Квантовая погрешность Батыя

Хан указал плетью на толстую восковую свечу, установленную в бронзовом подсвечнике. Она уже сгорела на четверть. Максим посмотрел на планшет, потом на холодные лица монгольских гвардейцев у дверей, и внутри него всё окончательно похолодело. Хронодезертиры объединились со степью. Если он откажется — его ждет мучительная, долгая смерть. Если уступит давлению, найдет способ запитать планшет и включит прибор — монгольская армия получит тактические цифровые карты Суздальской земли, данные спутниковой съемки, схемы укрепрайонов и оборонительных рубежей городов, что позволит им стереть Северо-Восточную Русь с лица земли за считанные недели, полностью уничтожив зарождающуюся цивилизацию и навсегда изменив ход мировой истории.

Но самым страшным было то, что Максим увидел, когда присмотрелся к левому углу магниевого корпуса Toughbook. На защитной крышке армейского гаджета промышленным лазером была выжжена знакомая, родная эмблема НИИ Химфизики и инвентарный номер, нанесенный его собственным почерком на наклейке: «НИИ-ХФ-2026-09». Это был его личный лабораторный планшет, который оставался лежать на его рабочем столе в Москве в тот самый день, когда его утянуло в аномалию. Круг замкнулся. За его спиной шла игра, ставки в которой были выше, чем жизнь всей этой эпохи.

Глава 7

Толстая восковая свеча у очага таяла с тихим, едва слышным шипением, роняя тяжелые, полупрозрачные капли на дорогой ковер. Каждая такая капля приближала Максима к моменту, когда нукеры темника достанут свои короткие ножи для снятия кожи. Жар от бронзового очага бил в лицо, но руки и ноги инженера оставались ледяными от подступающего страха. Он сидел на коленях перед низким резным столиком, на котором лежал матово-зеленый корпус его собственного планшета Panasonic Toughbook, и лихорадочно перебирал в голове скудные варианты действий.

Монгольский темник, командовавший передовым крылом армии Батыя, не сводил с него хищного, немигающего взгляда. Он медленно поглаживал пальцами рукоять тяжелой сабли, и в этом жесте сквозило абсолютное, привычное к безнаказанности превосходство степного владыки. Двое гвардейцев-тургаутов, застывших у входа в юрту с обнаженными клинками, походили на каменные изваяния, но Максим знал: стоит ему сделать одно резкое, необдуманное движение — и эта сталь мгновенно перерубит ему сухожилия.

— Время течет, как вода в ручье, мастер молний, — гортанно, с тяжелым нажимом произнес темник, указывая плетью на оплывающий воск. — Дух черного стекла всё еще спит. Мое терпение не безгранично. Коли не оживишь его до того, как фитиль утонет в сале, я отдам тебя палачам. Они мастера своего дела, умеют резать так, что человек три дня кричит, прежде чем дух испустит.

— Дух стекла требует правильной силы, великий хан, — Максим заставил свой голос звучать ровно, хотя в горле пересохло, а сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Он осторожно потянул на себя провода, идущие от самодельной батареи из медных монет и кумыса. — Твои люди налили кислую жидкость, но монеты старые, в них мало чистой меди, а налет ржавчины гасит силу молнии. Контакты слабые. Нужно зачистить металл ножом, иначе дух ослепнет и умрет навсегда.

Темник коротко, пренебрежительно кивнул одному из стражей. Тот сделал шаг вперед, перехватил свой длинный боевой нож за лезвие и протянул Максиму рукоятью вперед. Нукер ухмылялся — он не видел угрозы в связанном, измученном чужеземце.

Максим взял нож. Пальцы, стянутые на запястьях сыромятным ремнем, слушались плохо, но инженерный расчет уже выстраивал в его голове безумную, смертельно опасную схему спасения. Литий-графеновый накопитель Toughbook, собранный в лаборатории 2026 года под его собственным руководством, обладал колоссальной, аномальной плотностью энергии. Они с отцом разрабатывали его для работы в экстремальных условиях Арктики, увеличив емкость ячеек в пять раз по сравнению с гражданскими аналогами. Но у этой медали была обратная сторона: при повреждении внутренней полимерной перегородки и коротком замыкании такой аккумулятор превращался в мощнейший зажигательный снаряд, способный прожечь даже титановую пластину.

