь невероятную толщу веков и парадоксов: «Мы знаем теперь, где ты находишься. Портальное окно эвакуации откроется ровно через...»

«Через сколько? Часы? Дни? Месяцы? Или целые столетия?» — этот безответный, страшный вопрос жег рассудок инженера сильнее, чем каленый железный наконечник монгольской стрелы между лопаток. Будущее, которое он после письма отца считал окончательно стертым и аннулированным в пространственной матрице, неожиданно подало живой, отчетливый признак жизни. Оно искало его сквозь века. Его мать и уцелевшие ученые ракапывали суздальскую землю под Владимиром в двадцать шестом веке, чтобы найти хоть какую-то материальную зацепку, хоть одно слово из его дневника.

— Воевода Максим… — пленный техник Денис, сидевший на корточках на полу кабины среди стреляных гильз, робко, едва слышно коснулся пальцами его тяжелого кожаного ботинка. На лице парня из будущего больше не было и следа прежней спеси и высокомерия технократа Корпорации. — Экран полностью сдох. Всё сдохло. Магистральная низковольтная шина питания выгорела от перегрузки. Мы теперь абсолютно слепые, связь потеряна.

Максим медленно, с усилием повернул к нему свое закопченное лицо. Его взгляд был пустым.— Денис, — тихо, сипло сказал он. — Ты ведь младший техник третьей фазы, верно?

— Да, воевода, — послушно кивнул парень, втягивая голову в плечи. — Я специалист по точной механике и распределительным щитам спецтехники Корпорации.

— Слушай меня внимательно, Денис, — Максим разжал пальцы, и пластиковая тангента с сухим стуком упала на металлический пол кабины. — Обратного пути в твой неоновый мир больше нет, забудь про него. Добро пожаловать на древнюю Русь, парень. Бери в руки инструмент из уцелевшего ремкомплекта, аккуратно выкручивай и демонтируй всё, что уцелело под приборным щитом БТР. Все оптические линзы из триплексов, провода, медные жилы, уцелевшие реле. Нам в кузнице каждая медная проволока теперь будет на вес чистого золота. Отныне ты — главный помощник нашего кузнеца Нечая по точным механизмам и приборам. Понял меня?

Денис судорожно, часто закивал головой, поспешно хватаясь за тактическую отвертку на своем армейском поясе.

Максим с огромным трудом, держась за борт, выбрался из люка бронемашины на свежий воздух. На русле реки всё было окончательно кончено. Черные, дымящиеся паром полыньи постепенно, на глазах затягивало свежим ледяным саваном мартовского мороза, навсегда скрывая под собой остатки некогда грозной и безжалостной колонны машин Корпорации. Сильный ветер быстро уносил в чащу остатки порохового и химического дыма. Жители Максимова Града — ратники, женщины, старики — измученные, закопченные, но невероятно счастливые тем, что остались живы, медленно стягивались к площади детинца. Они смотрели на своего воеводу в изорванной холщовой рубахе как на сошедшего с небес громовержца. Он победил два чудовищных, невиданных войска за один день, не потеряв при этом ни одного человека во второй атаке наемников.

— Воевода Максим… — к нему тихими шагами подошел десятник Микула. Его левая рука на перевязи была испачкана в саже, но лицо светилось глубоким почтением. Он аккуратно держал в руках кусок чистой холстины, в которую бережно были завернуты уцелевшие личные вещи убитого у рва командира наемников: портативный планшет-коммуникатор, тактический нож из углеродистой стали и несколько герметичных пакетов с армейскими сухпайками. — Что с этим богатством диковинным делать прикажешь? И с повозкой железной во рву как поступить?

— Повозку, БТР, немедленно замаскировать, закидать сверху толстым слоем соснового лапника, бревнами и снегом, чтобы с лесной дороги ни один чужой глаз её не приметил, — твердо распорядился Максим, зажимая ладонью ноющее раненое плечо. — Всё стрелковое оружие наемников, автоматы и пистолеты собрать до единого ствола, тщательно очистить от нагара, смазать салом и сложить в самый глубокий, сухой погреб под церковью. Стрелять из этого оружия кому бы то ни было без моей личной команды строжайше запрещаю. Патроны к ним конечны, расстреляем пули — останутся бесполезные, тяжелые куски железа. Наша главная сила отныне — в бастионах, в чугунных пушках Нечая и в запасах нашего гранулированного пороха. Андрей!

Молодой оруженосец мгновенно, словно из-под земли, вырос рядом с воеводой.— Я здесь, воевода Максим!

— Собирай всех уцелевших старейшин и сотников в тереме. Будем детально думать, как заново перестраивать разрушенную южную стену. Весна близко, лед на реке скоро сойдет, ров наполнится водой, нам нужны подъемные мосты на цепях по новой, кулачковой схеме. Двигайся, Андрей.

Весь оставшийся день в Максимове Граде прошел в лихорадочной, тяжелой работе. Максим, несмотря на жуткую слабость во всем теле и острую боль в спине от ранения, лично чертил углем на гладких берестяных свитках детальные планы новых фортификационных узлов крепости. Он заставлял плотников кардинально менять углы наклона бревенчатых брустверов и раскатов, чтобы вражеские пули и стрелы уходили по касательной, рикошетом в землю. Денис, бывший техник грядущего века, с удивлением и профессиональным азартом обнаружил, что законы средневекового оборонного строительства под жестким руководством современного инженера превращаются в идеальную, математически точную физическую модель.

К полуночи уставший город наконец полностью затих, погрузившись во тьму. На земляных валах бастионов горели редкие дозорные факелы, ратники дремали чутким сном прямо у жерл чугунных пищалей, готовые к любому новому повороту судьбы. Максим сидел в малой горнице уцелевшей половины воеводского терема. Перед ним на толстом дубовом столе тускло горела одинокая сальная свеча, выхватывая из темноты разложенные берестяные чертежи и тот самый мертвый хроно-браслет с левого запястья утонувшего дяди Петра.

В тяжелую дубовую дверь горницы тихо, едва слышно, трижды постучали.

Максим мгновенно вздрогнул всем телом, инстинктивно потянувшись ладонью к лежащему на чертежах тяжелому монгольскому ножу.— Войди, кто там.

Тяжелая дубовая дверь плавно, без единого скрипа приоткрылась. В горницу бесшумно скользнула тонкая фигура, полностью окутанная в длинный, темный шерстяной плащ с глубоким капюшоном. Максим мгновенно напрягся, привстав со стула — он слишком хорошо помнил, как именно в таком плаще под утро к нему в мастерскую пробралась погибшая знахарка Алена с ядовитым газом. Его пальцы крепче, до побеления ногтей, сжали кованую рукоять ножа.

Гостья медленно остановилась у самого края дубового стола и изящным, плавным движением руки откинула глубокий капюшон назад.

Под капюшоном скрывалось лицо, от созерцания которого у Максима перехватило дыхание, а нож едва не выскочил из затекших пальцев на чертежи. Это было лицо погибшей Алены. Те же самые утонченные, правильные черты, те же глубокие, бездонные темные глаза, обрамленные густыми ресницами. Максим почувствовал, как внутри него всё окончательно леденеет — он ведь лично, своими руками вытаскивал её мертвый, посиневший от яда труп на настил надвратной башни!

Но присмотревшись внимательнее в тусклом свете свечи, он заметил едва уловимые, но важные отличия. Эта девушка была чуть моложе, в её чертах сквозила мягкость. В её испуганных глазах не было той ледяной, фанатичной и безжалостной решимости убийцы-оперативника Корпорации. Вместо этого в них светились первобытный, чистый человеческий испуг и глубокое, робкое любопытство к пришельцу. И её говор — когда она наконец заговорила, нарушив тишину, это был чистый, мягкий, певучий древнерусский язык, без малейшего намека на жесткий футуристический акцент погибшей шпионки.