Максим сделал вид, что зачищает ножом края медных монет, а сам незаметно, под прикрытием широкого рукава своей изорванной синей куртки, подсунул острие ножа под нижнюю защитную крышку планшета — туда, где под магниевой пластиной располагался сервисный разъем литиевого блока.

«Если я ошибусь на миллиметр — мне самому оторвет пальцы, а раскаленный литий выжжет глаза», — пронеслась в голове ледяная мысль. Но выбора не было. Между долгой смертью под ножами палачей и мгновенным взрывом инженер без колебаний выбирал взрыв.

Максим зажмурился на долю секунды, вспоминая внутреннюю архитектуру платы, а затем с силой вогнал узкое стальное лезвие средневекового ножа прямо вглубь аккумуляторного отсека, закорачивая плюсовую шину на массу.

Тонкий писк, переходящий в ультразвуковой свист, мгновенно разорвал тишину юрты.

Внутри корпуса планшета что-то хрустнуло. Индикатор заряда на уцелевшей боковой панели вспыхнул ядовито-фиолетовым светом, а сквозь вентиляционные решетки радиатора с шипением повалил густой, едкий, удушливый белый дым. Химическая реакция пошла по нарастающей, литий быстро закипал внутри герметичной капсулы, выделяя колоссальный объем газов.

— Шайтан! — взревел темник, инстинктивно отпрянув назад и хватаясь за саблю. — Что ты сделал, несчастный?!

— Ложись! — зачем-то заорал Максим со всей дури своего испуганного горла, разрывая остатки сыромятных ремней на ногах и рыбкой бросаясь в сторону, за тяжелый, окованный кованым железом дубовый сундук с ханской казной, который стоял у левой стены юрты.

БА-БАБАХ-Х-Х!

Оглушительный и невероятно мощный взрыв потряс ставку темника. Магниевый корпус Toughbook не выдержал внутреннего давления газов и разлетелся на сотни мелких, раскаленных, бритвенно-острых осколков. Облако горящего, жидкого лития, чья температура горения превышала две тысячи градусов, веером ударило во все стороны. Взрывная волна мгновенно разнесла в щепки резной столик, а раскаленные брызги металла щедро посекли стоявших рядом гвардейцев-тургаутов. Тонкий шелк персидских ковров и сухой войлок стен юрты вспыхнули в секунду, как сухая солома в печи. Внутри помещения воцарился полыхающий ад, заполненный удушливой химической гарью, от которой мгновенно перехватывало дыхание.

Максим не стал ждать, пока дым рассеется, а монголы придут в себя. Пользуясь паникой, криками раненых стражей и полной темнотой, воцарившейся из-за черного дыма, он вскочил на ноги. Сыромятный ремень на запястьях обгорел от вспышки лития, и Максим с треском разорвал его, освобождая руки. Пригнувшись к самому полу, где еще оставалась узкая прослойка чистого воздуха, он рванул ножом прочную шерстяную ткань задней стены полыхающей юрты и вывалился наружу, прямо в сугроб.

В лагере монгольского тумена царил неописуемый, первобытный хаос. Взрыв в ставке самого темника, сопровождаемый столбом фиолетового пламени и густым дымом, поднял на ноги тысячи воинов. Повсюду выли потревоженные псы, гортанно кричали десятники и сотники, пытаясь выстроить людей в боевые порядки, воины метались между кострами с обнаженными саблями, думая, что на лагерь совершена внезапная ночная вылазка русов. Но главное — от резкого звука взрыва и незнакомого, резкого запаха химической гари в панике заржали и начали рваться с привязей сотни боевых коней на ближней коновязи.

Максим, не разбирая дороги, тяжело дыша и проваливаясь по пояс в глубокий наст, бросился в сторону конских загонов. Его ярко-синяя куртка из будущего была полностью измазана жирной сажей и грязью, так что в темноте ночи он мало отличался от обычного перепуганного погонщика-пленника. Силы были на исходе, раненое плечо разрывалось от боли при каждом шаге, но адреналин гнал его вперед.

Он подлетел к рослому, коренастому степному коню, который отчаянно бился на привязи, перерезал ножом толстый кожаный недоуздок и, улучив момент, когда животное опустило голову, подтянулся на руках и прыгнул на его неоседланную, широкую спину.

— Но-о, родимый! Пошел! — отчаянно закричал Максим, изо всей силы сжав бока лошади ногами и вцепившись пальцами в жесткую гриву.