— Не губи меня, воевода Максим, не тянись к железу, — тихо, почти шёпотом, дрожащим голосом произнесла она, робко складывая руки на своей груди. — Я Любава. Родная сестра-близнец той самой Алены, что сгинула в прошлую ночь бесовскую на твоих глазах на башне.

Максим медленно, стараясь не делать резких движений, поднялся со стула, не сводя с неё пристального взгляда. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Близнецы? Клоны Корпорации, выращенные в инкубаторах будущего и тайно внедренные в глухую суздальскую деревню тринадцатого века для тотального контроля над стратегической хроно-точкой? Или просто редкая, удивительная причуда природы?

— Зачем ты пришла ко мне ночью, Любава? — тихо, стараясь говорить мягко, спросил он, опуская нож на стол. — Жители Града теперь знают, кем на самом деле была твоя сестра Алена. Если бы тебя увидели ратники у терема, тебя могли забить камнями прямо на площади.

— Знаю я это, воевода, ведаю, оттого и шла под покровом самой глухой тьмы, — Любава смело подняла на него свои огромные глаза, и в этот самый миг Максим почувствовал, как между ними в полумраке горницы проскочила странная, едва уловимая ментальная искра. Девушка смотрела на него со смесью робкого трепета, страха и какого-то безграничного восхищения. — Алена перед самой своей смертью, когда её ратники уносили в кузницу, успела мне тайно в руку маленький сверток сунуть. Силой заставила взять. Сказала мне на ухо: «Отдай этот пергамент московиту, когда небо над Градом позеленеет. Только ему в руки отдай. Это спасет его жизнь и твою тоже».

Любава судорожно, ладонью полезла за пазуху своей грубой полотняной рубахи и достала оттуда маленький, плотно смотанный кусочек тонкого пергамента, туго перевязанный блестящей серебряной проволокой из будущего. Она несмело шагнула к столу и протянула сверток Максиму.

Их пальцы на одно короткое мгновение соприкоснулись над берестяными чертежами. Это было мимолетное касание, но Максима словно ударило легким разрядом тока. Её кожа была прохладной, нежной и пахла сушеными полевыми травами, мятой и чистым зимним ветром — запахами настоящей, живой земли, которых был полностью лишен его стерильный, мертвый технологичный мир будущего. Девушка резко, испуганно выдохнула от этого прикосновения, её бледные щеки мгновенно залил густой пунцовый румянец, и она поспешно сделала два шага назад к двери, испуганно пряча лицо в тени своего капюшона.

— Спасибо тебе, Любава, за верность, — тихо, чувствуя, как голос становится непривычно мягким и глубоким, произнес Максим, бережно забирая пергамент. — Иди спокойно в свою избу. Ничего и никого не бойся в этом городе. Отныне я беру тебя под свою личную воеводскую защиту. Ни один человек не посмеет тебя обидеть.

Девушка низко, чинно поклонилась ему, её темные глаза на один миг ярко блеснули в полумраке горницы, отражая дрожащее пламя сальной свечи. Она медленно, пятясь, отступила к открытой двери, но перед тем как сделать окончательный шаг в темноту коридора терема, обернулась и тихо, как легкий весенний ветерок, прошептала:— Береги себя, Максим воевода. Ты нужен этой земле.

Дворцовая дверь бесшумно закрылась.

Максим остался один в горнице. В прохладном воздухе комнаты еще несколько минут явственно витал тонкий, чистый аромат сушеной лесной мяты. Он медленно повернулся к столу, аккуратно раскрутил серебряную проволоку Корпорации и развернул тонкий пергаментный лист. Внутри свитка аккуратным, убористым почерком погибшей Алены было написано всего несколько строк на русском языке. Но когда Максим внимательно вчитался в них, его глаза расширились от суеверного ужаса, а по спине пробежал ледяной пот понимания.

«Макс. Наш воевода Петр перед своим бегством на реку успел отправить экстренную радиовесть не только батальону Корпорации во Владимире. Основные, гигантские силы тумена Батыя, смертельно обозленные потерей своего передового авангарда и осадной платформы, полностью повернули свой марш назад. Они приняли решение не идти на штурм Владимира. Сто тысяч коней степной орды прямо сейчас идут лавиной строго к нашему Максимову Граду. Но самое страшное и опасное — среди них движутся уцелевшие наемники группы "Запад", которые выжили при квантовом крушении первой базовой линии. Они отлично знают про твои пушки и секрет твоего гранулированного пороха. Прямо сейчас, пока ты читаешь эти строки, в лесу за рекой выставляются скрытые пограничные посты...»

Снаружи терема, внезапно прорезая глухую ночную тишину детинца, раздался дикий, захлебывающийся и протяжный крик часового на южной башне бастиона, который мгновенно, страшно оборвался глухим стуком упавшего на деревянный настил человеческого тела.

Следом за этим криком над стенами острога с шипением взвилась первая огненная монгольская стрела, а из кромешной темноты леса за рекой послышался нарастающий, зловещий и глухой гул тысяч конских копыт. Враг подошел абсолютно бесшумно под прикрытием метели и с ходу пошел на генеральный штурм без всякого предупреждения. Вторая армия кочевников и дезертиров шла стирать Максимов Град с лица земли.

Глава 15

Свиток Алены выпал из онемевших пальцев Максима на дубовую столешницу, но его скупые, страшные строки уже намертво отпечатались в памяти, вытесняя любые другие мысли. Сто тысяч коней степной орды. Весь основной тумен хана Батыя, усиленный уцелевшими во временном коллапсе наемниками Корпорации, повернул свой марш вспять, ломая историческую хронологию ради одной-единственной цели — полностью, до последнего камня стереть с лица земли Максимов Град. Хрононавты-ренегаты, брошенные своим веком, жаждали мести и отлично понимали: если не уничтожить инженера прямо сейчас, его чертежи, чугунные пушки и гранулированный порох изменят карту средневекового мира до неузнаваемости.

— Воевода! Посад! Посад полыхает, татары вал обложили! — дикий, сорванный крик Андрюшки, ворвавшегося в горницу без стука, заставил Максима очнуться.

Инженер вылетел на высокое деревянное крыльцо терема, на ходу затягивая кожаный ремень с тяжелым монгольским ножом. В лицо с размаху ударил ледяной, ревущий ночной ветер, насквозь пропитанный едким запахом свежей гари и серы. Вся южная сторона ночного неба уже полыхала зловещим багровым цветом — сухие деревянные избы посада, вынесенные за пределы основных оборонительных валов, горели как огромные костры. На фоне этого бушующего, ревущего пламени, как призраки из преисподней, отчетливо виднелись черные, стремительные силуэты сотен всадников, летящих к частоколу.

— В всполошный набат бить не переставая! На валы всех! — во всё горло заорал Максим, перепрыгивая через три ступени крыльца прямо в подтаявший мартовский снег. — Микула! Нечай! Дружину к южному бастиону веди!

Тяжелые, рваные и яростные удары крепостного колокола разорвали ночную тишину. Максимов Град оживал мгновенно, превращаясь в растревоженный, злой шершневый улей. Из темных изб на площадь выскакивали ратники, на ходу затягивая ремни кольчужных рубах и поправляя шлемы. Женщины и подростки, выстроившись цепочкой, тащили из колодцев тяжелые кадушки с водой, а подмастерья Нечая волокли к бойницам деревянные ящики, доверху набитые снарядами и запасами пороха.

На верхнем настиле южного бастиона Максима встретил десятник Микула. Старый воин тяжело, прерывисто дышал, его лицо под железным шишаком было полностью серым от летящего пепла, но в глазах горела глухая, упрямая и злая решимость обреченного.