Конь, обезумевший от страха и запаха дыма, взвился на дыбы, едва не сбросив седока, а затем бешеным галопом понесся прочь из полыхающего лагеря, сметая легкие плетеные загоны и устремляясь прямо в темноту бескрайней зимней степи. Наперерез им из-за соседней юрты с криками выскочили двое дозорных нукеров на лошадях. Один из них, мгновенно сориентировавшись, успел вскинуть свой короткий сложный лук.

Сухой, хлёсткий щелчок тетивы.

Тяжелая степная стрела с присвистом пробила правый рукав куртки Максима, лишь чудом не задев предплечье и выдрав кусок утеплителя. Максим инстинктивно прижался всем телом к горячей шее коня, молясь только об одном — чтобы животное не споткнулось на обледенелой корке наста и не сломало ноги.

Погоня не заставила себя ждать. Сзади, с каждой секундой нарастая, донесся тяжелый топот десятков копыт, улюлюканье и свист. Монголы славились своей феноменальной способностью организовывать преследование за считанные мгновения. За беглецом в ночь устремилась целая сотня лазутчиков-меркитов. Они шли по его следу, как гончие псы, постепенно обходя с флангов и неуклонно выдавливая Максима к широкому руслу замерзшей реки — той самой, за которой в нескольких километрах высились спасительные дубовые стены суздальского острога.

Конь Максима тяжело, прерывисто хрипел, из его раздувающихся ноздрей вырывались густые клубы белого пара, суставы и мышцы работали на пределе. Наконец, копыта коня с жутким скрежетом вылетели на голый, очищенный ветром лед реки. Луна, вынырнувшая из-за туч, ярко осветила это бескрайнее белое пространство. Максим понимал, что на этом идеальном зеркале льда он превратился в безупречную открытую мишень для степных лучников.

Свист. Свист. Сухой треск.

Монгольские стрелы веером ложились вокруг него, с треском рикошетя от прочного льда и улетая в темноту. Максим на секунду обернулся: передовой отряд погони был уже в каких-то сорока шагах, их кони шли плотным, тяжелым клином. Скуластые, обветренные лица всадников были отчетливо видны в холодном лунном свете. Внезапно обострившийся слух Максима уловил странную, пугающую деталь — лед под копытами его собственного коня начал издавать не глухой, плотный стук, а тонкий, вибрирующий, переходящий в звон гул.

«Здесь же речная быстрина! — мгновенно пронеслось в его мозгу, подстегнутом опасностью. — Течение подмывает ледовый панцирь изнутри, делая его тонким, как стекло. Вес одной лошади он еще держит на скорости, но если на этот участок выскочит плотная масса кавалерии…»

Максим принял безумное, самоубийственное решение. Вместо того, чтобы бежать по прямой к спасительному противоположному берегу, он резко натянул левый повод, заставляя коня заложить крутую опасную дугу и пойти вдоль русла, прямо над самым глубоким и стремительным местом речного течения.

Монгольский сотник, шедший во главе погони, победно, дико закричал, решив, что чужеземец растерялся, запаниковал и сам загоняет себя в тупик. Сводная сотня нукеров плотным, тяжелым клином вылетела на лед вслед за ним, срезая угол по кратчайшей траектории. Почти сорок тонн живого веса, коней и доспехов одновременно, с ходу обрушились на хрупкое, истонченное течением ледяное зеркало над самой стремниной.

Раздался звук, который Максим не забудет до конца своих дней. Глухой, раскатистый, похожий на подземный тектонический взрыв, стон рвущейся ледяной тверди.

В одно мгновение гладкая белая поверхность реки покрылась сетью глубоких, дымящихся черной водой трещин. Передние ряды монгольских всадников даже не успели понять, что произошло, и натянуть поводья. Лед под ними просто исчез, развалившись на огромные, переворачивающиеся льдины. Кони и люди с дикими, захлебывающимися криками и ужасным ржанием рухнули в ледяную, черную воду быстрины. Тяжелые кожаные дохи и чешуйчатые доспехи мгновенно намокали, превращаясь в свинцовые гири, которые тянули воинов на дно, а бурное зимнее течение безжалостно затягивало их под уцелевший ледовый панцирь ниже по реке.

Конь Максима, шедший на самой кромке излома, потерял опору — задние ноги животного провалились в бурлящую кашу. Конь отчаянно, смертно забил передними копытами по твердому насту, выкарабкиваясь на прочный лед берега. Максима от этого рывка с силой выбросило из седла. Он сильно ударился спиной о прибрежный валун, в глазах потемнело, но он успел перекатиться дальше, на сухой глубокий снег, тяжело и хрипло дыша.

Погоня была ликвидирована силами самой природы. Из огромной, дымящейся паром полыньи посреди реки доносились лишь редкие, затихающие крики и хрипы тонущих животных.

Максим медленно поднялся на ноги, шатаясь от дикой усталости и пронизывающего холода. Одежда ниже пояса полностью промокла и на лютом мартовском морозе начала мгновенно покрываться звенящей ледяной коркой, сковывая движения. До стен острога оставалось пройти не более одной версты сквозь ночной лес.

Он побрел по глубокому снегу, опираясь на подобранную монгольскую стрелу вместо трости и стуча зубами от холода. В его голове, заглушая боль, крутилась только одна мысль: «Кто прислал то сообщение на планшет перед взрывом? Хакер из будущего? Моя мать? Или отец всё еще жив и контролирует остатки систем Корпорации?»

Через полчаса из утреннего серого тумана выросли ставшие родными, обновленные им деревянные стены крепости. На угловых башнях тускло горели факелы, окрашивая бревна в багровые тона.

— Эй! На стенах! Свои! — из последних сил, срывая застуженное горло, закричал Максим, выходя на открытую лесную просеку перед рвом. — Я Максим, мастер ваш! Открывайте калитку!

На крепостной стене мгновенно засуетились, послышались крики стражи. Вспыхнули новые факелы, выхватывая его фигуру из темноты. Через минуту тяжелая кованая решетка-герса, которую он сам чинил на штырях, со скрежетом поползла вверх. Из открывшейся калитки выбежал отряд ратников во главе с десятником Микулой.

— Живой! Живой, кормилец наш! — ахнул Микула, подбегая к нему в глубоком снегу и бережно подхватывая под левую руку. — А мы думали, что тебя черти унесли прямо из кузнечного оврага или немцы выкрали! Искали повсюду, весь детинец перевернули!

Максим поднял глаза на крыльцо терема, куда как раз выходил воевода Петр. Тот стоял неподвижно, держа правую руку на рукояти своего тяжелого меча. Его лицо, до мельчайших черт повторявшее лицо отца Максима, было абсолютно непроницаемо и холодно, как гранитная глыба на дне реки.

— Воевода Петр… — прохрипел Максим, глядя ему прямо в глаза сквозь частокол ратников. — Зачем ты сдал меня татарам в конюшне? Зачем твои люди оглушили меня со спины, когда я варил порох для твоего города?!

Микула удивленно замер на месте, его рука на плече Максима дрогнула. Ратники дружины растерянно переглянулись, переводя взгляд со своего нового мастера на законного командира острога. Воевода медленно, чеканя каждый шаг коваными сапогами, сошел по ступеням крыльца. На его губах играла едва заметная усмешка, не предвещающая ничего хорошего. Он обернулся к замершей толпе ратников и громко, на весь детинец, произнес:

— Видите, братья и люди русские? Я же говорил вам, что этот пришелец связан с силами нечистыми. Его ночью унесли бесы в степь, в самое логово нехристей, а теперь он вернулся из стана Батыя цел и невредим, без единой царапины. На нем лица нет, глаза безумные, а одежа его пахнет серой, адским огнем и бесовским дымом! Он пришел к нам обратно, чтобы открыть ворота изнутри, когда тумен подойдет! Он продал наш христианский город поганым татарам, чтобы спасти свою собственную шкуру! Тевтонские рыцари с крестами были лишь началом его коварства и колдовства!

Ратники во дворе испуганно, глухо загудели, выставляя вперед наконечники копий и рогатины. Микула медленно, с ужасом отшатнулся от Максима, его лицо побледнело от растерянности и суеверного страха перед «чернокнижником».

— Воевода Петр, ты лжешь! Это чистая, наглая ложь! — закричал Максим, пытаясь сделать шаг вперед, но скованные браслетами руки не позволяли дотянуться до кармана, где лежал блокнот комтура. — Посмотрите на его терем! У него под крышей висит камера наблюдения! Он сам из будущего, он работает на Корпорацию, на людей, которые натравили на нас Батыя! Он сдал меня, чтобы я не сварил порох!

Но ратники лишь испуганно крестились, пятясь от него. Для этих средневековых людей слова Максима о «камерах», «Корпорациях» и «будущем» звучали словами то ли дурачка, юродивого, то ли наговором колдуна, пытающегося спасти свою шкуру. Петр довольно ухмыльнулся и махнул рукой своим личным телохранителям.