— Воевода Максим, поганые без единого огня шли, вплотную подкрались под прикрытием метели! — крикнул Микула, силой перекрывая гул бушующего пожара и ржание коней внизу. — Своих коней они у речной луки бросили, пешком к нашему рву прут! И стреляют ведь не из луков… Глянь туда, в темноту оврага!

Максим плотно прильнул лицом к узкой щели между коваными дубовыми бревнами бруствера. Из темноты леса, окружавшего горящие избы посада, то и дело с сухим, хлестким треском вырывались короткие, злые вспышки, за которыми следовал раскатистый, резкий грохот. Это были не арбалеты и не татарские самострелы. Уцелевшие наемники Корпорации, смешавшись со степными штурмовыми отрядами, вели плотный, прицельный огонь из уцелевших автоматических винтовок и карабинов. Современные пули с противным, визгливым свистом впивались в столетние дубовые плахи, выбивая из них крупные щепки. Два ратника, стоявших всего в трех шагах правее Максима, с глухими, короткими стонами осели на деревянный настил — пули калибра 5,56-мм прошивали примитивные железные кольчуги и шлемы, как гнилую холстину.

«Они грамотно подавляют нашу огневую силу по всем правилам тактики, — мгновенно, холодным умом оценил ситуацию Максим. — Не дают нашим лучникам и пищальникам даже высунуться из бойниц, пока монгольская пехота тащит штурмовые лестницы под прикрытием тяжелых щитов».

— Нечай! — позвал Максим кузнеца, который как раз поднимался на ярус башни, волоча за собой тяжелый короб с порохом. — Где Денис? Где приборы от разбитого БТР?

— Тут я, воевода! — из темноты лестничного пролета выскочил бледный, запыхавшийся техник будущего. В его руках был зажат разобранный блок ночного видения и тяжелый аккумулятор, соединенный проводами с массивной медной линзой. — Я успел снять инфракрасный прожектор и оптику с командирской турели! Но у нас нет креплений, чтобы поставить это на пушки!

— И не надо, — Максим перехватил блок из рук Дениса. — Слушай мою команду. Нам нужно ослепить их снайперов. Нечай, тащите к угловой бойнице самую большую жаровню с древесным углем. Засыпьте туда два фунта чистой серы и извести, что мы готовили для привала. Денис, подключай батарею напрямую к прожектору, выводи излучатель на максимальный спектр и направь луч строго на опушку, где вспыхивают выстрелы!

— Но Максим Александрович, без фильтра этот прожектор выдаст просто мощный поток невидимого излучения, мы сами ничего не увидим! — возразил Денис.

— Зато их приборы ночного видения и тепловизоры увидят! — жестко отрезал Максим. — Если они используют оптику из двадцать первого века в полных сумерках, наш прожектор выжжет им матрицы и ослепит электронные шторки снайперских прицелов. Они ослепнут на несколько минут! Нам хватит, чтобы развернуть пищали!

Через тридцать секунд Денис, хрипя от напряжения, замкнул контакты на клеммах аккумулятора. Невидимый глазом, но колоссальный по мощности поток инфракрасного излучения ударил со стены острога прямо по лесной опушке.

Результат проявился незамедлительно. В темноте леса раздались дикие, яростные крики на английском и русском языках. Снайперы Корпорации, чьи прицелы мгновенно «засветились» от колоссальной перегрузки матриц, срывали с головы шлемы с тепловизорами, катаясь по снегу и зажимая глаза руками. Автоматический огонь по стенам резко прекратился, сменившись беспорядочной, слепой стрельбой в небо.

— Пищали к бою! — зычно скомандовал Максим. — Нечай, пли по штурмовым порядкам у подножия вала!

Две бронзовые пушки, отлитые кузнецом по чертежам Максима, плавно довернули свои тяжелые жерла вниз, в сторону рва. Подмастерья поднесли горящие фитили к затравочным отверстиям.

ГРАХ-Х-Х! ГРАХ-Х-Х!