— Заткните ему пасть, — ледяным, не терпящим возражений тоном оборвал воевода Петр. — Заковать этого выродка в кандалы. В настоящие, железные кандалы, чтобы и пальцем двинуть не мог. А на самой утренней заре — сжечь его живьем на костре посреди двора как чернокнижника, предателя и лазутчика поганых. Земля наша суздальская не потерпит этой гнили и ереси.

Тяжелый, внезапный удар кованым металлическим сапогом одного из дружинников в живот сбил Максима с ног. Из легких вылетел весь воздух, он со стоном повалился в ледяную грязь двора, теряя ориентацию. Его снова грубо заломили назад, заковывая запястья. Но когда его, волоча ногами по снегу, тащили к темному входу в поруб, Максим успел заметить то, чего не видели погруженные в панику ратники: воевода Петр незаметно, воровато достал из-под своего дорогого мехового плаща маленькую, матово-черную портативную рацию Motorola XXI века, быстро поднес ее к губам и тихо, на чистом английском языке произнес в микрофон:

— Объект «Инженер» под полным контролем. Ликвидация через сожжение назначена на 06:00 местного времени. Начинайте вторую фазу штурма квадрата. Выдвигайте тумен Батыя к южному валу. Конец связи.

Глава 8

Сырая, промёрзлая земля нижнего поруба казалась настоящей ледяной могилой, из которой уже не было возврата в живой мир. На этот раз воевода Петр не поскупился ни на стражу, ни на железо: Максима заковали в настоящие крепостные кандалы — грубые, тяжелые, намертво стягивающие лодыжки и запястья толстыми коваными обручами. Каждое, даже самое мелкое движение отзывалось зловещим звоном цепей и резкой, обжигающей болью в стертой до крови коже. В темноте глубокой ямы пахло старой плесенью, ледяной сыростью и мокрой гнилой соломой, на которой до него, возможно, умирал не один десяток узников.

На рассвете его должны были сжечь на костре посреди двора детинца. Максим сидел впотьмах, бессильно привалившись спиной к вертикальным бревенчатым плахам обшивки, и лихорадочно, на пределе сил, думал. Время утекало сквозь пальцы, как сухой речной песок. Портативная рация, скрытая под дорогим меховым корзном воеводы, чистая английская речь без малейшего акцента, купольная камера на бревенчатой стене терема… Воевода Петр не просто знал о существовании будущего — он был активной, мыслящей частью этого заговора. Или, что казалось Максиму еще более страшным и изощренным, им искусно манипулировали из его родного 2026 года, используя пугающее, абсолютное генетическое сходство с Александром Владимировичем.

«Если они хотят сжечь меня как колдуна и предателя перед всей ратью, значит, они панически боятся моих знаний, — рассуждал Максим, пытаясь унять дрожь во всем теле. — Им нужно убрать свидетеля, который своим вмешательством ломает запланированный, просчитанный Корпорацией ход истории».

Сверху, сквозь толщу земляного потолка и щели в дубовом настиле поруба, доносился тяжелый, монотонный и ритмичный стук топоров. Плотники уже собирали эшафот, таскали дрова. Город под руководством воеводы- изменника тщательно готовился к показательной казни своего недавнего спасителя.

Вдруг далеко над головой тихо, едва слышно заскрипел железный засов. Максим внутренне подобрался, напряг мышцы и затих, готовый к новому удару или приходу палачей. Тяжелая дубовая дверь приоткрылась, и в поруб бесшумно, словно тень, скользнула высокая фигура. Смоляного факела в руках вошедшего не было, но тусклый, серый свет занимающегося мартовского утра выхватил из темноты кольчужную рубаху и знакомый конический шлем.

Это был молодой ратник, парень-оруженосец, который вместе с Микулой отбивал купеческую телегу на лесной просеке. На вид парню было не больше девятнадцати лет. В его правой руке тускло блестел обнаженный боевой нож, а глаза испуганно и дико бегали по сторонам.

— Не шуми, московит, Христа ради, молчи, — едва слышно шепнул парень, быстро опускаясь перед Максимом на корточки в гнилую солому. — Я Андрюшка. Сын десятника Микулы.

— Пришел зарезать меня до того, как подведут к костру? — хрипло, со свистом спросил Максим, демонстративно звеня тяжелыми цепями. — Воевода Петр послал своего верного отрока, чтобы не орал лишнего на площади?

— Да тише ты, окаянный! — Андрюшка испуганно оглянулся на приоткрытую дверь, сжимая рукоять ножа до белизны в суставах. — Отец мой, Микула, не верит, что ты татарский лазутчик и предал нас. Он твердо помнит, как ты его от верной смерти под саблей уберег, помнит, как ты ворот на надвратной башне по штырям исправил за одну ночь. Но воевода наш будто умом повредился, бесы в него вселились. Орет на ратников, ногами топает, стращает всех карой небесной и костром. А часок назад я у его терема в тенях терся… и видел чудо страшное, богомерзкое. Воевода из-под плаща коробочку черную достал, и из нее голос утробный, нечеловеческий, лаял на чужом, непонятном языке, аки пес цепной. Петр коробочке этой кланялся, аки идолу, и говорил в нее, что тебя к утру изведет, а город татарам отворит, когда время придет.

Максим рванулся вперед, насколько позволила тяжелая цепь, впиваясь взглядом в лицо парня:— Андрюшка, слушай меня сейчас внимательно, от этого зависят ваши жизни! Твой воевода Петр предал вас всех, весь острог от стариков до младенцев. Тот голос из черной коробки — это приказы его хозяев из грядущего. Настоящие монголы Батыя уже идут сюда, они окружают город. Если меня сожгут на рассвете, вы не удержите стены и валы. У Батыя тысячи воинов, тяжелые стенобитные машины, а у Петра — четкий приказ уничтожить эту крепость до основания, чтобы переписать историю.

Молодой ратник побледнел как полотно, его рука с ножом заметно задрожала, а из-под шлема покатилась капля пота.— Но как мне против воеводы законного пойти? Он же крест нам всем целовал в соборе, он наш вождь и заступник перед Богом! Старшая дружина его послушает, а не меня, недоросля зеленого. Нас самих на копья поднимут за измену.

— Тебе и не нужно идти против него с ножом в одиночку, — быстро, страстно зашептал Максим, чувствуя, как внутри него с новой силой разгорается азарт борца за выживание. — Мне нужно, чтобы ты передал кузнецу Нечаю одну вещь. Срочно. У вас в оружейном амбаре у восточной стены лежат три старых, сломанных станковых арбалета — тяжелые пороки-самострелы, у которых от сырости полностью сгнили деревянные рога-плечи. Нечай их выбросить хотел на металлолом. Дай мне кусок бересты и уголь из очага. Живо!

Андрюшка заколебался, переводя взгляд с кандалов Максима на дверь, но первобытный страх перед «черной коробочкой» воеводы и верность отцу оказались сильнее слепого повиновения. Он судорожно вытащил из-за пазухи чистый свиток бересты, который носил для записей градского тиуна, и протянул Максиму вместе с тонким кусочком обгорелого древесного угля.

Максим, превозмогая острую боль в затекших, распухших от кандалов пальцах, начал быстро, уверенно чертить на бересте детальное изображение хитроумного механического устройства со всеми точными размерами. Геометрия, законы сопротивления материалов, чистая кинематика двадцать первого века ложились на древнюю берестяную кору.

— Смотри сюда и запоминай, что скажешь Нечаю, — шептал Максим, показывая парню рисунок под слабым лучом света. — Это начертание метательной машины, но не простой, какую они знают. Здесь плечи не деревянные, кои лопаются на морозе, а наборные, сделанные из тонких, упругих кованых стальных полос, положенных одна на другую, как слоеный пирог. И главное — пусковой ворот должен иметь не круглую форму, а форму кружала со смещенной осью и неровным краем. Сделайте блок кружала переменного радиуса. Когда ратники будут натягивать ворот, усилие будет распределяться ровно, а при спуске скорость рывка тетивы увеличится в три раза! Дальность стрельбы тяжелым гарпуном возрастет до двух сотен саженей. Ваш обычный порок бьет от силы на сто. Понимаешь?! Вы сожжете их осадные машины до того, как они успеют подойти к нашему рву! Отдай этот чертеж Нечаю прямо сейчас. Скажи, что это моя предсмертная воля. Если он настоящий мастер — он поймет этот рисунок за пять минут. Беги!

Андрюшка выхватил исписанную бересту, бережно спрятал её за пазуху кольчуги и решительно кивнул:— Сделаю, мастер… Господи, помоги нам не сгинуть.