Острог содрогнулся от двойного залпа. Плотные облака белого порохового дыма заволокли южную стену. Тяжелая чугунная картечь, смешанная с колотыми речными камнями, веером прошлась по плотным рядам монгольских штурмовиков, которые уже спускали лестницы в ров. Крики боли и ужаса взлетели над полем боя — средневековая пехота Батыя никогда не сталкивалась с картечным огнем такой плотности. Передние ряды нападавших были буквально скошены железным ураганом.

Оборона детинца заработала как отлаженные часы. Ратники, почувствовав, что враг дрогнул, приободрились и начали засыпать ров тучами обычных стрел и сулиц.

Максим устало оперся о бруствер, переводя дух. Раненное плечо пульсировало тупой болью, кровь снова просачивалась сквозь свежую повязку. Он бросил быстрый взгляд вниз, во двор крепости.

Там, у подножия церкви, в тусклом свете пожаров стояла Любава. На ней больше не было плаща — лишь простая холщовая рубаха. Она помогала градским женщинам перевязывать раненых, которых сносили со стен. В какой-то момент, словно почувствовав его взгляд, девушка подняла голову. Их глаза встретились сквозь пелену дыма и искр. Любава робко, но ободряюще улыбнулась ему. Этот робкий взгляд сказал Максиму, что посреди бушующей войны у него появилось то, ради чего стоит держаться за эту суровую средневековую землю. Он пообещал себе, что выживет и сохранит этот город ради неё.

Но расслабляться было рано.

— Воевода! Глянь на восток! — Андрюшка, стоявший на угловой вышке, испуганно закричал, указывая рукой в сторону глухих болот за рекой:— Там… там конница их главная пошла в обход! Они ров обходят по старой плотине бобровой!

Максим вскинул тактический бинокль, который забрал у пленного командира. Его сердце пропустило удар.

Пока пехота Корпорации и монголы отвлекали их штурмом с юга, тяжелая кавалерия нукеров — почти пять тысяч отборных всадников в железных латах — на бешеной скорости обходила острог с тыла, двигаясь по узкой, обледенелой гряде между непроходимыми зимними болотами. Острог не имел с той стороны тяжелых пушек — вал там считался неприступным из-за естественных топей.

Но самое страшное Максим увидел в голове конного клина.

Впереди монгольских всадников, задавая темп и уверенно прокладывая дорогу по ненадежному насту болотной гряды, на огромном вороном коне летел человек в богатом воеводском доспехе и знакомом куньем плаще. Его шлем был сбит, и лунный свет отчетливо заливал его лицо.

Это был воевода Петр. Его дядя, которого Максим лично заблокировал в полыни и который, как он считал, ушел на дно реки под тяжестью своих лат.

Петр выжил. На его левой руке, вцепившейся в поводья, всё ещё тускло горел зеленый экран хроно-браслета, который Максим не успел снять. Дядя Петр обошел полынью по нижнему течению, выбрался на берег и теперь вел врагов в самую уязвимую, незащищенную точку города. В руках у воеводы-предателя была зажата тяжелая, длинная инженерная мина направленного действия кумулятивного типа, которую он, очевидно, припрятал в своем тайнике в лесу. Одного взрыва этого заряда хватит, чтобы полностью разнести тонкий восточный частокол детинца и впустить конный клин Батыя прямо в тыл обороны.

Глава 16

Тяжёлый конный клин Батыя, ведомый уцелевшим Петром, приближался к восточному частоколу со скоростью лавины. Пять тысяч отборных всадников двигались по узкой обледенелой болотной гряде практически бесшумно, если не считать глухого, нарастающего гула сотен копыт по замёрзшему грунту.

Времени на то, чтобы перетащить тяжелые пушки Нечая с южной стены на восточный вал, физически не оставалось. Перепад высот и бревенчатые перекрытия заставили бы ратников возиться не менее часа. А кумулятивная мина Корпорации в руках Петра была способна разнести восточные створы за секунду.